- -
- 100%
- +
— Проходи и садись, — сказал Орвил, открывая дверь своего кабинета.
Джек остановился на пороге, пораженный сдержанной роскошью обстановки. Мебелью благородных темных тонов, высоко подвешенными бронзовыми светильниками, светло-кофейного цвета обоями. Шторами, спускавшимися фестонами с высоких окон, бежево-шоколадным ковром на полу.
— Куда садиться?
— За мой стол.
— На королевский трон? — невесело пошутил Джек.
В холле слуги, хотя и посмотрели на него с удивлением, (таких гостей Орвил в дом еще не приводил) разумеется, вели себя как обычно. Джерри был в школе и ничего не знал об этой необычной встрече. Только Френсин, возможно, узнала бы Джека, если бы увидела, но она была занята работой в глубине многочисленных комнат. На большом письменном столе лежали бумаги, исписанные аккуратным почерком Орвила, и чистые листы.
— Это мои показания. Прочитай.
— Когда ты успел?
— Ночью. Хорошо, что меня зацепило не с правой, а с левой стороны.
— Сильно болит?
— Не очень.
Пока Джек читал, Орвил думал о том, что многие важные, ценные, полные истины мысли приходят на ум именно ночью, когда чаще всего и рождается откровение. Он мог понять, почему в эту пору поэтам легче писать стихи. Отчего, просыпаясь, творцы бросаются к бумаге и чернильнице с пером. Они знают, что при свете дня слова, что пришли к ним во тьме, исчезнут, растают в памяти без следа. Ночь была временем, когда разум сливается с чувствами, с душой и сердцем. Орвил подумал о серебристо-белой таинственно-яркой луне, этом ночном светильнике, неизвестно зачем подвешенном над землей. Наверное, она вдохновляла, но, как и трепетные звезды в неизмеримых безднах вселенского мрака, не давала ответов ни на какие вопросы.
— Да, складно. Так все и было. Разве кроме того, что я не видел, как Гейл в тебя стреляла, а ты написал, что это произошло при мне.
— Так будет проще.
— Конечно. Я ни разу не встречал полицейского, которому не стоило бы соврать. А что должен сделать я?
— Написать свои показания, то есть описать то же самое, только со своей точки зрения и другими словами.
— Боюсь, таких слов в полиции не захотят услышать, — усмехнулся Джек и признался: — Для меня это непростая задача, Орвил. Это не коней седлать. В чем-то мать Агнессы была права.
— Я редко такое говорю, но она не слишком приятная женщина. Где ты с ней виделся?
— Она приходила на конюшню, чтобы со мной поговорить.
— О чем?
— Это не сложно представить. Хотела, чтобы я уехал, а еще лучше — умер.
«Этот номер у вас не пройдет, миссис Митчелл, — с иронией подумал Орвил. — Если человек умирает, он мертв. О Джеке такого нельзя сказать».
— Ты будешь сообщать ей о том, что случилось с Агнес?
— Пока нет. Не хватало еще, чтобы она приехала.
Немного помолчав, Джек предложил:
— Орвил, ты сам знаешь, что написать. Напиши, а я перепишу.
— Хорошо.
Они поменялись местами: Джек сел в кресло, Орвил за свой стол. Агнесса не раз замечала, что даже в, казалось бы, простых, бессознательных движениях и действиях Орвила сквозит благородная утонченность. Теперь это видел и Джек. Наконец, отложив перо, хозяин кабинета сказал:
— Сделаем перерыв. Я позвоню, чтобы принесли кофе и что-нибудь перекусить. И ты посмотришь еще вот это.
— А это что?
— Рекомендательное письмо с моей подписью и личной печатью. Ты же вроде как работал у меня.
Вошла горничная в накрахмаленном белом фартуке и изящной наколке. Молча с коротким поклоном поставила на стол поднос и вышла. Фарфоровые чашечки, серебряные ложечки. Солидный кофейник с ароматным кофе. Стаканчики с водой, салфетки. Белый хлеб, ветчина, сыр. Джек посмотрел на все это с удивлением, но ничего не сказал. Когда Овил разлил кофе, он осторожно взял хрупкую чашку. Орвил посмотрел на покрытые мозолями руки Джека, которые были несравненно грубее и сильнее его рук, много лет не поднимавших ничего тяжелее дорожного саквояжа. Сидящий перед ним человек не посещал ресторанов, не ездил в пульмановских вагонах, не имел счета в банке. Он принадлежал к совершенно иному миру, секретов которого он, Орвил Лемб, как ни странно, тоже не знал. Какой меркой мерила их Агнесса? Вероятно, чем-то, не имевшим отношения к материальному миру. Тем, что зовется любовью?
