- -
- 100%
- +
— Камнями, ты хочешь сказать? Теми самыми камнями?
Гидич только кивнул, ожидая бури. Она не замедлила разразиться.
— Какого лешего! Выходит, она моталась не в Москву, как говорила, а к черту на рога, рисковала, ничего не сказав. Она же там в розыске. — Сизарь не пояснил, у милиции или банд, впрочем, его пленнику было в этот момент все едино. — Чего же она мне не сказала? Я бы не позволил!
Он замолчал, покусывая губы. К нему наклонился помощник:
— Босс, что нам с Идой делать? Если она в пыточной, то долго…
— Хромой не посмеет, кишка тонка, — кажется, он убеждал самого себя. — Знает, что я за нее сделаю. Всех по стенке размажу!
— Босс, но Ида сама к нему пришла. Тут что-то еще есть, как мне…
— Заткнись! — резко оборвал он подельника и прошелся по приемной. Остроносые ботинки, нелепо смотревшиеся под спортивным костюмом, поскрипывали при каждом шаге. — Мне надо подумать.
Какое-то время Сизарь метался взад-вперед, наконец, повернулся к Гидичу. Добра от его взгляда ждать не приходилось.
— Почему вы напали на моих людей? — обжигая взглядом, спросил он. Юрий невольно дернулся.
— Они били владельцев букмекерской конторы. Фома и Чина вступились. — Гидич попытался дистанцироваться, не очень удачно.
— А ты командовал, выходит. Хромой должен знать, что это моя земля, я всех на обеих Майских улицах и Партизанской площади дою.
— Но, босс, Хромой не согласился на раздел, — снова влез помощник.
— Так пусть знает! Пусть зарубит на носу: Раздолье перейдет ко мне. Ему лучше убраться, все равно я все отберу, разом или постепенно. — Сизарь повернулся к Гидичу: — Больно гладко отвечаешь, без принуждения.
— Я вас не обманываю. Сами убедитесь.
— Верю, — скривившись, главарь размахнулся и с оттяжкой всадил Юрию носком ботинка в солнечное сплетение. Тот, захрипев, рухнул на пол. — Это тебе урок, раскалываться с умом надо, иногда и помучиться не грех.
Запиликал телефон на столе. Сизарь хватанул трубку. Долго молчал.
— Кабан добрался до улицы Пришвина, телефонирует, что возле склада две легковушки. Кажется, готовит засаду. — Обернулся к помощнику и приказал: — Готовимся к выезду!
— Как? — только и ответил он.
— Ножками! Доставь сюда Лихого и живо! И еще, — он обернулся к Гидичу, — этого красавца упакуй, поедет с ним. Будет показывать.
День добрался до своей половины. Старые кварцевые часы «Чайка» Гидича показали четверть третьего, когда дверь его узилища отворилась, и в нее вошли трое крепышей, обвешанные оружием. Юрий выдохнул, отчего-то визит пленителей его утешил. Все это время, пока он находился наедине в небольшой кладовке, мысли, взбесившись, вышли из-под контроля, беспрерывно напоминая о Глаше. Девочка, верно, начала беспокоиться, куда папа Юра запропастился. Так она называла его в приюте, так продолжила именовать и после.
Четырехлетняя кроха прилипла к нему, едва увидела — тогда Юрий пришел первый раз осведомиться, что стало с дочерью алкашей, лишенных прав. Первый раз он прибыл, уверяя себя, что лишь удостоверяется в благополучии Глашиной судьбы, кривил душой, конечно. Девчушка ему нужна была ничуть не меньше, чем той новый папа. Детдом почти лишили финансирования, страна де-факто прекратила существование, вот только обитатель Кремля упорно не желал принять этого, ежедневно приходя на работу — одиночка, запертый в замке красного кирпича.
За месяц до падения державы Гидич выбросил таблетки снотворного, способного свалить лошадь, которые все это время бережно хранил «про запас», страшась и лелея крамольную мысль о неизбежном уходе, их место заняло фото Глаши. Постылая жизнь, в которой Гидич не мог, а потом и не желал найти место, круто переменилась, так получилось, что вместе со всей страной. Но Юрий почти не обратил на это внимания — весь девяносто второй он обучал себя и дочку языку жестов — чем не удосужились заняться в приюте, почитая кроху недоразвитой, а потому безнадежной. Теперь Глаша умела читать и писать, принялась за изучение таблицы умножения, магнитик с которой Гидич прикрепил над ее кроваткой.
