Мы в жизнь входили без опаски

Поиграв в карты, ребята решили искупаться. На удивление Мишки, вода в Валуе была очень тёплой. После купания Сычик сказал Вовке Сычу: «Ну что, ты не передумал наколку делать?» Вовка ответил: «Перстень на средний палец левой руки». «Ты же хотел крест, обвитый змеёй, на ноге?» «Передумал», – ответил Сыч. Мишка тоже давно хотел себе сделать наколку и теперь с интересом вслушивался в их разговор. Небрежно, как само собой разумеющееся, он спросил у Сычика: «А у тебя есть картинки, что будете колоть? Покажи». Лёха вытащил из кармана брюк лист бумаги, вырванный из ученической тетради в клеточку. На листе были нарисованы несколько перстней разной геометрической формы с расходящимися от них синими лучами, а также могила с крестом, обвитым пятнистой змеёй. Рисунок могилы с крестом Мишке понравился. Поколебавшись, он сказал: «Лёха, вот это мне наколешь на ноге?» «Сделаю», – ответил тот. «И ещё перстень», – добавил Мишка.

Первому кололи Вовке Сычу. Лёха достал пузырёк чёрной туши, две связанных ниткой иголки и химический карандаш. Послюнявив его, он нарисовал на верхней фаланге среднего пальца левой руки Сыча ромбовидный перстень с шестью отходящими от него лучами. Потом, крепко сжав Вовкину руку, окунул иголки в тушь и вонзил их в палец Сыча. Тот скривился от боли, но промолчал. Когда кольщик вытащил иголки, то из прокола пошла кровь. Смешиваясь с тушью, она приобретала красно-чёрный цвет и текла по руке. Наколов ромб и колечко, Сычик вытер кровь с рисунка, и хотел продолжить работу, но Вовка вдруг сказал: «Хватит, больше не коли». «Дело твоё», – ответил Лёха. «Мишка, ты не передумал», – спросил он. «Нет», – ответил подросток. «С чего начнём?» – спросил кольщик, потуже обматывая ниткой швейные иголки. «Перстень», – лаконично ответил Мишка.

Протянув руку Сычику, он отвернулся, чтобы не смотреть, как чёрно-красная жидкость капает с его пальца. Когда Лёха нанёс первый укол и иголки проколов кожу, уткнулись в костяшку фаланги, Мишка понял, почему Сыч отказался колоть лучи – больно. Сцепив зубы и стараясь не отражать свои эмоции на лице, подросток терпеливо переносил экзекуцию. Сычик, окончив колоть перстень и полюбовавшись своей работой, спросил: «Лучи колоть будем?» «Обязательно», – сквозь зубы ответил Мишка. Наколку лучей он перенёс стоически – закурив папироску, демонстративно пускал в воздух кольца дыма.

Могилу с крестом кололи под пристальными взглядами пацанов. Они, окружив место ритуального обряда, смотрели, как Лёха, нарисовав на Мишкиной ноге картинку, более-менее похожую на ту, что была на тетрадном листке, приступил к работе. Картинка была большая, и Лёха, боясь, что кровь зальёт её до того, как он закончит колоть, торопливо тыкал своим инструментом в Мишкину ногу. Если на пальце иголки упирались в кость, то на ноге они проникали глубоко в мышцу, и боль от каждого укола была ещё сильнее, а когда на пути попадался нерв, то становилась просто невыносимой, но вокруг стояли друзья, и приходилось терпеть.

Наколов крест и змею, обвивающую его, кольщик, так как уже не видел рисунка, вынужден был остановить работу. Когда он вытер с Мишкиной ноги кровь, смешанную с тушью, то пацаны ахнули. Крест получился кривой, а змея была похожа скорее на толстого дождевого червяка. Мишка, увидев такое, чуть не заплакал. Посмотрев с ненавистью на Лёху, он сказал: «Ты что, гад, сделал? Не можешь – не берись. Это же на всю жизнь!» Тот в ответ виновато развёл руками, мол, ошибся – бывает. Внутри Мишки бушевали два чувства: ненависть к другу и обида на него, и, вложив эти чувства в кулак, он ударил его в подбородок. Удар был такой силы, что Лёха упал как подкошенный.

Пацаны вокруг одобрительно загудели, а Сычик, оправившись от удара, вскочил и бросился с кулаками на Мишку. Но тут неожиданно, на правах старшего, вмешался Вовка Чепок: «Лёха, остынь! Ты же ему шкуру попортил! За такие дела отвечать нужно!» На слова Чепка пацаны опять одобрительно загудели. Сычик, увидев, что поддержки у него нет, сквозь зубы выдавил из себя: «Не прав я. Согласен». Инцидент вроде бы был исчерпан, но в душе оба подростка затаили обиду друг на друга. Единственное, что хоть как-то успокаивало Мишку, это то, что неоконченную картинку не было видно под длинными «семейными» трусами.

Настроение у него было испорчено; кроме того, распух и покраснел палец, на котором вытатуировали перстень, то же самое было и с ногой. Идти домой, пока не стемнеет, не было никакого желания – мама, конечно, сразу увидит перстень на пальце и очень расстроится. Нужно было как-то умудриться сделать так, чтобы она не заметила наколку хотя бы до того времени, пока не сойдёт краснота и опухоль, а когда всё сойдёт, то можно будет обвести синими чернилами, а потом он уедет в Харьков.