После кофе Джек прочитал то, что написано на бумаге, и взглянул на Орвила.
— Значит, я родился в Оклахоме?
— Да. Жил и работал там, потом в Техасе. Сюда переехал несколько лет назад. Ты никогда не бывал в Калифорнии, а о золотых приисках только слышал. Тут это не написано. Но если понадобится, ты так скажешь.
— Почему ты все это делаешь, Орвил?
Тот помолчал. В жизни любого человека существуют моменты, когда всеобщие законы перестают действовать, а мнение других людей хоть что-нибудь значить. Когда можно пойти против чего угодно. Даже против себя.
— Если Агнесса… Если случится непоправимое, по-настоящему позаботиться о твоем сыне сможешь только ты. У тебя должна быть чистая биография.
— Да. За такое мне ничем не отплатить. Тем более тебе.
Во взгляде Орвила промелькнуло что-то жесткое, а по лицу скользнула тень.
— Не стоит об этом. Давай, переписывай.
Джек писал очень медленно, потому что совершенно к этому не привык, и, глядя на его усилия, слушая натужный скрип пера, Орвил думал о том, какая все-таки между ними пропасть. Когда все было готово, он сказал, что теперь можно ехать в полицию. А Джек вдруг спросил:
— Можешь показать мне комнату Джессики?
Орвил не ожидал этого, но все же ответил:
— Пойдем.
Комната была обычной комнатой девушки возраста Джессики и ее круга, разве что лишенной ненужного украшательства и кокетства. Орвил открыл шкаф и вытащил альбом.
— Я нашел его, когда мы с Френсин проверяли, что взяла с собой Джессика.
Джек осторожно, с замирающим сердцем переворачивал листы, не веря своим глазам.
— Все эти люди как живые. Какие лица! Ты, Агнес, мальчики… А меня здесь нет.
— Тебя Джессика никогда не рисовала.
Джек посмотрел на него.
— Спасибо, Орвил. Если бы не ты, ничего бы этого не было.
— Вообще-то, без тебя тоже. Ладно, поехали, нам пора. И, прошу, сохраняй самообладание, постарайся ничего не испортить. Будь спокоен, не проявляй волнения. Речь пойдет не о тебе. Мы обвиняем Гейл.
Глава двенадцатая
В полиции все прошло гладко. Сработала магия большого материального состояния, умения держать себя, многолетней безукоризненной репутации мистера Лемба. Джек был даже не тенью Орвила, а чем-то столь незначительным, на что не стоило обращать никакого внимания. Он был важен, как свидетель, и только. А сам по себе не вызывал ни малейшего интереса.
Прошло чуть больше недели. В самочувствии Агнессы не произошло видимых ухудшений. Мужчины навещали ее, но им не позволяли надолго задерживаться в палате. В этом доктор Бирс был непреклонен. Он также делал все для того, чтобы оградить пациентку от вездесущих газетчиков.
Между тем местное высшее общество пребывало в шоке. Тем более все выстраивалось логично. Орвил Лемб отказался жениться на Гейл Миллер, Агнесса Митчелл оскорбила ее на губернаторском приеме, прилюдно дав пощечину. Тогда женщина решила отомстить. Месть была делом привычным, но никто не мстил такимобразом! И ладно бы только Агнессе! В довершение всего Гейл стреляла в Орвила Лемба, ранила его, а ведь могла и убить! Саманта Неппер, хотя и косвенно, оказалась замешанной в этой истории. Невиданная доселе сцена с пощечиной, с чего все началось, разыгралась на ееприеме. И что гораздо хуже, Гейл Миллер была вдовой ее двоюродного брата! Миссис Неппер всерьез опасалась за положение своего мужа. У нее не было оснований не верить, что все произошедшее — правда. Как правда и то, о чем сказала Агнесса на том злосчастном балу, и на что ни Саманта, ни губернатор вовремя не среагировали. Показания Агнессы, ее сына от бывшего мужа, кучера — все совпадало, как и показания Орвила Лемба, портье из отеля и какого-то мужчины, который пришел туда вместе с мистером Лембом. Наверное, кто-то из его людей. В это Саманта не вникала.