— Собирайся, спортсмен, — приказал вошедший, вооруженный короткоствольным АК-74, маслянисто поблескивающим в руках, верно, только со склада, — поедешь с нами. Прикрывать будешь.
Гидич почти не сомневался, что братки возьмут его с собой, раз почитают наемником противоборствующей стороны. Будут прикрываться им и, выискивая цели, уничтожать конкурентов. Встревоженные мысли враз улеглись, в голове снова наступил должный порядок. Теперь его главная задача, потихоньку улизнуть. Если Хромой пообещал достать его с другого края земли, то Сизарь подобным желанием не горел; верно, избавится за ненадобностью, как только отобьет свою женщину.
Сам главарь остался на территории «Микромаша», вместо него в бой отправились две машины — семь человек «спортсменов», одетых схожим с Юрием образом в шерстяные спортивные костюмы и беговые кроссовки. Обе легковушки выехали через час, а возле поворота на улицу Пришвина разделились. Первая двинулась в проулок, а вторая, выждав немного, отправилась на склады напрямую.
Сизарь рассчитал все верно, его ждали. Вот только бойцы сообразили не влезать в расставленные силки, а лишь сделать вид. Когда машина, везущая Гидича, подобралась к широким металлическим воротам массивного трехэтажного здания, когда-то выкрашенного в голубой, но сейчас вернувшегося к изначальной серой расцветке, на крыше противоположного строения, давно заброшенного, началась беспорядочная пальба, впрочем, быстро стихшая. Спустившись по голым бетонным этажам, бойцы присоединилась к товарищам. Засевшая на крыше долгостроя засада Хромого была уничтожена с ходу. После чего с воем и улюлюканьем шестеро братков, Лихой тащил за собой Гидича и чуть подотстал, ворвались на склад. Это их лихачество вдруг напомнило Юрию игры в ковбоев и индейцев, где отважные апачи захватывают неприятельский форт.
Гидича потащили к калитке в воротах, оттуда по лестнице наверх. Стрельба доносилась с разных сторон, эхом гуляя по просторному помещению с потолками метра в четыре. Неведомо, зачем понадобились Хромому склады, но в настоящее время они практически пустовали, лишь штабеля ящиков водки на паллетах располагались в дальнем конце первого этажа, не исключено, что владелец по примеру других известных личностей отечества, решил выпустить свой бренд сорокаградусной продукции. Интересно, вдруг подумалось Гидичу, мысль которого продолжала работать ясно и четко, подмигивает ли на ярлыке Хромой как Распутин с этикетки?
Стрельба продолжалась уже минут пять, но развязка не наступала. Прежний штурм сменился затяжной осадой, в которой перевес мог придти не столько к внимательным, сколько к экономным. А ребятки Сизаря на свою голову патронов не жалели. Неудивительно, что один, быстро разбазарив боезапас в два рожка, поспешил к товарищам за питанием и был срезан короткой очередью кого-то из защитников. Лихой кусал губы в отчаянии, он один понимал невозможность ведения долгого штурма, остальные слишком уверились в легкую победу, начатую на противоположной стороне улицы, а теперь им приходилось перестраиваться, метр за метром продвигаясь вперед под шквальным огнем засевших в укрытиях; они-то недостатка в боезапасе не имели.
Сказалось неравенство сил. Братки Хромого явно рассчитывали перебить прибывших на подходе, когда же их план провалился, они начали организованно отступать, а когда, невзирая на потери, головорезы Сизаря зажали их в дальнем углу, решили выбираться.
— Драпают! — восторженный вопль прокатился под сводами склада. Бойцы воодушевились, пошли в решающую атаку. Лихой, перехватив автомат, рванулся за ними к лестнице, ведущей на цокольный этаж, в ту самую пыточную, о которой говорил Сизарь.
С яростными воплями братки скатились по лестнице. Внизу располагался склад-холодильник, вероятно, раньше здесь хранились меха. Теперь головорезы выбивали и выстреливали замки, рискуя попасть рикошетом в себя же, искали Иду и ее брата. Лихой опередил всех, именно на него была возложена Сизарем миссия спасти кралю. Гидич внезапно оказался позади и начал быстро сбавлять ход. Оглянулся на лестницу, остановился. Потом пошел назад. Его все еще не замечали.
