- -
- 100%
- +
Тот облизнул сухие губы и разлепил смеженные веки.
- Очухались, ваша светлость? – спросил Великий Надзиратель и снова плеснул водой на лицо пленника. – Хватит отдыхать! У меня к тебе есть несколько вопросов. Если ты не будешь строить из себя героя, и ответишь на них правдиво, то я оставлю здесь этот бурдюк с водой, и даже прикажу принести тебе еду. Ежели ты продолжишь упрямиться, то мы можем и подождать. Скоро тебе придется отвечать на вопросы самих Иерофантов, а у них даже мертвые начинают разговаривать.
Улыбка тронула уста пленника, из треснувшей губы потекла кровь.
- Как же вы все одинаковы, Кощеи, - вымолвил он свистящим шепотом, - и как смешны в своем мнимом величии. Все цепляетесь за власть, злато, роскошь, ибо они вам дают ложное ощущение бессмертия. А всем тварям, лишенным души, так хочется жить вечно. Только Хозяйка Смерти стоит за спиной и насмехается над вашей суетой. Все вы – уже мертвецы, мнящие себя владыками мира.
Ацилут невольно оглянулся, словно действительно смерть дыхнула ему в затылок, но сзади стояла только Азоэль, и криво улыбаясь, глядела своими бездонными очами на пленника. Взгляд жрицы Астарты завораживал, и Великий Надзиратель ощутил, как давно не ведомый холодок страха пробежал по членам.
- Что вылупилась? – гаркнул он на жрицу. – Видишь, не хочет наш гость по-доброму беседовать. Придется ему устроить небольшую пытку. Ты же у нас большая искусница по этой части? Вот и помоги «его светлости» быть более откровенным!
- Не ори на меня! – огрызнулась Азоэль. – Я вижу, что ты забыл, кто тебе сдал Стража бездвижным и связанным. К тому же, ты сам все время трясся – как бы ни попортить такой дорогостоящий товар, прежде чем преподнести его Иерофантам.
- А ты осторожно… Зачем же портить?.. – снизил тон Ацилут. – Мы же не дикие варвары, чтоб его кишки на барабан наматывать, или пить кровь, словно вампиры, как это делали со своими врагами, предки нашего гостя – скифы. Ты уж постарайся нежно, но чтоб было ужасно больно.
Он повернулся к пленнику и ласково спросил:
- Ну, что варвар, не страшно тебе?
- Ты оказался глупее, чем я думал, темный… - прошептал русич. – А за глупость – надо платить! Потому, ты днесь умрешь.
Ацилут расхохотался.
- Ты посмотри, каков наглец! – бросил он свирепый взгляд на Азоэль и вдруг, что было силы, ударил пленника ногой под ребра. Затем, наступив ему на руку, наклонился и процедил сквозь зубы:
- Это тебе небольшой залог, дабы ты – грязный пес, не смел скалить зубы на хозяина.
Лучше б он этого не делал. Лик русича остался совершенно спокойным. Очи цвета холодной стали, зрели куда-то сквозь Ацилута, и в них не было: ни ярости, ни мольбы, ни жалости, не говоря уж о страхе за свою жизнь. В общем, полное безразличие к нему – Владыке второго круга, являющимся одним из вершителей судеб многих племен и народов.
Снова волна необъяснимого ужаса изморозью прокатилась по телу темного мага, который до сего времени, саму Смерть считал своей родственницей и никогда не страдал мягкосердием.
- Приступай!.. - мертвым голосом выдавил он, и отступил назад, давая место Мастеру Смерти.
Та обошла пленника вокруг, затем присела на корточки со стороны его головы и, сбросив с плеча кожаный хурджун, вытащила из него узорчатый золотистый ларец, в виде саркофага. Внутри ларца лежали золотые иглы, длинной в перст, с округлым навершием на одном конце. Кроме того, там были тонкие, заточенные, словно бритва ножи, щипцы, и маленькие сосуды из изумрудного византийского стекла.
