- -
- 100%
- +
Рыс, почти не обратил внимание на боль и брызнувшую из раны кровь. Двумя зигзагообразными прыжками он сблизился с ящероподобной тварью, на лету врезав лапой по морде, оказавшейся у него на пути «обезьяне Ахримана», весьма медленно реагирующей на меняющуюся обстановку боя. Второй зверолюдин сам отпрыгнул в сторону, впустую мазнув дубинкой по воздуху, и рыс оказался в одном прыжке от серой твари.
Но в отличие от земных творений Безликого, ящероподобный чужеземец, оказался более проворным и успел перезарядить свое оружие.
Сама Смерть глянула на рыса своим безпощадным оком, в виде трех зазубренных жал холодного железа.
Он понял, что не успевает. Что даже если он прыгнет, смертоносная сталь настигнет его в полете, отбросив назад, не давая дотянуться до тонкой пупырчатой шеи врага…
И в сей миг, сзади громко и радостно вскрикнула женщина, а земля дрогнула от дробного топота. Узкие зрачки человеко-ящера расширились, залив чернотой почти все око. Разрисованный белой краской с желтоватыми разводами лик, исказила личина ненависти и ужаса. Над головой рыса раздался пронзительный режущий уши свист и две камышовые стрелы, выкрашенные в цвет утренней зари, пробили голову чужеземца, который, зашипев подобно змее, стал валиться на землю, вытянув вперед руки, словно хотел ими уцепиться за незримую опору.
Лесной кот отпрыгнул в сторону, в полете разворачиваясь мордой к новой угрозе. Шерсть по всему телу встала дыбом.
Три всадника на мохнатых степных лошадях подлетели к месту схватки.
На обнаженных телах, лишь распахнутые безрукавки из белого меха северного оленя. Порты, из грубой рогожной ткани заправлены под оборы кожаных, грубо сшитых дратвой поршень.79 У двоих, длинные волосы цвета ржи – перехвачены кожаными ремнями. У третьего – волосы и борода словно покрыты инеем. На голове шелом из медвежьего черепа, с которого на спину свисают пушистые куньи хвосты.
Один из всадников еще на скаку спрыгнул с коня и, отбросив в сторону лук, бросился к плачущей от радости, и протягивающей к нему руки, женщине. Второй промчался чуть дальше и, догнав убегающую «обезьяну Ахримана», рубанул ее топором под основание черепа, рассекая шейные позвонки. Третий, в медвежьем шеломе, не обращая внимания на ощетинившегося рыса, кинул лук из турьих рогов в налучье, притороченное к боку коня и неспешно спрыгнув на землю, подошел к все еще подававшему признаки жизни ящероподобному существу, булькающему кровью и часто мигающему единственным уцелевшим оком.
Наклонившись над чужеземцем, он осторожно поднял с земли его оружие, внимательно осмотрел его и, покачав головой, глянул на рыса.
- Благодарю тебя лесной брат!.. – произнес он слова на древнем языке пращуров. – Даже ты – лесной зверь, разумеешь, кто есть чужой, на сей земле. Чужеземные твари хотят получить потомство от наших дев, дабы, приняв наш облик, смешать свою змеиную кровь с кровью потомков Богов. Пока их легко распознать, но что будет через два-три круга жизни? Нас мало осталось с безсмертной душой, после «Долгой ночи» и ухода больших вод. А чужеземцы и твари Безликого плодятся, аки крысы.
С этими словами он достал из ногалища висевшего на поясе клинок, сделанный из заточенного моржового бивня, с рукоятью покрытой рунным узором. Воздев сие странное оружие к светилу, и произнеся славление Богам, он несколькими ударами отсек голову ящероподобной твари, и стараясь не вступать в лужу натекшей из порванных жил крови, взял ее за ухо и закинул в кожаный мешок на шее коня, который испуганно фыркал и пятился от обезглавленного трупа. Его соратники сотворили то же самое с головами зверолюдей.