Когда до вожделенной двери наверх, маняще полуоткрытой, оставалось всего ничего, Юрий напоролся на еще одного «спортсмена», правда, связанного, пытающегося освободиться от пут. Это и был тот самый Семен Стахов. Молодой парень чуть за двадцать, внешне совершенно непохожий на Иду, вывалился в коридор, и старательно избавлялся от пут, а заодно и стула, к которому был примотан веревкой и дополнительно приклеен не слишком надежным скотчем. Он отшатнулся от Юрия, приняв его за своего, пусть и неузнанного, метнулся навстречу Лихому, крича:
— Я тут, парни! Спасибо, что пришли. Я верил, знал, не бросите!
— Где Ида? — спросил Лихой, оборачиваясь и замечая Гидича, помогающего Стахову освободиться от пут. Трудно сказать, что он подумал в этот момент, но подойдя, достал нож и, Гидич невольно вздрогнул при этом, стал обрезать запутавшийся скотч. Наконец, Семен отделился от стула.
— Иды здесь нет, парни, — быстро заговорил он, — сейчас же отходите. Хромой вызвал подмогу, через час сюда заявятся вся банда!
Лихой глянул на товарища. Обернулся к своим. Подсчитал.
— Двое раненых, один убит. Кабан, дуй к телефону, сообщи обо всем боссу, пусть его голова думает. А мы пойдем собирать дань. Тут должен быть арсенал Хромого. Парни, ищите.
Головорезы рассыпались по цокольному этажу, с Гидичем остался только Стахов, все еще не заметивший разницы между своими и Юрием. Оглянувшись, Гидич спросил:
— Здорово они тебя приласкали?
Семен покачал головой:
— Терпимо. Я сам удивился, не били вовсе, только раз паяльником прижгли. Ерунда, прошло.
— Я наверх, посмотрю, что слышно.
И спокойно двинулся к лестнице. Стахов кивнул ему напоследок, отправившись к Лихому, последний как раз выглянул в коридор. Гидич, среагировал мгновенно и бросился в дверь. Браток сообразил, что случилось, но достать не успел, Юрий уже взбегал по лестнице. Набойку мастер поставил отменно, нога не болталась, Гидич хромал почти так же быстро, как до ранения, во всяком случае, ему так казалось.
Лихой чуть затормозил, пытаясь обойти Стахова; именно эта задержка спасла Юрия. Он выскочил наружу, метнулся было прочь, но тут же вернулся, подпер дверь арматурой, вогнав толстый прут поглубже в трещину асфальта, и только тогда поспешил в сторону улицы Алексея Толстого, параллельной Пришвину.
Гидич не сразу сориентировался, куда ему бежать, потому первые двести метров хромал в сторону, противоположную станции. Он нечасто бывал в Раздолье, обычные его визиты редко когда уводили дальше привокзального рынка, разве прежде, когда Юрий наезжал сюда в далекой юности. Таня жила именно тут, на Водовзводной улице. Выходя из шестого маршрута, он искал в окне знакомый силуэт, иногда просто махал рукой, давая понять, что прибыл. Таня встречала его внизу, нежная, тонкая, пахнущая лавандой и мятой.
Его глаза остановились на милицейском участке. Гидич прошел еще пару метров, но долг требовал, он решил зайти. Сам не понимая, зачем, Юрий переступил порог, обшарпанный ногами тысяч просителей.
Он не доверял правоохранителям. Старался не сталкиваться, памятуя о прочитанном в газетах милицейском произволе и безволии, а потому обходил подобные заведения десятой дорогой. Гидич последние годы вел жизнь заурядного обывателя, старающегося преступать закон по минимуму, это касалось неуплаты налогов (а кто их сейчас платит?), не высовываться и не загадывать дальше следующего дня. Последние лет пять газеты только пугали; когда размах гласности в стране превысил определенный предел, журналисты будто в разнос пошли. Каждый пыжился перещеголять конкурента, выливая иссиня-черную краску на все, подвернувшееся под руку. Наверное, имелись и перехлесты, даже скорее всего. Но подобное очернение имело под собой основу, взять хоть статистику. Сперва Союз, а затем и Россию накрыл вал преступности. Правоохранители, сидевшие на минимуме зарплат и возможностей, априори не могли конкурировать с преступниками, в чьи руки попадали все новинки и достижения технического прогресса. Увольнения носили массовый характер, а подкуп оставшихся, стал частью новой обыденности. Но Гидич все же зашел, смущенно покашляв, обратился к дежурному, протянув удостоверение ветерана, удивительно, что его, как и кошелек, не забрали ни братки Хромого, ни головорезы Сизаря.