У ее супруга, губернатора Гарольда Неппера, было много возможностей и связей. Если бы возникли сомнения в виновности и непорядочности Гейл Миллер, и он, и Саманта стали бы защищать ее, насколько позволял закон. Однако в данном случае они решили не предпринимать попыток вмешаться, чтобы ее спасти. Она была пришлой, чужой, и Непперы пришли к выводу, что проще ссылаться на то, что они не знали, что представляет собой эта женщина.
Прочитав в газетах, кто такая Агнесса Митчелл, Стоверы, у которых она работала, были поражены. Значит, она была женой состоятельного уважаемого человека, который по какой-то причине развелся с ней! Надо же, когда-то мисс Митчелл принадлежала к высшему обществу! Стоверы не знали, сокрушаться им по этому поводу или гордиться тем, что такая женщина работала у них горничной.
Гейл Миллер были предъявлены все обвинения, но пока не начался судебный процесс, ее имя не публично не называлось. О Джеке ничего не писали. Его лишь упомянули как некоего безымянного свидетеля. Был только один человек, который все сопоставил и сделал кое-какие выводы — управляющий конюшней мистера Хартмана, мистер Шон Хэнсли. Когда Джек вновь приступил к работе, он вызвал его к себе и спросил:
— Откуда ты знаешь мистера Лемба?
Во взгляде Джека отразилась тревога. Все эти дни он ждал неминуемого. И дождался.
— Некоторое время я работал у него.
— Ты об этом не говорил.
— Это продолжалось недолго.
— Почему ты ушел?
— Так получилось.
— Я вот что тебе скажу: газеты мусолят историю о женщине, попавшей под колеса экипажа, и покушении на жизнь мистера Лемба. Я не вхож в высшие круги, но здесь бывают люди из общества. Женщину зовут мисс Агнесса Митчелл, и она бывшая жена мистера Лемба. Он развелся с ней из-за какой-то скандальной истории. Говорят, она изменила ему с человеком гораздо ниже по положению, от которого родила ребенка. Что ты молчишь?
— Я не знаю, что сказать.
Шон Хэнсли покачал головой.
— Давай начистоту: это был ты? Женщину, что отпрашивала тебя у меня, именно так и звали. Агнесса Митчелл. Я еще тогда кое-что заподозрил, уж больно она была взволнованна и настойчива. Теперь я понимаю, что это было за путешествие! И мальчик, которого ты учишь ездить верхом, наверняка твой. Так?
Джек подумал, что начать отпираться равносильно тому, чтобы усугубить ситуацию, и ответил:
— Да, все верно.
— Однако, Джек! Это уж слишком!
— Я понимаю, что должен уйти.
— Репутация заведения стоит любого самого ценного работника.
— Конечно, сэр.
Все в нем словно окоченело, застыло. Усилия Орвила оказались напрасными. Теперь он, Джек, лишится хорошего места. Что еще удастся найти? У него не будет ни цента, и как же Агнесса, сын, Терри и Билл? А если всплывет все остальное?!
— Только ты останешься. Мистер Лемб разговаривал с мистером Хартманом и попросил ни в коем случае тебя не выгонять. Ты вроде как спас ему жизнь. Я слышал, что этот джентльмен помешан на справедливости, порядочности и благородстве, но не думал, что до такой степени. Покровительство сильных мира сего — великое дело. Так что иди, работай и постарайся больше не врать.
— Я скрывал правду, потому что не хотел подставлять мисс Митчелл, — рискнул сказать Джек.
— Это я понимаю, как и то, если бы на тебя вешались обычные женщины. Но дама из общества… — И про себя закончил: «При богатом, не старом, благородном, порядочном муже!» — А вслух добавил: — Этот случай лишний раз доказал мне, что, несмотря на прожитые годы, я все еще плохо знаю людей.
Прошло несколько дней. Агнесса чувствовала себя гораздо лучше. Минула пора бесконечных мучений, когда у нее болело буквально все тело, было больно дышать, совершать любое движение. Когда у нее кружилась голова, ее мутило, ей казалось, будто ребра распиливают пилой. Теперь она могла потихоньку поворачиваться без боли, понемногу начала есть, дольше бодрствовала. И собственный голос уже не казался ей таким слабым, будто слова произносила не она. Но хотя у Агнессы и появились силы говорить, доктор Бирс был против долгих бесед, считая, что они способны изнурить больную как телесно, так и душевно.