Женщина осторожно подошла к рысу, села напротив и мягко коснулась его головы рукой, почесав за порванным ухом.
Он почувствовал, что от руки женщины в его тело вливается незримая радостная сила. Она росла, ширилась, как воды большой реки в половодье, пока необъятная теплая волна не захлестнула его с головой. Лик женщины дрогнул, и стало меняться. На миг тот, кто был в шкуре лесного кота, увидел родной и прекрасный образ рыжеволосой девушки, оставленной им на далеком острове в Варяжском море.
Ее руки снова коснулись его головы, и сияние, идущее от них, обволакивало все его избитое тело и измученную душу нежностью и любовью, вливая в них поток силы, горячей, как огонь, и сияющей, будто звездные небеса.
Затем образ Ярины стал колебаться и таять, словно в воде подернутой рябью. Ее уста что-то беззвучно шептали. Он не услышал голоса, но по движению губ понял:
- Я жду тебя!.. – рекла Ярина. – Нет, МЫ ждем тебя, ибо нас уже трое!.. - и она вытянула вперед руку с тремя поднятыми вверх перстами. Словно хотела дотянуться до него, сквозь дальние дали, а может и сквозь время, ибо то видение, и та женщина, в облике которой ему явилась его любимая, было затеряно в глубокой древности, за тысячи лет против времени.
● ● ●
Среди невольников, сидевших на веслах сафины, были люди разных племен и земель. Многие, сломленные плетью надсмотрщика, издевательством стражников и страхом смерти, уже смирились со своей участью рабов. Их дух был подавлен, и они больше напоминали мертвецов с вылетевшей душой, но все еще цепляющейся за жизнь плотью. Они безропотно сносили все надругательства надсмотрщиков. Их легко было распознать по глазам: потухшим и пустым, как у слепцов. Но нашлись среди рабов и те, кто не смирились, ибо сами привыкли повелевать. Уверенные в своем родстве с Богами, они считали свое нынешнее положение лишь очередным испытанием на пути восхождения в Небесные чертоги, где ныне живут их могучие и мудрые предки. В основном то были жители полуночных земель, не вкусившие еще сладостный яд веры рабов. Из-за своего невиданного упрямства и гордыни, они у всех рабовладельцев слыли плохими рабами, ибо предпочитали смерть постыдной покорности.
Именно среди них копилась ненависть, и вызревали замыслы о восстании, захвате судна и жестокой мести своим хозяевам.
Любой житель полуденных земель, где рабство было таким же естественным явлением, как хитрость и коварство, где господствовал призывающий к покорности судьбе ислам, или христианин, связанный путами заповедей непротивления злу, сочли бы эти замыслы глупыми и безумными. Но северные варвары считали глупостью и безумством покорно склоняться перед силою обстоятельств и больше надеялись на свою волю и ярость, презирая какие-либо выгоды и расчеты.
В этом плаванье к ним прибавилось еще с десяток франков, пригнанных на сафину перед самым отплытием, которые заменили всех старых и обессиленных рабов. Сей заменой, хозяин корабля совершил самую трагическую ошибку, ибо хотя франки и были христианами, но входили в сословие рыцарей, то бишь – профессиональных воинов, для которых христианские заповеди о любви к врагам, были этакой аллегорией, мол: «Врага за то надо любить, что дал легко себя убить». К тому же они еще не привыкли к своему положению невольников, и заговорщики быстро нашли с ними общий язык.
На четвертый день плавания, когда и команда, и стражники, и рабы, сидевшие на веслах, были на грани полного истощения своих сил, после изнуряющего шторма, среди медленного ума, но скорых в свершениях северян, наконец-то вызрел замысел мятежа, во многом безумный, но решительный и безпощадный.
Впрочем, все случилось спонтанно, чисто на азарте и вдохновении.
Началось все с того, что во время шторма, кто-то из команды или стражников выронил нож, который в суматохе тут же присвоил и спрятал под одеждой оказавшийся поблизости невольник из франков, по имени Риоль.