— Слышали, — недовольно буркнул старший сержант, отвлекаясь от бумаг, горой насыпанных на узком столе. — Сегодня братва раздухарилась. Как бы войной ни пошли. — Он поднял голову: — Вы, это, поосторожней на улицах. Еще попадете под раздачу.
— И это все, что вы скажете?
— А что вам еще надо? У нас «Газик» на ремонте, парни на своих гоняют или ножками ходят, как при нэпе. По-вашему, я сейчас побегу к майору Скворцову докладывать, мол, так и так, товарищ начальник, у нас ЧП, выдайте всему составу по табельному макарову и пошлите на убой — что они этими пукалками да против «калашей»? Молчите? Да пусть хоть обстреляются, нам только легче. Вам, кстати, тоже.
Гидич смолчал, не зная, что ответить. В этот момент в конце обшарпанного зеленого коридора, ведущего в недра отделения, открылась дверь, откуда вышел погрузневший мужчина в застиранном темном костюме неопределенного цвета со стаканом в руке. Спросил дежурного, что слышно нового на Пришвина. Сержант кивнул на Гидича.
— Вот, заявитель оттуда припожаловал, — хмыкнул тот. — С претензиями.
Гидич начал рассказ об увиденном возле складов Хромого, стараясь не вдаваться в подробности, понимая, какой вал бесполезных вопросов последует после его заявления о пребывании в банде. Майор тотчас перебил Юрия, поинтересовавшись документами; лицо его прояснилось, едва Скворцов увидел корочку.
— Извините за недоверие. Прошу в мой кабинет, там все обсудим.
Гидич хотел отказаться, скосив взгляд на часы напротив дежурного, но решил, что лишних полчаса не повлияют. Жаль, Глаше не позвонить, провести телефон в коммуналку обещают вот уже лет десять. Евгения Ивановна, перестав верить городским властям, собирает деньги на пейджер.
Закрыв дверь, майор жестом пригласил капитана сесть, сам устроился рядом, а не на своем месте, показав доверительность предстоящей беседы. От Скворцова тискло пахло потом и бергамотом — начальник отделения только что перекусил.
— Я понимаю и разделяю ваше беспокойство, — начал он, — Последнее время у нас мало обеспокоенных граждан, все по домам сидят, боятся, чего скрывать. Но и вы войдите в наше положение. Конкурировать даже с одной бандой для нас проблема, что говорить о двух. Для Раздолья это большая беда, что сюда припожаловал Сизарь. Раньше спокойно было, Курбанов, он же Хромой, заботился о порядке в городке, или хотя бы делал вид.
— Хотите сказать, у вас с Хромым договоренности? — сощурившись, спросил Гидич напрямую. Скворцов дернул плечом.
— Знал, куда вы клоните. Все равно неприятно: ты и так в грязи, а тебя туда лишний раз окунают. Нет у нас возможности с Хромым справиться, нет. Я вам как на духу говорю. Сейчас еще такой отток молодежи из милиции. Все либо в бандиты бегут, либо в частный сектор: охрану, сопровождение и адвокатскую палату. Там ведь теперь медом мазано. А мы на свои бензин покупаем.
Он вздохнул и замолчал. Гидич понял, что майору давно хотелось выговориться, вот он и нашел неравнодушного, да при погонах, но при этом постороннего собеседника.
— Я вас понимаю и нисколько не осуждаю, напротив. Мне помочь как-то хотелось. Видите ли, кое-что о составе банд я могу рассказать. Может опознать кого получится.
— Спасибо, конечно, но что это даст? Одних посадим, вторые появятся. А этих еще сразу выпустят, у Хромого такие законники, не приведи боже. Я же говорю, вот уже год Сизарь с Курбановым конфликтуют, а город страдает. И сил у них не уменьшается, все время где-то новых находят. Нет, мы конечно, досье копим, но вся надежда, что из них другого одолеет.
— А вы, если не секрет, на кого ставите?
Майор покачал головой.