Он сам сообщил ей, что наехавшая на нее, а в придачу ранившая мистера Лемба женщина задержана и находится под стражей. Состоится суд, и она наверняка получит немалый срок. Свидетелей ее преступлений достаточно, и они всё подтвердили. Что касается детей, мистера Лемба и других людей, о ком волнуется мисс Митчелл, с ними все в порядке. Агнесса порывалась узнать, каковы ее шансы вернуться к прежней жизни, но врач отвечал уклончиво. «Пока об этом рано говорить. Ни о чем не переживайте, не надо забегать вперед» — такими были его слова. В один из дней Агнесса упросила сестру милосердия дать ей зеркало и ужаснулась: ввалившиеся глаза, бескровные губы, бледная кожа, тонкая, как стебелек, казавшаяся какой-то беспомощной шея. Даже волосы выглядели тусклыми и ломкими. Но она так ослабла, что ее не слишком волновало, что кто-то видит ее такой.
Тем временем Орвил Лемб решился на нелегкий шаг: наведался в окружную тюрьму, где в ожидании суда содержалась Гейл Миллер. Он пошел туда не затем, чтобы ее навестить, а с целью узнать, что она намерена говорить на процессе.
Глава тринадцатая
Орвил без особого труда добился свидания наедине, и его провели в комнату с голыми каменными стенами, где стоял лишь деревянный стол и два стула. Через три минуты туда привели Гейл Миллер.
— У вас полчаса, сэр, — сообщил надзиратель и вышел.
Гейл была в платье из грубоватой серой ткани, в войлочных туфлях, в которых едва ли кто-то услышит, как арестанты порой мечутся по камерам. Ее губы изогнулись подковой, а глаза казались подернутыми поволокой.
— Зачем ты пришел? — медленно проговорила она.
— Здравствуй, Гейл. Хочу побеседовать с тобой. Надеюсь, ты не слишком страдаешь от здешних условий?
— Ты издеваешься?! Одиночная камера для меня — это привилегия или наоборот? Как отдельная палата для Агнессы Митчелл? Правда, там наверняка стоят цветы.
Орвил подумал о том, что там нет цветов. Во всяком случае, от него. С его стороны было бы неуместно приносить букеты или даже доставлять их с посыльным. А какие камеры в этой тюрьме, он знал: тесные, с суровыми темными стенами, железными дверями и крошечными окошками для передачи скудной пищи. Хотя, пожалуй, то, что Гейл при ее импульсивном характере поместили в одиночку — это только во благо.
— Или цветы лежат на ее могиле? — продолжила женщина и пристально посмотрела на Орвила.
— Агнесса жива. Я здесь не за тем, чтобы обсуждать ее состояние.
— Тогда зачем?
— Чтобы поговорить о тебе.
— Обо мне? Моя жизнь кончена.
— Не думаю. Приговор может быть разным.
Гейл усмехнулась.
— Ты постараешься, чтобы мне дали как можно больше! С такими деньгами все в твоих силах.
— Я не мстителен, Гейл. И у тебя тоже есть деньги.
— Зачем мне они теперь? Твое общество от меня отвернулось, как от про́клятой. Мое отвернется, как только узнает. Впрочем, те, кто считался моими друзьями, вовсе не друзья. И если бы с тобой, Орвил, случилось нечто подобное, тебя тоже вышвырнули бы за борт.
— Я бы не стал желать кому-то смерти.
— И я не желала. Я просто хотела тебя остановить. В противном случае я бы не промахнулась.
— Ты стремилась убить Агнессу Митчелл.
— Если бы тебя ударили по лицу при сотне людей, ты бы тоже этого захотел. Агнесса превратила твою жизнь в топкое болото, а ты до сих пор носишься с ней.
— Потому что, какой бы она ни была, она мать моего единственного сына, который тоже мог погибнуть, если бы она не успела оттолкнуть его с дороги.
Гейл нервно, издевательски засмеялась. Орвил увидел ее такой, какой она всегда была: наделенной чувством непоколебимой уверенности в себе, нерушимым сознанием своей правоты.
— А Джек, от которого ты никак не можешь избавиться, да еще выгораживаешь его, тебе кто? Отец твоей единственной дочери?
Орвил смотрел на нее, ни на секунду не отводя глаз. Он много лет учился не примешивать чувства к делам и сейчас не дал себе воли. Он решил, что должен олицетворять собой спокойствие, правопорядок, такт и здравый смысл.
— Дай мне имя и адрес своего поверенного. Как ты намерена распорядиться тем, чем владеешь? У тебя есть родственники?
— Никого.
— Во всяком случае, у тебя есть возможность нанять хорошего адвоката. Он постарается защитить твое имущество и повлиять на решение суда.