Надо сказать, что Риолю уже раз повезло на подобную находку, еще в Испании, когда после битвы в Ронсевальском ущелье он оказался в полоне у мавров. Там, случайно найденным на привале ножом, он успел за ночь разомкнуть колодки всех пленников, за что и получил прозвище – «Отмычка». Сам Риоль предпочел бы, что-нибудь более величественное, к примеру – «Освободитель!» Но его соратники были настоящие «псы войны», грубые и не страдающие изысканностью речи, потому выше «отмычки» у них мысль не поднималась. Тогда, в Испании, тоже строились безумные замыслы побега. Здесь же – бежать было некуда, кроме как от штевня до кормы сафины, по сему в сей раз Риоль и остальные заговорщики, решили ни много, ни мало, а захватить судно, дабы на нем уйти в свои земли.
Сразу после того, как Бог морей успокоился, взяв в жертву двух рабов и одного морехода с сафины, а команда и воины предались молитве Аллаху, благодаря за спасение, Риоль известил заговорщиков о своем приобретении, которые сперва не придали сему особого значения. Сказывались – всеобщая апатия и истощение, как телесных, так и духовных сил. Один комтур Раймунд вяло пробурчал:
- Тебе Риоль, конечно везет, как… ха, утопленнику. Только… что ты станешь делать с этим «грозным оружием» против трех десятков мавров с мечами и копьями?.. Или ты надеешься устроить рыцарский турнир меж собой и стражниками? Весьма будет занимательное зрелище. Я не совсем уверен, что мавританские обезьяны станут соблюдать правила. Посекут тебя в мелкие кусочки, а потом станут на них рыбу ловить… Чем не наживка?
- Что ты за человек Раймунд? – брезгливо скривился Риоль. – На языке у тебя вечно какая-нибудь гадость. После разговора с тобой у меня всегда выворачивает нутро.
- Нутро у тебя выворачивает от качки, - лениво проговорил Раймунд, - а я всего лишь, как истинный христианин, предостерег тебя от необдуманных поступков, ибо ты хоть и дурень, но все же мой брат во Христе, а не мавританский язычник.
- Вот тут ты ошибаешься, - снисходительно усмехнулся Риоль. – Я, как раз не такой безумец, чтобы так глупо рисковать своей драгоценной жизнью. Она мне еще пригодится для более славных дел. «Если уж рисковать, то по-крупному!» – говорил мой благословенный родитель, царствие ему небесное, когда грабил казну аббатства Сен-Дени, близ Парижа. Я не собираюсь с этой ковырялкой в зубах бросаться на доблестных сарацинских воинов. Этим грязным делом будете заниматься – вы!..
- Ты, че, морской воды перепил? – спросил невольник из поморских славян, по имени Драга. – С какой се радости, мы должны так глупо подставлять свои шкуры, в то время, как ты свою – весьма бережешь?
- А с такой, что я вам обещаю: достать много длинных ножей, при помощи этой железки, а также – разомкнуть все оковы на ваших руках и ногах, - подмигнул ему Риоль. – Если уж резать мавров, так всех и сразу, этой же ночью!..
После таких смелых и свирепых слов Риоля, усталость и безразличие со всех рабов, как ветром сдуло.
- Ну-ну речеблуд, разжуй-ка нам помельче свою мысль… - прищурился другой невольник из варягов, по прозвищу Шрам, через все лицо которого проходил рваный белый рубец.
- Можно и помельче, - пожал плечами Риоль, оглядываясь на стражников, развалившихся на палубе, жующих лепешки с джусом и вяло перебрасывающихся в кости. – Дело в том, что мой папа…
- Какой? Римский? – усмехнулся юный франк по имени Жифлет.
- Нет, малыш, - наставительно поправил Риоль, - не понтифик, а мой папа... Ну, который поимел мою маму, в результате чего на свет появился – я… – был королем!