Азоэль достала из хурджуна глиняную чашу, влила в нее из сосуда безцветную жидкость и поднесла факел. Жидкость вспыхнула голубоватым пламенем. Тогда жрица всыпала в нее бурый порошок из другого сосуда. Яркая вспышка озарила полумрак трюма, в разные стороны полетели багровые искры. Взяв две иглы, Азоэль сунула их в пламя, полыхавшее в чаше и, прикрыв глаза, стала шептать заклинание:
- Духи Черной луны и Черного солнца! Именем владычицы вашей Лилит и Палящего огня Сотиса – призываю вас, в сей мир!.. Айнсоф, Нюкта, Эхнатон, Нах и Эзенарх, явитесь ко мне и станьте тенью моей и силой моей!
Жрица начертила на полу черным камнем пятиконечную звезду, один из лучей которой упирался в затылок пленника. Внутри каждого луча она поставила знак из «иератикоса» - египетского жреческого письма. Затем, раскачиваясь из стороны в сторону, продолжила заклинание:
- Духи Иномирья, священные предки «Первосотворенных», Маарит, Гиборт, Хегиос, Тот, Эллагим, Адонай и Параклетус, дайте мне власть над душами безсмертных, сотворите щит из тьмы между ними и их предками из светлых миров…
Закончив заклинание, жрица наклонилась к русичу и страстно прошептала:
- А сейчас витязь, ты узнаешь, что такое «поцелуй вампира». На теле человека есть такие приятные места, что, если в них воткнуть эти иглы, даже совсем безчувственный и толстокожий варвар сходит с ума от боли. Но мне это не надо… Я просто обездвижу тебя, как яд змеи обездвиживает ее жертву, а потом волью в рот «зелье правды». После этого даже немые становятся чересчур болтливыми. Есть еще много интересных способов, как разговорить человека, но я оставлю их на потом, ибо некоторые подыхают раньше времени, от боли и разрыва сердца. Я ведаю, что ты, как и все русы – упрямый и сильный. Ты прошел посвящение в главном храме Хранителей Искона, но даже ты, кого называют Стражем Искона, не выдержишь моих ласк. Правда, перед аватарами Хозяина ты предстанешь несколько потрепанным, но я думаю, что они простят женщине ее маленький каприз, ибо разговорить тебя, как говорят у вас, людей – дело моей чести.
Огонь в глиняной чаше мигнул и погас, и пленник явственно увидел, как в темноте пальцы жрицы, согнутые словно когти, засветились мертвенно-зеленоватым светом. В них багровыми искрами рдели острия игл.
В следующий миг дикая боль пронзила, казалось саму его душу. Тело вытянулось, как струна и стало стремительно неметь, превращаясь в ледяную глыбу.
● ● ●
Ранним утром, едва Дажьбог поднял свой щит над видокраем, и Утренняя Заря сменила розовую фату суженной на голубой покров замужней женщины, Ярина выбежала во двор родового поместья, где Трислав упражнялся в сече с четверкой отроков из младшей дружины.
Парни, словно молодые петушки, наскакивали с разных сторон на матерого витязя, размахивая деревянными мечами, и отлетали назад, получив тяжелым посохом, больше напоминавшим оглоблю, кто по плечу, кто во чрево, а то и пониже спины. Со стороны казалось, что воевода движется неспешно и даже лениво. На самом деле Трислав не медлил, и прозвище «Молненосный» было дано ему не зря. Просто воевода «золотых поясов», побывавший во многих битвах, не делал ни одного лишнего движения, и всегда оказывался в ином месте, мгновенно предугадывая все действия своих «противников». А отроки слишком суетились, безтолково тратя силы, напоминая молодых волчат, впервые оказавшихся на охоте.