— Это не тотализатор, — жестко сказал он и тут же прибавил: — А вообще на Хромого. Мы его лучше знаем, болевые точки нашли и трех подручных за прошедшие полтора года посадить сумели. Правда, он много для города успел сделать. Боюсь, захочет Курбанов мэром стать, его в горсовет на руках внесут.
— Это за стадион, рынок и…
— Это потому, что нынешний голова еще хуже. — Скворцов раздраженно махнул рукой. — Трепло и взяточник, каких мало, его областная прокуратура два года свалить не может. Кажется, он с Курбановым в контрах. А с Сизаренко…
— А кто за Сизарем стоит?
— Золото, — кратко ответил майор. — Оно самое. Одно время назад он приватизировал золотой рудник в Челябинске, год назад его выбили воротилы покрупнее, но связи остались, а потому поток не иссякает. Вот он и покупает все и вся. Вербует отовсюду…
Майор замолчал, неожиданно вспомнив. Начал с новой строки:
— К нам приходили товарищи из ФСК, этого нового КГБ, — усмехнулся Скворцов. — Вербовали желающих на новую войну, на этот раз в Чечню. Не сидится им на месте, пять лет прошло с прошлой, а они радешеньки новую начать, уже в самой России. Мне поехать предлагали, нашим всем. Это как во Вьетнам «советниками», по липовым документам, но за реальные деньги.
— Полторы тысячи долларов, я слышал.
Скворцов наклонился.
— Может, зря отказались? Вам место в танке не предложат, а опыт, это как царские червонцы, всегда пригодится. Не поймите неправильно, в вашем финансовом положении, которое буквально видно…
Гидич поморщился.
— Я понимаю, вы добра желаете. Но у меня дочь семи лет, с… с проблемами. Мне от нее отлучаться нельзя.
Майор кивнул.
— Понимаю. У самого подросток, за которым глаз да глаз. — Он махнул рукой в сторону стола. — Может, чаю будете?
Когда Гидич добрался до станции, его взору предстала картина самого скверного свойства. Двое молодчиков Сизаря прореживали толпу возле выхода с перрона, явно кого-то выискивая. Одного Юрий узнал, это был один из приближенных главаря, с которым он сталкивался в заводских апартаментах. Гидич растерянно обернулся по сторонам, в этот момент к станции подъехала заляпанная белая «Волга» без номерных знаков, такие обычно используют головорезы для перемещения внутри города. Из нее вылезли еще трое, о чем-то переговариваясь и яростно жестикулируя. Юрий начал отступать, потом, неожиданно для себя пустился в бегство, но через десяток шагов наткнулся на пожилого мужчину в стогом сером костюме-тройке и шляпе-дипломатке.
— Вам помочь? — спросил он, оглядываясь на толпу, собравшуюся у выхода с перрона. — Мне кажется…
В ответ Гидич только кивнул. Мужчина посерьезнел.
— Следуйте за мной. Идемте, пока они вас не узнали.
Собеседник решил, что братки высматривают именно Гидича, впрочем, в тот момент и сам Юрий придерживался схожей мысли. Потом отпустило. Взаправду, зачем Сизарю он сдался? Будто у того других проблем не имелось. Взять ту же Иду и ее брата.
Мужчина жил неподалеку от вокзала на Плешке, так именовался у аборигенов невысокий холм, круто поднимавшийся к северу от станции. Этот район в запамятованные времена носил название Плешивой слободки. Наименование это давно стерлось с карт, но в народной памяти сохранилось, со временем преобразившись и сократившись.
По дороге они познакомились. Собеседником Гидича оказался профессор философии Игнат Савельевич Артемьев, последний из могикан, как сказал сам ученый, снимая шляпу и проводя гостя в кухню — именно ее окна выходили на пристанционную площадь, хорошо просматривающуюся с крутого холма. Квартиру он делил с Анной Кривко, молодой девушкой, работавшей в местном театре — удивительно, но тот еще сводил концы с концами, хотя ни от государства, ни от Хромого дотаций не получал. Главарь предпочитал массовые зрелища, в чем не стеснялся признаваться.
За чаем собеседники разговорились. Профессор, человек внешне спокойный и рассудительный, быстро разгорячившись, перевел беседу на свои проблемы с истории собеседника, о котором вызнал только, что тот укрывается от Сизаря, а залетного головореза, как поименовал его ученый муж, здесь никто на дух не переносил. Достаточно выглянуть в окно и увидеть, что его бандиты устраивают на станции. Братки по-прежнему упорно кого-то искали, выезд из Раздолья для Гидича оставался закрыт.