- Кем, кем? – выпучил глаза Раймунд и похлопал себя ладонью по голове.
- До чего же трудно, что-то объяснять ослам, принявшим человеческий облик, да еще не умеющим внимать, не смотря на большие уши, – тяжело вздохнул Риоль. – Королем воров, был мой родитель! Между прочим – всей Нейстрии!.. Он меня и выучил еще с пелёнок вскрывать любые хитрые запоры. После того, как он ограбил то самое аббатство Сен-Дени, все церковники устроили на него знатную охоту. Им удалось подкупить многих сеньоров воровского мира. В общем, папу выдали его же дружки. Святые отцы сперва его хорошенько помучили в подземелье своего монастыря, а затем вздернули на главной площади Парижа. Родитель мой был человек суровый, как и положено королю, и никого не сдал. В том числе – где спрятал награбленные сокровища. Мне, как наследному принцу воров, удалось спастись, только поступив на службу в стражу королевского дворца, куда за огромный вергельд меня сумел просунуть мой дядя, бывший помощником эггигарда80.
- Теперь понятно, почему у короля была вечно пустая казна… - сварливо проговорил седоусый германец из Алемании по имени Вайсберг. – Принц воров Риоль протащил в стражу королевского дворца всех своих дружков.
На угрюмых, заросших лицах рабов появились подобия волчьих оскалов, которые весьма условно можно было назвать улыбками.
- Вы зря тут скалитесь, - надменно произнес Риоль. – Я на королевской службе получил рыцарский титул, за спасение принца Пипина, когда его винулы81 зарезать хотели.
- Надо же… - хмыкнул Эббон. – Принц воров спас главного бастарда82 королевства. То-то ты так трясешься за свою шкуру. Небось, надеешься дожить до тех времен, когда Пипин станет королем, а тебе отвалит титул графа, или даже герцога?!
- Да нет, ему припрятанное папашино наследство не дает покоя, – ехидно предположил Раймунд.
Риоль только покачал головой и махнул рукой, лязгнув цепями, мол: «Трепитесь дальше, если вам охота подыхать, а я в этом больше не участвую».
- Ты не обращай внимания на сих баранов, - буркнул примирительно Шрам. – Реки дальше. Только давай покороче, и по делу.
- В общем, этим ножичком я ночью отомкну ваши колодки, - хитро произнес Риоль, - а также попробую пробраться в трюм, где у мавров хранится оружие. Сам видел, когда еще в Валенсии туда таскали корзины с едой и бурдюки с водой и вином.
- А ты не страшишься, что прежде чем ты доберешься до трюма, мавры тебя схватят и зарежут, как барана? – спросил норманн по имени Снорри.
- Не успеют… - хлопнул его по плечу Риоль, звякнув цепями и вновь оглянувшись на стражников. – Я, всеж-таки – сын вора, и еще не совсем разучился благородному ремеслу моего родителя. В том числе: отводить глаза, быть тихим и незримым, как черная кошка в безлунную ночь.
- Чего тут гадать? – сказал еще один раб из славянского племени дулебов, по имени Оскол. – У нас рекут: «Волков бояться – в лес не ходить».
Здоровенный норманн из Вестфольда, назвавшийся Ньордом, пожал плечами и прогудел:
- Ты меня не совсем убедил парень, в успехе сей затеи, но эти мавританские сваны меня так достали, что ради сладкой мести, можно плюнуть на лень и благоразумие, и попытаться уломать распутную девку Удачу.
- Смерть тварям! – зло процедил Шрам.
- Смерть! Резать всех, как бешеных собак! – раздались вокруг голоса.
Таким образом, решение на мятеж и захват судна, было принято большинством голосов.
Им опять повезло. Видно госпожа Удача не услышала, как Ньорд обозвал ее распутной девкой, либо спала, а теперь, проснувшись, решила начать новый день с благотворительного поступка в пользу обиженных и оскорбленных.
