- -
- 100%
- +
Замок входной двери щелкнул, в квартиру кто-то вошел. Профессор не обратил на это никакого внимания. Наклонившись через стол к Гидичу, доверительно начал:
— Вы же прекрасно знаете, что подлинно белого цвета не существует. Он есть, но чисто теоретически, как некая абстрактная модель. Мы же в быту оперируем лишь оттенками серого. Согласитесь, что это так.
Юрий, подумав, кивнул. Снова выглянул в окно. Возле «Волги» без номеров шебуршились люди.
— Согласитесь так же, что раз не существует в природе идеально белого цвета, не может существовать идеально черного. То есть, это черный на девяносто девять и девять в периоде процентов. Значит, он все равно бесконечно темный серый. Но тогда получается, что и черный и белый цвета тождественны — они же оттенки серого, только в разных долях, вы же сами согласились принять это за постулат.
— Но я… — Гидич растерялся. Хмыкнул. — Черт возьми, хитро вы это придумали.
— Психология, — ответил профессор, на лице которого разлилось благодушие торжествующего человека. — Как только мы отступим от основополагающего понятия, окажемся на зыбкой почве сомнений и допущений. И нас легко будет уговорить сделать еще одно допущение, потом еще — и так пока не дойдем до финального. Вроде бы каждый раз мы уступаем чуть, но в итоге начисто проигрываем. Это как с законом, если сделать одно исключение, за ним последует другое, потом еще, и так далее, пока мы не придем к состоянию оруэлловского скотного двора, когда закон будет действовать для одних, а «понятия» для других. — Он вздохнул. — Удивительно еще, что написанные властями нормы и правила соблюдаются; если или когда наверху решат от них избавиться, вот тогда станет по-настоящему худо. Только мы этого не заметим, увлеченные отступлениями.
В кухню вошла молодая девушка в еще не так давно модных вареных джинсах и зеленой синтепоновой куртке под горло. Гидич поднялся.
— Добрый день, Игнат Савельевич! — задорно улыбаясь, поприветствовала она соседа. — Нашли нового слушателя?
— Знакомьтесь, Юрий, это моя соседка Аня. Вы рано сегодня. А мы с гостем обсуждаем разные проблемы…
— Да что же вы чай-то не поставили? Кормите гостя историями, а про самое важное забыли.
— Я рассказывал молодому человеку о той скрытой пользе философии, о которой многие не подозревают. Но вы правы. Подождите, Юрий, мы сейчас все наладим.
На столе появились пакетированный чай, пахну́вший страстоцветом, баночка вишневого варенья, крекеры и кое-что покрепче. От польского ликера Юрий отказался, мало ли как дела обернутся. Девушка подсела за стол, соседями они были дружными.
— Напрасно, — сказала Аня, наливая себе рюмку, Гидич ощутил дразнящий запах миндаля. — От ста грамм ничего не сделается.
Профессор старательно объяснил пришедшей, откуда появился Юрий, как с ним познакомился, и почему гость так живо интересуется заоконным пейзажем. Девушка кивала.
— Понимаю, хотя представить себя на вашем месте не смогла бы. С ума сошла от страха. — Помолчала и прибавила неожиданно: — Сизарь у нас частый гость в театре, день рождения своей очередной пассии отмечал, да и без дел наведывается. Каждый раз с новой, — неприятно усмехнувшись, прибавила она и продолжила: — денег-то без счета.
— А вы в каком театре служите? — поинтересовался Гидич.
— Классического и народного танца имени Моисеева. Это, на пересечении Магистральной и Плещеева. Я там четыре года как, еще советскую власть застала.
— Трудно сейчас?
— Еще бы. Это Игнат Савельевич хорохорится, а мы загибаемся. Сами судите, — Аня даже пододвинулась к Юрию поближе и, не отрывая взгляда, продолжила: — репертуар обновлять некому, режиссер сбежал, декорации ремонтировать не на что. Выручает чес по соседним колхозам и селам, там нас хоть привечают, иногда деньгами делятся, но чаще продуктами затариваемся. Осенью хорошо прокатились по всей области, за октябрь-ноябрь полсотни концертов дали, плюс потом на новогодних мероприятиях, корпоративах, — вспомнила новенькое словечко, — выступали с размахом. Тем до весны и жили. Вот анекдот, раньше в колхозы театр гоняли в наказание, а сейчас сами рвемся. С филармонией конкурируем. Натурально как шапито.