- Батюшка! – крикнула Ярина, подбегая к Триславу. Тот небрежно кинул посох плашмя в набегавших на него отроков, под тяжестью которого, те, не успев увернуться, повалились на землю, и змеиным движением проскользнув меж двух палок, опускающихся на него с другой стороны, поймал еще двоих противников за руки, и крутанулся на месте, отчего те кубарем полетели в разные стороны. Бросок «на четыре стороны света», называли Дожьбожьи внуки сию ухватку из древней борьбы «Яровиты».
- Поняли, чего вы стоите в сече? – угрюмо рыкнул на отроков Трислав. – Идите, упражняйтесь!.. После приду, испытаю…
Повернувшись к Ярине, спросил:
- Что сталось Яринушка?
- Батюшка, сердце мое беду чует! Видение мне было под утро. Зрела я суженного моего нынче в зеркале заговоренном.
- Опять ведовство-чародейство пользуешь? – недовольно спросил Трислав. – Гляди, волшба до добра не доводит.
- Не волшба сие и не чародейство, батюшка, - отмахнулась Ярина, - а вещунство и ясноочие. Не очами, а сердцем и духовным взором беду я почуяла. Птицей вещей полетела туда, где мой ладо единственный. Как же быть мне, коль вы оторвали его от меня и послали за тридевять земель в царство Кощеево? Я чадо его под сердцем ношу… - погладила она себя по округлому животу. – Оно, еще на свет не явленное, первое меня упредило, что неладное стряслось с его батюшкой, и ножкой толкать в ночи стало.
- И, что ты там высмотрела? – покачав головой спросил Трислав.
- А зрела я – ладью батюшка, иноземную, агорянскую… Большая ладья, весел одних – десятка три на ней. На щегле ветрила косые натянуты, черные, будто крыло ворона. А на них – золотые звезды, да месяцы. Под настилом той ладьи, на самом дне, за решеткой железной – лежит мой суженный. Руки и ноги его цепями словно змеями опутаны, на устах кровь запекшаяся. Рядом с ним женщина с кожей закатного солнца, похожая на змею, и колдун в агорянском одеянии. Творят они над ним заклятья черные, варят зелье ядовитое из дурман-травы, и втыкают иглы из злата в его тело белое. В те места тайные, где вихри силы в человеке сокрыты, что единят его с Матерью-Землей и Сваргой Небесной.
- Ты все сие зрела? – тихо спросил Трислав
- Как тебя, батюшка…
- Собирайся, в храм поедем! – коротко молвил воевода, направляясь к терему. – Коней седлайте! – бросил через плечо отрокам.
Не прошло и получаса, как два всадника осадили коней на полном скаку возле Храма Световита.
Трислав спрыгнул с коня и, подхватив на руки Ярину, осторожно спустил ее на землю, ибо драгоценный груз продолжения рода несла в себе его названная дочь, и до рождения дитя оставались считанные дни.
У резных дверей храма их встретил один из жрецов.
- Веди к Тримиру, ибо дело неотложное! – голос Трислава был скор и отрывист, словно щелканье кнута.
Жрец не удивился, ничего не стал расспрашивать, а молча дал знак – следовать за ним.
Тримир выслушав сбивчивый рассказ Ярины о ее видении, тихо изрек:
- Сердце, любящее никогда не лжет. Нет для него ни расстояний, ни времени. Пытались и мы почуять Стража Искона, но видно закрыта душа его была, дабы Кощеи не распознали Дажьбожьего внука. Придется ныне видно всем Хранителям объединить духовный посыл…
Верховный Хранитель повернулся и стал подниматься по всходам, ведущим в срединный купол храма.
Через четверть часа, на винтовых всходах, ведущих в Небесное светилище, появился жрец-даррунг и знаком повелел следовать за ним.
Ярина и Трислав вошли в то самое светилище, где Яровит держал свой первый урок перед Верховными Хранителями Прави.