Орвил знал, что такие, как Гейл, выведенные из привычного равновесия, впавшие в безрассудство и смятение люди нередко хватаются за самые роковые, рискованные, необдуманные планы спасения от неизбежной судьбы. Гейл уже доказала это, вступив в сговор с темной, бессмысленно жестокой, первобытной частью своего «я». Поэтому сейчас нужно направить ее мысли в другое русло.
Женщина слегка склонила голову набок.
— Ты намерен помочь мне в этом?
— Возможно.
— Чем я обязана такой чести, мистер Лемб? Тем, что спала с тобой? Обычно мужчины не заморачиваются по этому поводу.
— Оставим то, что было, в прошлом.
— Конечно, оставим. Только вот ты никак не можешь этого сделать! Я редко нуждалась в чье-то помощи. По большому счету я всегда была одна.
— Одиночество и жестокие желания — плохие соседи, Гейл. Это не полезно для души.
— Не разыгрывай из себя святого! — отрезала она. — Ты понятия об этом не имеешь. Жестоко, если к тебе протягивает руки нищета, когда ты молод, но тебе ничего не доступно. Вот что по-настоящему губит душу. И как ты мне поможешь?
— Посоветую надежного человека из числа адвокатов. И сам скажу, что нужно, а чего не надо говорить в суде.
— А! Чтобы соблюсти своювыгоду!
— Отчасти так.
Она молчала. Орвил знал, что никто не способен заглянуть в потаенные глубины чужой души, но сейчас он увидел, что Гейл сломлена. Ей было что терять. Она много лет карабкалась на вершину, преодолевая внешние и внутренние препятствия. Наверняка прошла нелегкую школу выживания, а теперь все оказалось напрасным. Двойное преступление, по сути, в обоих случаях покушение на убийство присяжные осудят достаточно строго. Здесь не будут иметь значение ни внешность, ни материальное состояние обвиняемой. Орвил не ожидал услышать старую как мир песню, но услышал.
— Давай отбросим ненужное в сторону. Хорошо, помоги мне, Орвил. К сожалению, этот бездушный мир уничтожил во мне способность чувствовать так, как я хотела. Как, наверное, хочет каждая женщина. Я надеялась испытать это с тобой. Ты казался мне глубоко порядочным, непохожим на остальных мужчин. Но не сложилось. Помоги не ради меня, не ради себя самого, а ради моей дочери.
Последняя фраза стала для Орвила большой неожиданностью.
— Ты говорила, твой ребенок умер.
— Нет. Я плохо жила, мне было не на что содержать девочку. Пришлось отдать ее в приют. Как раз для того, чтобы она осталась жива.
— А потом? Почему ты не забрала ее к себе?
— Кто бы взял меня замуж с незаконным ребенком? Это Агнессе Митчелл повезло встретить тебя! Лестер Миллер никогда бы такого не допустил.
— Где отец девочки?
— Он меня бросил.
На самом деле Гейл сама не знала, от кого родила девочку. Зато ей было известно, что женщина, у которой есть ребенок, всегда вызывает больше сочувствия и жалости, чем женщина без детей. Конечно, если не уточнять, как она относилась к дочери.
— Чего ты хочешь для нее сейчас? Как ее зовут? В каком она приюте?
— Ребекка Маккензи. Я родила значительно позже твоей Агнессы, так что сейчас моей дочери всего девять лет. Адрес приюта я тебе назову. Я хочу, чтобы хотя бы часть того, что у меня есть, досталась ей. Ввиду обстоятельств, не сомневаюсь, что дети Лестера Миллера от первого брака и еще какие-то его родственники затеют со мной тяжбу. Они давно точат на меня зуб.
— Есть причины?
— Они были против того, чтобы мистер Миллер женился на мне, а после его смерти мне досталась бо́льшая часть наследства.
— Они уже судились с тобой?
— Да, но ничего не добились.
— Ты должна мне все рассказать, и я обещаю не использовать это против тебя. Сейчас времени нет, но я приеду еще раз. Дай мне адрес поверенного и приюта. Ты навещала свою дочь? Она жива?
— Навещала, — солгала Гейл и на всякий случай добавила: — К сожалению, не часто.
— Почему, когда твой муж умер, девочка осталась в приюте?
Женщина невесело улыбнулась, словно давая понять, насколько глуп этот вопрос.
— Представь реакцию общества! Какие бы последствия мне грозили? Я даже не могла устроить дочь где-то тайно. Кому надо, тот раскопает все что угодно. Вам, мужчинам, в этом смысле гораздо проще. Хотя представляю, что тебе пришлось вынести, прежде чем Агнессу приняли в твоих кругах и признали ваш союз.