— Как в «Дороге» Феллини, — не смог сдержать улыбки профессор, но его никто не поддержал, сказалось слабое знание мирового кино у собеседников. — Выходит деревня для России всегда нечто большее, нежели кормильцы. Над этим надо хорошенько поразмышлять.
— Попробуйте, — улыбнулась Аня. — Будет интересно поспорить.
— Плюс не забывайте вклад Сизаренко. Он, хотя и вор, но тоже тянется к возвышенному.
— Да что он? Снимет помещение, приведет гостей и …, — прибавила она нецензурное, но рифмованное определение их спутниц, профессор невольно поморщился, но спорить не стал, — посидит и уйдет. Такие визиты разве выручат? Мы на себя больше надеемся.
— Так и надо жить, — влез Артемьев. — Вот я. Мне досадно, что мои знания ныне никому не нужны, но не обидно то, чем я занимаюсь. Протяну и на преподавании. А вы, Аня, на себя клевещете. Стриптизом вас никто не заставляет заниматься, в эскорт не нанимает.
— Еще не хватало!
— Преступники тоже люди, а раз им потребна культура, раз они в нее деньги вкладывают без отдачи, так это хорошо. Может, переменятся.
— Горбатого могила…
— Не скажите. Еще Лев Шейнин, писатель и заместитель недоброй памяти генпрокурора Вышинского в тридцатые написал заметку в «Известия», призвал преступный мир стать честными гражданами. Ему многие поверили и пришли с повинной…
Этот разговор, верно, длился у них не один день или месяц, ибо обе стороны немедленно выдвинули привычные аргументы и потом, уже по традиции, продолжили пикироваться. Чай стыл. Гидич снова выглянул в окно, но «Волга» стояла как приклеенная. Возле нее расхаживал какой-то субчик, отсюда не разглядеть, возможно, вооруженный рацией, ибо было похоже, что беседу ведет он сам с собой.
Юрию подумалось, насколько бы лучше Глаше жилось здесь, а не с вечно поддатым соседом и его «женой-пилой», как он именовал супружницу. С девочкой у Евгении Ивановны сразу не заладилось, ей то казалось, что Глаша непременно что-то стащит по детдомовской привычке, то, что спалит квартиру от неумения обращаться с электроприборами. Соседку и сама дочка не любила, побаивалась. Первое время кроха так вовсе дичилась всех, ночью иногда просыпалась в ужасе и забивалась в шкаф, за пальто, где кемарила. Случается и с ней подобное и сейчас, но куда реже. Да и на улице ее вроде перестали задирать. Девочки подходят, по-своему с ней объясняются, не шарахаясь от ее листков и ручки. Хоть не все умеют читать и писать.
— Все еще стоят в засаде? — спросил профессор. Юрий кивнул.
— Так что же вы мучаетесь! — воскликнула Аня. — Можно на двадцать восьмом доехать до «Передельной», там спокойно сесть. Электричек больше отправляется, это ж не наша глухомань.
Гидича проводили до остановки; он был рад и смущен подобному вниманию. Снова поймал себя на мысли, что не отводит от Ани взгляда — тонкая как стебелек девушка бросала в его сторону дружеские взоры, которые он принимал, верно, с излишне доверчивым желанием. Хотелось подольше поговорить неважно о чем, посидеть в их уютной квартире, где царят покой и дружество, поделиться своими невзгодами и радостями. О Глаше рассказать, наконец. За все время Юрий так и не помянул, что у него есть дочь, хоть вспоминал о девочке постоянно. Вот и сейчас, когда они прощались, в голову лезли мысли — как бы дать знать, что папа скоро вернется. Уже половина шестого, если поспеет на элеткричку, в семь будет дома.
С первой частью пути ему повезло. Автобус пришел как на заказ, что для Раздолья большая редкость. Игнат Савельевич по-отечески тряхнул руку, Аня пожелала удачи и неожиданно приникнув, поцеловала в щеку; Гидич страшно смутился, едва сообразив, как следует поступить. Прощальный поцелуй спутал все мысли.
Когда он шел дворами к «Передельной», стало потихоньку смеркаться, на Раздолье медленно наползала плотная облачность, обещая дождь и ранние сумерки. Повеяло холодком. Транспорта на дороге стало больше, он уже включал фары, слепя редких пешеходов. Одна такая машина, едва не налетев на зазевавшегося предыдущей Гидича, остановилась в метре от Юрия. Дверь распахнулась.