— Это страшный человек, да разве один он, — продолжал профессор, быстро переключившись на дела вечные с сиюминутных. — Насколько выворотным стало время, если за то, что порицалось еще несколькими годами прежде, теперь уважают. Ту же спекуляцию возьмите. Когда-то за нее сажали пять лет назад. А сейчас главные люди страны занимаются этим, гордясь. Но ладно экономика, я о жизни. Наши журналисты в последние годы какой-то культ уголовникам создали, а люди его подхватили. Теперь дети, если спросите, о какой профессии они мечтают, отвечают: рэкетир или проститутка, иногда, вор в законе. Я понимаю, это пена, схлынет со временем, но боюсь, одно поколение мы уже потеряли.
— Мне кажется, вы утрируете, — осторожно заметил Гидич, поглядывая в окно. Ему вдруг захотелось поговорить о Глаше, но Юрий никак не мог вставить хоть слово о дочери, ученый муж, стосковавшийся по задушевному разговору, решительно не давал этого сделать.
— Отнюдь нет. Учтите, насколько легко наши люди переменили мнение обо всем прежде составлявшем для них непреложную истину. Я знаю, человеческое сознание очень пластично, но не настолько же.
— Вы хотите сказать…
— Да. Изначально идеалы, прививаемые в СССР, казались некоторым чуждыми, с годами многим, а под конец Союза так большинству. Отрицание родило отторжение. Неважно, насколько хороши или плохи были идеи, они теперь считались постыдными. Впрочем, тут есть и вина предыдущего поколения, моего. — Он помолчал, глядя на собеседника. — Судите сами, последние годы Советской власти мы жили в отрицании тех норм поведения, которые нам диктовал научный коммунизм и воззрения партии. Мы жили во лжи, а это хуже, чем даже нынешнее выворотное существование. Ложь всегда хуже. Она рождает подлость, предательство, она породила наше время. Мы с пеленок учили детей кривде. Тому, как надо слушаться, но не слушать, соглашаться, но не верить, принимать, не обсуждая, но и не одобрять, держать фигу в кармане и усмехаться про себя. Мы извратили само понятие общности, чему же теперь удивляться? Люди воспитаны на подозрениях, на чуждости к ближнему, мы убеждали, что от соседа можно ожидать не столько помощи, сколько доноса, что государство непременно обманет, что народ растопчет, а близкий, родной человек предаст. Сейчас мы пожинаем эти плоды, получив общество, которого боялись, но это именно то общество отрицания, кое мы в себе и детях своих воспитали, мы, родители, и мы, власть.
— Зря вы себя с властью сравниваете, — не выдержал Гидич.
— Нет, не зря. Я учитель, а потому тоже повинен в воспитании нынешнего поколения нигилистов, которому с кафедры говорил одно, а на кухне — прямо противоположное. Да и нового дворянства в СССР не сформировалось, большевики любили выдвигать наверх простых людей, а они обучены такими же простыми людьми, как мы, впитавшими с молоком матери все то, о чем я говорил раньше. И вот итог. Амбициозность, за которую на Руси всегда презирали, стала жизненно необходимым чувством, атеизм с презрением растоптан, вместо него засилье средневековых догм. Наука в упадке, зато маги и колдуны в фаворе. Мы не производим знания, мы их покупаем, ибо делец, всегда считавшийся третьим сословием, стал первым, царем прочих. И долго, как вы думаете, мы протянем в этом странном состоянии? Думаю, вряд ли. Должны одуматься, но когда поймем, что у нас останется? Кем мы станем, наконец. Объявить черное белым просто, даже очень, мой коллега в том преуспел. Старший преподаватель научного коммунизма, когда этот предмет отменили в вузах, нашел себя в обучении студентов философии, моих коллег же отправили в отставку. Я теперь натаскиваю школьников по литературе на дому, вот и все мои заслуги перед отечеством.
Он красноречиво развел руками.
— Назвать черное белым будет затруднительно даже вам, — зачем-то решил поспорить Гидич, снова глянув в окно. «Волга» все не уезжала.
— Вы думаете? Это очень легко. В две минуты сделаю, засекайте время.