Половину ночи, воспользовавшись усталостью и беспечностью надсмотрщиков, Риоль ползал под румами гребцов и вскрывал запоры колодок на руках и ногах пленников. Затем, выбрав двоих наиболее малорослых и ловких рабов, он разъяснил им свой замысел проникновения в трюм.
- Под утро, когда сон наиболее сладкий, - поучал он своих подручников, - мы тихонько проползем к корме и отковырнем вон ту крышку с кольцом. В случае чего, наши устроят драку и отвлекут стражников. Тем временем мы нырнем вниз и доберемся до оружия.
- А если там охрана? – спросил один из «избранников». – Что тогда будем делать?
- Догадайся с трех раз… - усмехнулся Риоль. – Вы то – на что? Мое дело – вскрывать запоры, а ваше – меня защищать, как и надлежит нашим титулам. Я – ваш сюзерен, а вы – мои вассалы и оруженосцы. Значит, сами должны сдохнуть, но обеспечить мне свободную дорогу к почестям и славе. Я понятно изъясняюсь?
- Ага, - ехидно сказал все тот же подручник, - но мне кажется, что оруженосец должен иметь хоть какое-то оружие, которого я пока не вижу. Хоть бы дубинку какую… коли у сюзерена не хватает средств на копье и щит с гербом.
- Ты, я вижу – слишком умный? – оскалил крепкие, как у молодого волка зубы Риоль. – Так запомни, философ, оружие мы возьмем у врага! К тому же, твой господин не такой нищий, как ты думаешь. На, держи! – сунул он невольнику в руку сарацинский нож. – Только потом мне отдашь, а то мне пальцем, что ли, запоры сарацинские вскрывать? Надеюсь, что стражи там не будет, а если и будет, то спящая… вот ты, умник, сей железкой им глотки и перережешь. Только пасти ладонью сперва зажми, чтоб со сна не заорали.
Все вышло, как замышлял потомок воровского клана Нейстрии. Видно, отец передал сыну не только свое ремесло, но и часть своей удачи, которая всего лишь раз подвела его за двадцать лет воровского правления. Да и то, лишь тогда, когда он решил сыграть по-крупному против церкви, а значит против самых хитроумных служителей христианского Бога. Церковники сами были великие искусники по обогащению за счет паствы, и конкурента, хоть и с трудом, но устранили.
Сын оказался достойным своего родителя, ибо к утру под румами гребцов, скопилось три десятка арабских мечей и кинжалов, и даже несколько боевых топоров, с лезвиями в виде полумесяца. Не пришлось даже никого резать, ибо стража после такого изматывающего шторма дрыхла, как мертвая, и не проснулась даже тогда, когда один из подручников Риоля, набрав слишком много оружия, обронил выскользнувший из-за пояса нож.
Едва утром мореходы, еще полусонные, взялись ставить ветрила, а надсмотрщики и стражники едва продрали глаза, Ньорд поднялся во весь свой гигантский рост и, воздев сарацинский топор, казавшийся игрушкой в его руке, заорал боевой клич норманнов так, что у многих заложило уши:
- О-один!
- Смерть мавританским псам! У-Ра-а! Христос и Святая Богородица – с нами! – взревели десятки глоток на разных языках, и рабы в один миг сбросив оковы с цепями, рванулись по сходням вверх – на палубу, потрясая зловеще сверкающими в лучах восходящего светила клинками.
● ● ●
Обычный человек не выдержал бы и десятой части тех мучений, которые так искусно могла вызывать Мастер Смерти Азоэль. Даже у закаленного в сечах воина дух был бы неминуемо сломлен, а сам он превращен: либо в безумное животное, либо в безвольное существо, лишь внешне напоминавшее человека.
Но ОН не был обычным человеком, потому его мучители, мнившие себя истинными Владыками нашего мира – обрекли себя на гибель.