— Думаю, никакая репутация не стоит материнской любви.
— Как и желание развлечься с любовником, — заметила Гейл, но, поймав жесткий взгляд Орвила, произнесла с оттенком примирения: — Ладно, не будем. Когда тебя ждать?
— Возможно, через неделю.
— Как твоя рана?
— Заживает. Она не опасна.
— Вот видишь! Я говорила, что умею стрелять. Между прочим, у тебя есть любопытная особенность, Орвил. Ты стремишься помогать тем, кто причинил тебе вред.
— А у тебя — пытаться навредить тем, кто тебе ничего плохого не сделал.
Глава четырнадцатая
Вскоре настало время перехода от ранней, теплой и солнечной осени к поздней, неприветливой и суровой. Никто не любил эту пору окончательного убывания сил природы, когда порывы холодного ветра швыряли дождь в оконные стекла, сгоняли в кучи опавшие листья, а после взметали их, отчего те кружились по воздуху, словно вспугнутые птицы. Озеро превратилось в небольшое подобие бурного моря, а небо было беспросветно хмурым.
Доктор Бирс приставил к Агнессе молодую женщину лет двадцати пяти, сестру милосердия по имени Келли Темпл, и ей стало веселее. Общество этой милой приветливой девушки скрашивало ее дни. Орвил сказал бывшей жене, что некоторое время не будет ее навещать, потому как ему нужно уехать из города по делам. Агнесса не смогла скрыть огорчения, и Орвил заметил:
— К тебе будет приходить Джек. Кстати, его паспорт почти готов.
— Ты слишком много делаешь для меня, Орвил. И не только для меня.
На его лице появилось выражение, какое возникало, когда ему не хотелось проявлять свои истинные чувства, и он ответил:
— Это мой долг. И я попрошу персонал устроить для тебя встречу с детьми.
— Я буду очень рада, — сказала Агнесса и закрыла глаза.
В коридоре Орвил подошел к Келли, которая при его появлении покинула палату и теперь ждала возле окна.
— Мисс Темпл, — обратился он к ней. — Пожалуйста, позаботьтесь о мисс Митчелл. Она хочет увидеть своих сыновей. Можно ли их привезти?
— Я поговорю с доктором Бирсом, сэр. До недавнего времени состояние мисс Митчелл оставалось тяжелым, но сейчас ей значительно лучше.
— Вот, — сказал Орвил, привычно доставая купюры, — это вам.
Обычно у людей не возникало затруднений, чтобы взять деньги, однако молодая сестра покраснела и сделала шаг назад.
— О нет, что вы, мистер Лемб! Я получаю жалованье. Вы сделали большое пожертвование на нужды больницы, нам говорил об этом доктор Бирс. Я и так все выполню, это моя обязанность.
— Простите, я не хотел вас обидеть. Тогда до свидания, мисс Темпл.
Он ушел, а Келли смотрела ему вслед. Все в больнице жадно интересовались этой историей, потому что читали газеты, где, впрочем, многое было напутано. Было предостаточно обсуждений и пустой болтовни, хотя доктор Бирс запрещал и по возможности пресекал такие вещи. Другие сестры завидовали Келли, тому, что выбор врача пал на нее и что теперь она может что-то узнавать от Агнессы, то есть из первых уст. Мисс Темпл осаждали расспросами, но она была сдержанна, немногословна. Поэтому доктор Бирс и назначил сиделкой именно ее. Келли хорошо относилась к Агнессе, ей очень нравился Орвил (он всем нравился — сестры только о нем и говорили), и она настороженно относилась к Джеку, потому что именно он, на ее взгляд, вносил в упорядоченный мир частичку хаоса. Он старался держаться с мистером Лембом на равных, хотя равными они явно не были.
Орвил спускался по лестнице, а Джек поднимался. Тут они и встретились.
— Ты мне нужен, — сказал Орвил. — Я уезжаю по делам и хочу передать тебе вот это. — Он протянул бумаги.
— Что это?
— Предвыборная речь. — Орвил усмехнулся и пояснил: — Тут вопросы, которые тебе могут задать в суде, и то, как ты должен на них отвечать. Придется все выучить.
Джек перекладывал листы.
— Так много?
— Я постарался предусмотреть большинство возможных вариантов. Скорее всего, тебе и половины вопросов не зададут, но ответы знать надо. И никакой отсебятины, Джек. Там будет иметь значение каждое слово.