— Афганец? Не чаял тебя увидеть, — донесся неприятно знакомый голос. Гидич отшатнулся. — Куда же ты? Заходи на огонек.
Во внедорожнике было сильно накурено. Застоявшаяся вонь не сходила, несмотря на приоткрытые окна, Гидич, давно бросивший курить, только морщился. Водителем мордатого «Гранд чероки» оказался один из крепышей Хромого, тот самый, которого Юрий так и не оприходовал в офисе дверью при бегстве. Он сосредоточенно вел машину, жадно вбиравшую дорогу: лицо напряжено, пальцы побелели, губы сошлись в узкую полоску под черной щеточкой усов.
Как только Гидича затащили внутрь, Секач, так звали шофера, позвонил шефу по тяжеленному спутниковому телефону, чья антенна тихо шелестела по кожимитовой обивке потолка. Сотовых вышек в Раздолье пока не имелось, а потому браткам приходилось здорово переплачивать за разговор. Обычный радиотелефон Хромой презирал, почитая его советским пережитком.
Услышав о поимке Гидича, главарь даже обрадовался.
— Живо тащи сюда. У меня уже пятерых не хватает, а тут такая чехарда началась.
— Четверых, — поправил шефа Секач. — И двое раненых.
— Один в больнице, состояние, считай, готов. А Сизарь обошелся всего двоими трупами. Не забывай, на его золото со всего города и окрестностей ходоки стекаются. Другой возможности может не быть. Сам сказал, он на складе намертво засел.
— Точно так, контролирует.
— Значит, мое оружие, считай, уже его. Продолжай снимать отовсюду ребят, понял?
С полчаса или чуть больше машина металась по городку, собирая людей Хромого. За это время Гидич узнал новые подробности происходящей в Раздолье вражды двух равно уважаемых семей. Оказалось, пока он пытался сесть на электричку, Сизарь прибыл на отвоеванный у Курбанова склад. Позвонив оттуда, выдвинул требование: здание и все его содержимое он вернет при одном очевидном условии, которое звалось Идой. Еще Сизаренко потребовал возвратить камни, что хозяина Раздолья удивило, но тут он решил сопротивляться и позицию отстоял. Для золотого гостя куда важней была его женщина. Это понимала и противная сторона. Убеждая заклятого оппонента в искреннем желании покончить с враждой, Хромой втихую готовился к сражению. Когда у него еще будет возможность ликвидировать конкурента, положив конец затянувшемуся двоевластию в городе.
Минут через сорок внедорожник вывернул к офису Хромого. Гидич содрогнулся, едва увидел приземистое здание гостиницы. Кошмар, начавшийся именно здесь утренними часами, не думал прекращаться, Юрий ровно попал в сон, из которого не находилось выхода. Очень хотелось ущипнуть себя, чтоб придти в себя.
Его потащили наверх, завели в помещение «Импринта». Хромой восседал на столе, держа телефонную трубку в руке, другой жестами пояснял помощникам и подельникам план предстоящей операции. Гидича втолкнули внутрь, Курбанов глянул на него, потребовал подвести поближе.
— Больше бегать не будешь? — спросил главарь. Юрий поморщился.
— У меня дочь с утра одна, мне надо к ней, — честно произнес он.
— А мне надо разделаться с Сизарем, — Хромой помолчал чуть и прибавил: — Давай так. Ты парень боевой, если поможешь мне, я помогу тебе. Даже денег дам, много. Держи задаток, — он протянул Юрию несколько стодолларовых банкнот, — за получасовую работу.
— Спасибо, — Гидич не поднял руки, — Ида мне уже двести баксов за сопровождение обещала. Хватит на сегодня.
— Как знаешь. Получишь пистолет, пойдешь со всеми штурмовать склад. Как закончишь, выдам тебе штуку баксов и отправлю на все четыре стороны. По лицу вижу, что согласен.
— Согласные говорят «да».
— У тебя выхода нет. Держи ствол, патроны получишь на месте. Кто-нибудь, дайте парню перчатки, а то он собирается милицию порадовать.
Похоже, сон зациклился, двинувшись по старому маршруту. Подобные картины Юрий видел в кошмарах, когда в начале прошлого года подхватил какой-то мерзкий грипп, от которого приходил в себя недели две. Они совсем без денег остались. Тогда Гидичу тоже снилась Глаша, которая звала папу, а он все никак не мог до нее добраться, вроде знакомый путь, да только выводил всякий раз в другие места, все более от нее отдаляющиеся. Сейчас уже половина седьмого…
Он запретил думать о времени. Обо всем. Протянутый пистолет взял, отодвинул затворную раму, патронник пустовал. Сунул за пояс.