Впрочем, он находился только в начале своего пути, и не достиг еще полной силы, как Страж Искона. Те, кто хранил древнюю мудрость Светлых миров, и противостоял погружению нашего мира в бездну хаоса и мракобесия, вовремя почуяли опасность, грозящую их посланнику, и пришли на помощь.
Не смотря на все свои познания черной магии, Кощеи не сразу осознали – что произошло? Вначале пленник от боли лишился сознания, притом душа его на время, как бы провалилась в иную мерность, и Азоэль долго пыталась вернуть ее в тело, применяя различные магические заклятья. Затем, тело пленника вдруг засветилось золотистым светом и он, открыв очи, спокойно, и даже чуть с сожалением взглянул на Ацилута. Великому Надзирателю показалось, что прямо в глаза ему ударила слепящая молния, заставив зажмуриться и на время ослепнуть. Азоэль вскрикнула, ибо незримая сила отбросила ее от пленника, при этом иглы, воткнутые в узлы боли на его теле, сами собой вылетели, едва не задев ее. Сосуд с зельем, ломающим волю человека, пролетел над головой жрицы Астарты и, врезавшись в деревянную обшивку корабля, разлетелся вдребезги, выплеснув вязкую темно-зеленую жидкость.
Ацилут зарычав, как раненный зверь от нестерпимой боли в глазах, поднялся на четвереньки, нащупывая одной рукой рукоять кривого меча на поясе.
В тот же миг тело пленника раздвоилось. Одно прозрачное, струящееся золотистым пламенем поднялось с пола и легонько щелкнуло темного мага перстами в лоб, превратив в неподвижное изваяние. Второе, обычное, из плоти и костей, без особых усилий вырвало железные кольца, к которым были прикреплены цепи, идущие от оков на руках и ногах. Разогнув оковы, и с грохотом отбросив их, плотское тело пленника тоже приняло вертикальное положение и вошло в свою светящуюся копию, окутавшись радужным сиянием. Затем сияние угасло, словно всосавшись в кожу пленника. Казалось, обычный человек обнаженный по пояс, в грязных порванных портах, стоит посреди железной клетки, о чем-то глубоко замыслившись.
Азоэль, не смотря на полученный удар, быстро справилась с потрясением. Очи ее в течение нескольких мгновений поменяли цвет, от жёлтого до черного, напоминавшего провал в бездну. Она вытянула вперед руку с золотым браслетом на запястье, растопырив персты, которые засветились мертвенно голубым светом, и бросила на древнеегипетском языке заклятье, известное как: «Сумерки сознания», вызывающее в человеке безумный страх и стремление к самоубийству.
Яровит, или скорей та незримая сущность, что наполняла его тело, наделяя его невиданными силами и возможностями, видел, как темное заклятие, оставляя незримую для обычного человека черную рваную борозду, несется к нему, превращаясь в шар беспроглядного мрака. А он все никак не мог решить: надо ли ему уклониться, или отпрыгнуть в сторону? Но сила Световита, переданная Хранителями, защитила его. Между его телом и заклятьем вдруг возникла радужное сияние. Ударившись в него, черный шар лопнул, рассеявшись чадной дымкой.
Узрев, что ее волшба не оказала на врага никакого заметного воздействия, Азоэль выхватила из волос на затылке золотую заколку в виде гребня, с тремя широко расставленными шипами. Зажав ее меж пальцами, она легким нажатием на основание впрыснула в острые наконечники с маленькими отверстиями смертельный яд и, крутанувшись на одной ноге, прыгнула вперед, целясь своим необычным оружием в шею Яровита.
Русич зрел, как медленно, в растянувшемся времени движется к нему смерть в руке жрицы Астарты. Затем, поморщившись, словно все это ему уже надоело, он легонько стукнул ребром ладони, снизу-вверх, по запястью вытянутой руки Азоэль. Заколка вылетела из разжавшейся ладони и воткнулась в потолок трюма. В тот же миг Яровит выбросил вперед руки ладонями вперед, и жрицу швырнуло спиной на стенку трюма. Тело ее обмякло и сползло вниз, распластавшись на полу. Подойдя к ней, русич наклонился и потрогал живчик на шее. Почуяв слабое биение, он поднял с пола оковы с цепями и прикрутил руки Мастера Смерти к решетке, заведя их за шею. Затем направился к Великому Надзирателю и одним резким ударом по щеке вывел того из оцепенения.