В Полуночной стороне круглой горницы, на резных престолах сидели все четыре Верховных волхва храма Световита в белоснежных одеждах и багровых епанчах, застегнутых на правом плече золотыми запонами. На челе у каждого – серебряные венцы, с изображением сокола-Рарога, символа духовного огня Световита, а в руках – резные посохи, с навершиями из солнечного камня, на которых искусно вырезан знак Искона Равномерия.
Трислав и Ярина, как подобает верви витязей, приветствовали Хранителей, прижав сжатую десницу к сердцу, а затем воздев ее к небесам.
Тримир неспешно поднялся и его гулкий голос разнесся под сводами купола.
- Мы смогли почуять нашего посланника витязя Яровита, несмотря на то, что темные маги попытались спрятать его под заклятием «Темной завесы». Не буду кривить душой: Страж Искона еще не набрался опыта и совершил опрометчивый поступок. Он сам сдался темным, в надежде проникнуть в их логово, дабы добраться до аватар Морока. Арабский корабль, на котором он ныне находится, направляется на остров Крит, в море средиземья, где находится осиное гнездо Кощеев. Поведаю сразу: в битве с Кощеями – ему не выстоять! Он еще больше витязь, чем Страж Искона, и переоценил свои силы. Спасти его мы сможем, лишь объединив Ведогонь душ, всех сорока четырех жрецов храма Световита. Только тогда наша сила, сможет пересилить темную магию Кощеев и разрушить их заклятья. Но нужен вожь76 силы. Им может стать – либо его родич, либо тот, с кем он связан тремя нитями: духовной, душевной и кровной, суть – побратим, иль берегиня.
- Я! – не дослушав волхва, выступила вперед Ярина. – Я его жена и берегиня, и уж девятую луну ношу под сердцем чадо, в котором кровь его течет. Через меня и дитя наше – дайте ему силу Света, Хранители!
Тримир на мгновение задумался, затем тихо молвил:
- А не пожалеешь, после? И для тебя, и для дитя – опасность есть в обряде древнем. Кто-то из вас может не выдержать, проходящего через вашу плоть потока духовного огня Световита, и тогда…
- Я готова! – вновь перебила Тримира Ярина, упрямо сжав уста. – Коль погибнет мой суженный, на что мне жизнь в мире Яви? А если Боги заберут дитя – на, то их воля! Да, сердце мое исплачется кровью, по не рожденной дочери моей, но мы ведь спасаем не просто витязя, спасаем Посланника Божьего! Он послан, дабы Рок свой исполнить, здесь – в мире Яви. Я мыслю на чаше весов Карны, его жизнь и Рок, перевесят жизнь одного младенца, пусть даже повязанного с ним кровным родством.
- Ты рок свой избрала сама, - молвил Тримир, - и мы твой выбор – уважаем и чтим. Сними с себя все железо и украшения, а также – верхнее платье. Ты должна остаться в одной исподней сорочке, и встать в середину кола Света.
В святилище входили все новые и новые жрецы: даррунги, вещуны, кудесники, знахари, жрицы Живы и Карны.
По знаку Тримира они сотворили круг, взявшись за руки, в середине которого стояла Ярина в белой сорочке, ниже колен. Лик будущей матери был бледен, словно снег, огненные косы расплетены, и водопадом красного золота струились по плечам и спине. Персты рук переплелись на явственно выпирающем животе, словно поддерживая драгоценный плод.
Верховный Хранитель воздел руки и устремив свой взгляд к небесам, изронил слово к Творцу всего сущего – Роду Небесному. И словно стрела огненная, идущая от сердца, пронзило то слово духовную тьму, стоящую над землей, и разнеслось во все стороны Всемирья, достигнув обителей Богов Светлых и Великих Пращуров, что в древности ушли стезей Слави в небесные чертоги.