— Я потом приеду за расчетом, — холодно произнес Гидич, не узнавая собственного голоса. Глухой, скрипучий, он будто принадлежал старику. Юрия пронял холод, он вздрогнул и сделал шаг назад.
— Семен, ты еще здесь? — поинтересовался в трубку Хромой. — Тогда как мы подъедем, заведи Сизаря на второй этаж и держи там, чтобы ни случилось. Мне важно, чтоб он на виду у снайпера был, ясно?
— Так Стахов на вас все время работал? И чего ради тогда выкуп? — не выдержал Гидич. Курбанов неохотно обернулся.
— С некоторых пор люди становятся сговорчивей, — пояснил главарь. — Взять Семена или тебя. У всех есть цена, но не все это понимают.
Когда Гидича сажали в машину, неожиданно проснулся и ожил самый паскудный его враг — страх. Юрий вдруг ощутил боль в грудине, холод объял его, настоящий сибирский мороз, он задрожал непроизвольно, безуспешно пытаясь унять тремор. Сердце колотилось сильнее, а боль все усиливалась. Внезапно он увидел перед лицом прозрачную бутыль со знакомым лицом Распутина на этикетке.
— Подкрепись перед поездкой, слабонервный, — дружески усмехнувшись, произнес Секач. Юрий благодарно кивнул, отпил глоток, другой. Горло знакомо ожгло, боль медленно отступила. Он выдохнул.
Первое и последнее средство, что здесь, что на фронте. В первые две командировки Гидич как-то обходился без спирта, жарко, да и в семье не было принято употреблять крепкий алкоголь. И со страхом он справлялся сам. Кроме того, вперед никогда не заглядывал, это здорово помогало. Но когда стало известно, что война скоро закончится, что они потеряют все, кровью и потом, потерями и страданиями нажитое, многих обрубило. Страх закрался в душу, завладел ей. Все стало бессмысленно, все их последующие действия, атаки, поддержки, зачистки, допросы и визиты вглубь территории. Война разом оказалась проиграна, завоевания сданы врагу, подписи поставлены, а сомнения отброшены. Именно тогда страх овладел буквально всяким, кто прежде не задумывался над завтрашним днем. Вот он, этот долгожданный день демобилизации, свободы, но, главное, безопасности, до которого обязательно надо дожить. Другой вопрос, как именно.
Стреляли командиров, саботировали, дезертировали, часто с оружием в руках, напивались, сходили с ума. Как он дожил до выхода, помнит плохо. Последний месяц или два как в тумане. В алкогольных парах, если точнее. За два последующих года он так себе осточертел, что приготовил лекарства на случай, когда станет совсем невмоготу. А после познакомился с Глашей.
Сейчас даже она не вспоминалась. Гидич сделал еще глоток, отгоняя муку, саднившую сердце, снова взял в руки макаров, вхолостую передернул затвор, чтоб немного успокоиться. Привычные механические движения всегда успокаивают, потому младенцы сосут соску, а взрослые разбирают и собирают оружие. Секач сел на соседнее сиденье, убрав водку, тайного соратника, под ноги; сзади уместились еще трое с автоматам, один держал в руке одноразовый гранатомет «Муха», кажется, плохо представляя, как он работает. Имелись у этой модели не слишком приятные отличия от классического РПГ-7, которые могут проявиться в самый неподходящий момент. Самым неприятным на взгляд Юрия оставалось невозможность вернуть взведенное пусковое устройство в походное положение, граната становилась постоянно готовой к отправке. На фронте от таких «Мух» избавлялись просто, выстреливая в сторону уходящего противника. А что делать здесь? Гидич усмехнулся.
— Чего лыбишься? — спросил Секач. Юрий кивнул в сторону гранатометчика, пояснив проблему. Водитель покачал головой.
— Пожалуй, лучше тебе с ней управляться. Косой, передай «Муху», а то, я смотрю, шаловливые ручки уже до шептала добрались.