Придя в себя, Ацилут тут же метнул руку к мечу на поясе, но Яровит зловеще улыбнувшись покачал головой и, вытащив меч мага из-за спины, легонько ткнул того острием в живот, посадив на пол.
- Не советую делать спешных движений «Ваша Мрачность», а то я после такого гостеприимства стал немного вспыльчив, и могу неверно уразуметь ваши намеренья. Мой народ живет в лесах, на полуночи. Места дикие, опасностей много… потому сперва вершим, потом мыслим. Можешь головы лишиться прежде, чем я об этом пожалею. А ты мне пока живым нужен, ибо я тебя сейчас пытать буду, а ты мне – отвечать. Я ясно излагаю, или тебе на агарянском повторить?
Ацилут взглянул исподлобья на русича и криво усмехнувшись, процедил сквозь зубы:
- Ты думаешь, что победил, варвар? Глупец! Кто хочет остановить колесницу времени, или повернуть ее вспять – погибает под копытами! Ты обречен, как были обречены и все твои предшественники, бросавшие вызов Новому Закону, который установим мы – истинные Владыки этого мира!
Яровит поднял с пола бурдюк с водой, вырвал пробку зубами и, не сводя с Ацилута пристального взгляда, начал пить. Вода стекала на грудь широкими струями, блестела жемчужными каплями в отросшей бороде. Напившись русич рыгнул, с шумом выдохнул воздух и зевнув, изрек:
- А теперь слушай сюда, владыка хренов. Я обещал, что ты ныне умрешь, но я могу не исполнить свое обещание, если у тебя хватит разума – не раздражать меня. Так, что – закрой свою пасть и внимай, чего я спрашивать буду!
- Нет, это ты послушай варвар! – воскликнул Ацилут, оскалившись, как волк, попавший в волчью яму. – Изменение этого мира уже началось, и оно подобно лавине будет расти, сметая все на своем пути. Скоро твой мир рухнет, погребя под обломками своих защитников и хранителей. У человеческого стада – короткая память. Очень скоро все его пророки и наставники забудутся, и то чему они учили, и только Безликий Хозяин будет царить над миром. И все народы перед ним падут, и восславят его, ибо он даст им истинную свободу. Свободу продавать и покупать, не только земные богатства и изделья рук своих, но также – душу, разум, справедливость, совесть. Единой мерой жизни – станет злато!
- А мерой смерти, что станет? – спросил Яровит. – Не хрена у вашего хозяина не выйдет. Исконы Прави нельзя уничтожить, ибо они начертаны самим Всевышним в совести людей. А продать совесть невозможно, она либо есть, как у потомков Рода Небесного, либо ее нет, как у всех тварей, имеющих лишь облик человечий.
- Ты упрям, как и все северные варвары… - хмыкнул Ацилут. – В ваших диких лесах, которые вы зовете Славенией – все такие тупые? Огонь и время пожрут ваши наивные учения. Утерян будет их сакральный смысл и позабыт людьми. Останется лишь то, что нужно нам, что будет служить пастухам, а не всему стаду. Пророки приходят и уходят, а мы есть и будем всегда! Пошевели опилками в башке… ведь ты очередной баран, которого безумцы, называющие себя Хранителями Искона, принесут в жертву, чтобы еще хоть немного удержаться у власти. Все, что тебе до этого пришлось перенести, лишь маленькие неудобства, по сравнению с тем, что ждет впереди. Когда Иерофанты поймут, что ты не баран, а бешеный волк, против тебя бросят такую стаю загонщиков и псов, что даже клочков не останется от дурака, возомнившего себя спасителем мира.