- Род-Прародитель, Небесный Отец всего сущего, всех огненных миров Сварги Небесной, всего живого и неживого, дня и ночи, огня и воды, небесных ветров и Тарры-земли, к тебе взываем мы – Дажьбожьи внуки!.. Ты владыка Яви, Нави и Прави, окажи честь своим потомкам, и через свой Светлый образ, пошли нам силу духовного огня, для битвы с Владыками Мрака! Мы правое дело творим, в чем тебе присягаем честью и славой наших пращуров, ныне в Сварге с тобою единых, а также СОвместной ВЕСТЬЮ хранителей Искона Лада и Прави! Ур-Ра!
Все жрецы и Хранители, хором повторяли каждую фразу Тримира, соединенные в единое коло – явное и духовное.
Затем, Тримир взял стоящую в середине круга Ярину за десницу, Радомир – Хранитель Полудня – за шуйцу, Хранители Восхода и Захода положили ей десницы на плечи. Круг распался, образуя крест, который сперва медленно, а потом всё ускоряясь, стал вращаться, закручиваясь посолонь, образуя свастичный знак Первичного Огня миророждения.
Все быстрее и быстрее вращалась Ярина, увлекаемая сильными руками жрецов. Мелькали развевающиеся одежды, торжественно-суровые лики, превращаясь в головокружительный вихрь. Затем пламя в шестнадцати светильниках, образующих светящееся кольцо вдоль купола, вспыхнуло слепящим белым светом, и Ярина почуяла, как неведомая, огромная, безбрежная сила наполняет ее. Та сила все росла и росла, становясь зримой, переливаясь всеми цветами радуги, казалось, все тело ее растворилось в этой силе, распыляясь на безчисленное множество светоносных частиц. Внезапно сквозь слепящий свет проступил образ Яровита, лежащего недвижно на грязных просмоленных досках. Рука ее потянулась к нему и, коснувшись его чела, окутала все тело витязя сияющим, всепоглощающим светом. В то же мгновение, словно молния пронзила все ее естество. Жрецы увидели, как Ярина вздрогнула, и будто сломанный цветок рухнула на пол посреди светилища. Затем тело ее выгнулось, словно натянутый лук, и крик младенца огласил своды храма.
Трислав бросился к Ярине и из-под окровавленного подола исподней сорочки, выпростал на свет родившееся дитя, еще связанного с матерью нитью Богини Рожаны77. Стоя на коленях, он поднял младенца вверх, и лучи солнца, пробившиеся сквозь отворы в куполе храма, осветили новую жительницу явного мира, ибо воевода, тряхнув русыми, с проседью прядями, произнес с усмешкой:
- Девка!
Тем временем, Тримир склонился над Яриной, и поднес к ее покрытому капельками пота лику, гусиное перо. Узрев, что пух у основания пера затрепетал, он едва заметно качнул головой и, пригладив длинную бороду, глянул на новорожденную, уместившуюся на одной руке Трислава, пускавшую губами пузыри и удивленно таращившую очи на новый мир. Морщинки у глаз волхва на миг поползли вверх, он невольно улыбнулся в усы и объявил:
- Имя сей внучке Дажьбога, отныне будет Световита – рожденная Светом!
● ● ●
Он вновь ощутил себя в шкуре предка-покровителя, молодого сильного рыса с рыжими подпалинами на спине и боках, белоснежной пушистой грудью и густыми прядями шерсти, спускающимися, словно борода волхва по обе стороны морды. Своим вторым человеческим сознанием, он понимал, что это сон, видение, морок, и в той, иной жизни, он ныне лежит на грязном полу в трюме арабской сафины, прикованный цепями, и над ним колдуют темные маги, стремясь подчинить своей воле, через боль и мучения.
В этом мире, мире видений – не было боли. Здесь был девственный лес, изумрудная трава с алмазными каплями росы, и щебетание птиц в гигантском зеленом шатре над головой. И вдруг он осознал, открыл для себя то, что он забыл, в той, другой жизни, в теле и образе человека.
- Предок пробуждает во мне ныне сии видения, дабы я выжил… - мелькнула мысль. – Выжил, и исполнил то, что мне предназначено роком.