Гранатометчик поспешно отдернул пальцы от спусковой скобы и молча вручил оружие Гидичу. Юрий поставил его между ног, на краткий миг ощутив непонятное спокойствие. Будто ехал с однополчанами в пропахшем песком и маслом бронетранспортере, прислушиваясь к гулу двигателя и стрекоту вертолета, мотавшегося над головой, поджидая выстрелов с неба, чтоб немедля высыпаться, отбежать, залечь и двинуться вперед, занимая высоту, пещеру, поселок, укрепление. Донимавшие мысли отступили, сердце успокоилось. Помогла ли водка или вот это молчаливое единение перед боем, он не знал, да и не стремился разобраться. Если все пройдет, он получит деньги, много, вернется домой…
— Выкатываемся, парни. Афганец, ты со мной, остальные к «бумеру».
«А я уже получил прозвище», — подумалось Юрию. Взяв гранатомет подмышку и получив россыпь патронов к пистолету, Гидич поспешил за Секачом, остальные отправились вслед за наглухо тонированным БМВ, в котором, должно быть, ехал Хромой. Когда машина остановилась невдалеке от склада, возле нее собрался с десяток бойцов. «Один выстрел шрапнелью и можно праздновать», — хмыкнул про себя Гидич. Он потряс головой и двинулся к лестнице знакомого долгостроя. Не может быть, чтоб там не находилось ни одного захватчика. В ответ Секач приложил палец к губам, и двинулся в обход здания, к наваленным кое-как бетонным блокам. Гидич заглянул в дверной проем — возле окна стоял невысокий крепыш, поигрывая автоматом, наблюдал в бинокль диспозицию противника. Юрий качнул в его сторону стволом макарова. Но Секач решительно помотал головой, не трогай. Вот странно, подумалось Юрию, я с ними действительно заодно. Будто отрабатываю прозвище и вдесятеро большую сумму, чем давала Ида. А разве можно отказаться? Надо обязательно вернуться к Глаше, если с деньгами, так и подавно хорошо. Половину он отложит девочке на операцию, врачи говорят, это несложно, вернуть голос, несложно, но дорого. Они хотя бы начнут копить…
Вздрогнув, Гидич повернулся к напарнику. Стараясь не шуметь, они поднялись на третий этаж. Когда проходили к окну, снизу едва слышно заработала рация.
— Хлыщ, что у тебя? — донесся знакомый голос. Сизарь.
— Путём. Прибыли, группируются.
— Ида где?
— Пока не выходит из машины. Как и Хромой. Чего-то ждут.
Заряжая магазин, Гидич подошел к проему, оказавшись лишь чуть выше окон второго этажа склада, за которыми сновали люди. Ему показалось, или он увидел Сизаря?
— Он тут, — чуть слышно по рации доложил Секач, разглядывая помещение через оптический прицел карабина СВТ-40. В ответ зашипело.
— Стрелять только по моей команде.
Рация смолкла, наступило тревожное ожидание.
— Садись сюда, — браток пододвинул ящик. Гидич сел, только сейчас заметив, как гудят от непривычного напряжения ноги. Он давно не попадал в передряги, думал, что выбрался из них вконец, а вон оно как обернулось. Снова оказался на войне. И снова со страхом за спиной, как в последний месяц. Юрий попытался вспомнить Глашу, Аню, Иду, Артемьева, хоть на кого-то переключиться, но сейчас помогало плохо. Он будто снова в Мазари-Шарифе, через который уходили остатки армии победителей, без оглядки бежавшие с полей славы. Без сожаления оставлявшие союзников, которых приходилось минировать на сопках и в опорных пунктах, чтоб они не договорились с врагами за спиной. Наступал новый передел далекой страны, иная межа проходила между недавними врагами. Кто-то оставался с прежними знакомыми по одну сторону, а кто-то уже стрелял им в лицо.
Рация несколько раз прошипела что-то невнятное, смолкла. Машина подъехала к воротам, посигналила. «Спортсмены» рассыпались вдоль забора, кто-то заглянул внутрь, иной уже забирался в открытое окно. Момент для атаки, если Сизарь так же планировал нападение вместо переговоров, был безвозвратно упущен. Но из БМВ по-прежнему никто не вышел.
— Сизарь на мушке, с ним Стахов, — негромко произнес Секач в рацию. Он поднял винтовку и внимательно вглядывался через прицел в окна; руки не дрожали. Юрий поглядел на стрелка с определенной завистью, поразившись его ледяному спокойствию. Подобного он давно не испытывал. Волнение, вызванное визитом банды Хромого, за окнами стихло, сменившись тревожным ожиданием. Все замерли, поджидая первого хода гостя. А тот все не спешил.
Наконец, дверь машины распахнулась. Из нее выбралась Ида, неуверенно сделала шаг по направлению к двери склада, оглянулась. Следом показался Хромой, держа в руке рацию.
— Ну где ты там, захватчик. Показывайся! — крикнул он. После чего добавил в переговорное устройство уже вполголоса: — Давай.
— Понял, — Секач, чуть помедлил и только тогда выстрелил. Гидич никак не мог разобрать, попал он или нет, успел увидеть, как темная фигура дернулась, поспешив упасть на пол. Бандит выстрелил еще дважды. В ответ началась слаженная автоматная пальба и на въезде.
— Что за черт? — донеслось снизу. Гидич дернулся, подхватился. Вынул пистолет, передернул затвор, досылая патрон в ствол.
— Я уберу его, — произнес Юрий. Секач покачал головой.
— Не стоит, уходим. Тубус забери. — И в рацию: — Он готов.
Шаги зашуршали по лестнице. Секач прислонился к стене, выцеливая противника. В этот момент Гидича будто накрыло. В голову ударило знакомое, казалось, давно отвергнутое, то, из-за чего когда-то он и достал лекарства. Теперь последние сомнения, тревоги, страхи отпали. Рука сама взметнула макаров, он дважды выстрелил в Секача, а пока тот падал, Юрий схватил винтовку Токарева и перещелкнув флажок в автоматическую стрельбу, выпалил оставшийся магазин в поднимавшегося «спортсмена». Бросил СВТ-40 обратно, подбежал к окну.
Хромой по-прежнему стоял у машины, тыкая пальцем то в окна склада, то в сторону недостроенного строения, откуда звучала стрельба. Бойцы Курбанова уже втянулись в здание, рассыпались по этажам. Иды Гидич не увидел, видимо, женщина скрылась следом за нападающими.
Юрий поднял гранатомет, взвел, прицеливаясь. Последние слова Хромого, что он услышал, были о Семене:
— … шлепните его, если надо. Но парень молодец, хорошо, что он этого не слышит.
Граната с воем вырвалась из трубы, умчавшись к машине. Миг и БМВ расцвел ярко-оранжевой вспышкой, расплескался черным металлом. Главаря и двух его подельников будто ураганом сорвало с места, разбросало в стороны, смяло точно мусор.
— К черту деньги, главное, домой, — почти спокойно произнес Гидич, отбрасывая тубус и двигаясь к лестнице. Он почувствовал себя в том спокойном, хладнокровном состоянии безоговорочной решимости, которое оставил пять лет назад. Все стало ясным и простым, жизнь обрела забытый смысл и цель, и теперь заново открытое ощущение повлекло его за собой, потащило — к внутреннему ужасу самого Юрия. Но сопротивляться он не мог, а потому последовал покорно: бросил пистолет на тело убитого им бандита Сизаря, сжал мертвую ладонь на рукояти, после чего взял его оружие и спустился на первый этаж.
Новый грохот донесся со склада, перекрывая истеричную стрельбу. Гидич вздрогнул, поспешив вниз. Одинокая тень мелькнула справа. Он отшатнулся, поднял пистолет.
Поздновато. Вспышка озарила полумрак помещения. Юрий только успел дернуться, рука среагировала быстрее, палец снова дважды нажал на спусковой крючок. Фигура отлепилась от стены, выпадая в дверной проем, мелькнула тенью. Сзади кувалдой ударило по спине, выстрела он не услышал. Покрытый пылью и плесенью бетон пола оказался перед глазами, а затем потонул в кромешной тьме.
Гидич очнулся от сильнейшего холода. До сознания донеслись слабые отзвуки, постепенно нараставшие. Вроде бы кто-то шел. Он попытался подняться, но смог лишь перевернуться на бок. Плечо и бок саднило, боль растекалась морозом по коже, мучительно покалывая. Больше он ничего не чувствовал. Руки и ноги будто исчезли.
Подошла Глаша. Юрий дернулся невольно, пытаясь подняться навстречу девочке, но смог лишь разлепить ссохшиеся губы.
— Как… как ты сюда попала, дочка? — вместо голоса донесся лишь слабый шелест. Глаша наклонилась.
— Юрий, это Ида, Аделаида. Вы меня узнаете? Не дергайтесь, прошу, я вызвала скорую.