Жалобный крик страха и отчаяния оборвал его мысли. Где-то близко, всего в сотне рысьих прыжков, кричала человеческая самка.
Уши на голове рыса, с мохнатыми кисточками, встали торчком, а голова вытянулась в направлении крика, ноздри затрепетали, ловя запахи и передаваемые через них образы.
В нос ударил чужой, неприятный запах. Запах злобы и ярости, ненависти и ужаса. Там, впереди, двигались пять существ, и только от одного из них пахло человеком. Запах остальных – не принадлежал, ни зверю, ни человеку. От них исходил запах чего-то инородного, не земного, запах разложения и смерти.
Вновь, уже ближе, послышался сдавленный крик женщины. Рыс упруго прыгнул, вслушиваясь и внюхиваясь в окружающий мир. Образы чужаков утаскивающих свою жертву стали явственней и четче.
Он пошел им наперерез, неотвратимо и молча, словно рыжая молния, как ходили многие поколения его предков, настигая добычу или врагов рысьего племени.
Лес внезапно кончился, и он вылетел на большую поляну над обрывом. Край холма, подмытый дождями, когда-то обвалился, обнажив красноватую почву, за которую из последних сил, борясь за свою жизнь, цеплялись стоявшие здесь деревья: покосившиеся, сползающие вниз, растопырив над обрывом будто щупальца спрута, узловатые корни в комьях земли.
Запах смерти шибанул в нос удушливой волной. Рыс оглянулся и увидел стоящую на опушке леса полуобвалившуюся круглую хижину с соломенным покровом, обмазанную глиной и окруженную частично поваленным деревянным частоколом. Врата, меж двумя резными опорными столбами, были разбиты и сорваны. Повинуясь какому-то неясному чувству тревоги и любопытства, рыс направился туда.
За оградой царили хаос и смерть. Повсюду были разбросаны предметы с запахом человека: разбитые глиняная посуда, развороченный каменный очаг, орудия труда из дерева, камня и звериных костей. Посреди двора лежал человек с темно-русой бородой и длинными волосами перехваченных кожаным ремнем. Рыс подошел и заурчал от отвращения и ужаса. Через тело человека проходил острый деревянный кол, торчащий из земли, измазанный кровью и содержимым его чрева. Грудь распластана чем-то острым, и из нее вырвано сердце. Вместо глаз – кровавые провалы. Все вокруг – в лужах крови. Чуть поодаль лежат тельца двух человеческих детенышей с разорванными глотками, бледные и обезкровленные. Рыс все обнюхал и по запахам явственно воссоздал картину недавних событий. Злобные существа, напавшие на людей, убили человеческого самца, швырнув его на кол. Затем вырвали ему очи и сердце, тут же сожрав его. Детенышам перерезали горло, и словно из бурдюков высосали их кровь. Человеческую самку не убили, а утащили с собой. Человек не сдался без боя. Тела двух чужаков, едва присыпанные землей, рыс обнаружил в овраге, за оградой хижины. Он не стал раскапывать их, а также замысливаться над тем: «Отчего пришельцы не убили женщину?» Какое-то необъяснимое чувство мести и отвращения к этим созданиям, погнала его по их следу. Он знал, что люди, на незримой тропе, уходящей в небесные леса, стоят ближе к Богам, чем его рысье племя. А сих тварей, вышедших из первозданного мрака – вовсе нет на небесной тропе. И потому, его долг ныне – помочь человеку!
Он промчался почти версту по вершине вытянутого холма, прежде, чем узрел чужаков.
Трое существ были похожи на людей. Они передвигались на задних согнутых лапах, кожа их тел была темная, покрытая редкой шерстью. Скошенные назад лбы, большие уши по обе стороны круглой, как котел головы, сплюснутые носы и дикая злоба в маленьких, глубоко посаженных глазах цвета луны. С бедер, до колен, спадают звериные шкуры, подвязанные поясами из змеиной кожи, а короткие шеи украшены ожерельями, из человеческих глаз и костей.
- Обезьяны Ахримана!78 – мелькнула мысль, подсказанная его второй – человеческой сущностью. – Существа, сотворенные «Безликим».
Трое зверолюдей тащили упирающуюся белокожую женщину, с волосами червленого золота. Тело пленницы было исцарапано когтями похитителей. На нем еще болтались обрывки одежды из грубого сукна. Женщина пыталась вырываться из сильных когтистых лап, поросших темной шерстью. Она уже не кричала, а только часто дышала упругой, обнаженной грудью. Лик искажен гримасой боли и страдания.
Четвертое существо, было не похоже на зверолюдей. У него была серая кожа без единой шерстинки, больше напоминавшая шкуру змеи или ящерицы. На длинной шее нанизаны тонкие золотые кольца. Вытянутая голова, почти лишена нижней челюсти, с выступающими губами, как у черных людей, живущих в полуденных землях. Глаза у сей твари, были цвета мрака, время от времени заплывающие белой пленкой, вместо века. Лик выкрашен белой краской. Тело прикрыто доспехом из шкуры морского ящера.
Если зверолюди были вооружены дубинками, с торчащими из расщепов острыми камням, то ящероподобная тварь, держала в лапах что-то напоминающее железный трезубец, длинной в руку.
«Слуга Безликого», – опять всплыла человеческая мысль в голове рыса. – Чужеземцы, пришедшие на Тарру из чужого, неведомого мира.
Мягкими, стелющимися по земле прыжками, он пробежал по холму чуть вперед, и притаился за кустами. Едва чужаки оказались под ним, тело лесного кота напряглось, словно сжатая пружина, а затем вылетело из укрытия, подобно камню из пращи.
Он упал на спину замыкающего из зверолюдей, бросив его своим весом на четвереньки. Тяжелая когтистая лапа впилась врагу в голову, чуть выше глаз, и рванула ее назад, прочертив через весь череп четыре кровавые борозды. Острые клыки сомкнулись на загривке, дробя и разламывая шейные позвонки.
Враг захрипел и рухнул лицом вниз, тело забилось в предсмертных судорогах.
Двое оставшихся зверолюдей с криком отпрыгнули в стороны, бросив женщину на землю, вырывая из петель на поясах палицы с каменными шипами.
Рыс поднял окровавленную морду, и свирепо глянув на врагов, негромко раскатисто рыкнул.
- Стоять твари, иначе всех порву в клочья! – так примерно можно было перевести на человеческую речь, сей предостерегающий рык.
Человеко-ящер мягко скользнул в сторону, ибо зверолюди закрывали ему весь обзор. Зубастый жезл в его руке развернулся острыми зубцами в сторону лесного кота.
Яровиту казалось, что он видит все происходящее со стороны. Словно душа его непостижимым образом раздвоилась, и одна часть ее, ныне находится в теле рыси. Другая же – незримая и безплотная, наблюдает откуда-то сверху и чуть сбоку. Время замедлилось и растянулось, словно тетива лука, изготовленного к стрельбе. Он зрел, как с морды зверя сорвалась рубиновая капля крови и медленно поплыла к земле, вытягиваясь в падении. В тот же миг чужеземец нажал спусковую скобу на своем странном оружии.
Три зазубренных стальных пера сорвались с конца жезла и прянули в сторону рыси.
- Трезубец Шивы… - пронеслась в голове, незнамо откуда пришедшая мысль, и тотчас вторая часть его души мгновенно нырнула в тело зверя, заставив его реагировать на опасность.
Капля крови еще не коснулась земли, а лесной кот уже взвился в воздух, подброшенный мощной пружиной длинных задних лап. Тело его метнулось вверх и вправо, пропуская смертоносные стальные жала мимо себя. Два из них пронеслось ниже и левее, а вот третье, рвануло острым, как бритва зазубренным краем, левое ухо, с пушистой кисточкой шерсти на конце, рассекая его почти до середины.