Выкупавшись и наловив раков, а также накопав за речкой на Асеевских огородах картошки, ребята, подкрепившись, остаток светлого времени провели на лугу, играя в футбол и карты. Под вечер, когда начали донимать комары и все засобирались домой, Чепок неожиданно сказал: «Пацаны, кто хочет хорошо подзаработать?» «А что за работа?» – спросил Вовка Сыч. «Вагон с углём выгрузить для котельной пивзавода. Платят пятьсот рублей. Нужно человек семь, восемь», – ответил Чепок. Ребята промолчали – вагон угля – это не шутка – шестьдесят тонн! На том и разошлись.

По дороге домой мысль, что можно заработать, не выходила из Мишкиной головы. Денег всегда не хватало, об этом постоянно говорила мама. Да и сам он прекрасно понимал, что поношенную фуфайку, в которой он ходил в школу, в Харькове носить стыдно, а значит, нужно покупать или шить пальто. Кроме того, нужны туфли, зимние ботинки, брюки, пиджак и хотя бы пара рубашек. А на межсезонье плащ или куртка и ещё много всяких мелочей: шарф, шапка, перчатки, носки, майки, трусы. Задумавшись об этом, Мишка снова с завистью подумал о старшем брате: ему при поступлении в училище всё обмундирование выдало государство. И Коле не нужно было ломать голову над тем, как и во что одеться. В уме разделив пятьсот рублей на восемь человек, он получил шестьдесят рубликов на брата. Это были хорошие деньги, больше, чем мамина пенсия за два месяца! И уже у самого дома он решил: «Пойду выгружать уголь!» На следующий день он сказал об этом Чепку.

Вагон с углём для котельной прибыл на подъездной путь маслозавода через два дня. К этому времени Вовка Чепок сформировал бригаду грузчиков из восьми человек. В неё вошли: сам Вовка Чепок, Юрка Фриц, Вовка Сыч, Мишка и ещё четверо ребят с Новой Монастырки (так называли улицы, примыкающие к вагонному депо). В этой бригаде грузчиков Мишка был младше всех.

Совковые лопаты и брезентовые рукавицы пацанам выдал пивзавод; кроме того, на бригаду дали лом и кувалду. К разгрузке угля приступили в девять утра. С чего начинать, никто из новоиспечённых грузчиков не знал. Все смотрели на Чепка и ждали его указаний. Тот взял кувалду, подошёл к вагону и ударил по защёлке, удерживающей люк. После двух ударов она с лязгом освободила правую сторону люка. Чепок перешёл на левую сторону и начал колотить кувалдой по второй защёлке. Вся тяжесть угля давила только на неё и поддавалась она с большим трудом. С каждым ударом кувалды защёлка по сантиметру сползала с люка и, когда Вовка врезал в очередной раз, тот открылся, и из вагона хлынул уголь. Чепок еле успел отпрыгнуть в сторону. Когда открыли все люки, уголь, высыпавшись под вагон, завалил рельсы и шпалы. В воздухе повисла густая угольная пыль. Грузчики, взявшись за лопаты, приступили к работе.

Трудились поначалу споро, с шутками и прибаутками. Пацаны гребли уголь лопатами из-под вагона и сбрасывали его вниз, под откос. Работа казалась не такой уж и тяжёлой, но уже к двенадцати часам дня задора поубавилось, заныли мышцы, а сами грузчики стали похожи на негров. Кроме того, утром солнце было невысоко, и тень от вагона спасала ребят от его лучей, а когда оно оказалось в зените, пацанам, несмотря на то, что они работали полуголыми, стало жарко. Грязными ручейками солёный пот стекал по телу и лицу и попадал в глаза и рот. Глаза от него слезились, а на зубах скрипела угольная пыль. Пыль проникала в бронхи и лёгкие, поэтому, когда мальчишки кашляли и сплёвывали, слюна была чёрной, а в груди было ощущение, что кто-то драл внутри наждачной бумагой. В два часа решили сделать перерыв: пообедать и искупаться в речке, благо она была недалеко. Перед тем как идти купаться, Чепок, цепляясь за скобы, поднялся по борту вагона наверх и, заглянув в него, сообщил, что большую половину угля они выгрузили, но осталось ещё много.

В речке плескались долго. Кусок хозяйственного мыла, найденный на берегу под листом лопуха, очень пригодился – угольная пыль въелась в поры и отмывалась плохо. Водные процедуры сняли усталость, и, выбравшись из речки, пацаны опять почувствовали себя полными сил, хотя работать им совсем не хотелось. Но делать было нечего, как говорится, взялся за гуж, не говори, что не дюж. Перекусив, ребята пошли разгружать вагон.

И снова лопаты, уголь и пыль. К восьми вечера, несмотря на рукавицы, у всех грузчиков были кровавые мозоли на руках. Уставшие до изнеможения, грязные, похожие на шахтёров, выехавших после смены из шахты, сцепив от боли зубы, пацаны уже при свете уличного фонаря заканчивали разгрузку вагона.

Идти мыться на речку не было ни каких сил, но, пересилив себя, ребята всё-таки пошли. На берегу никого не было, и они, сбросив всю одежду, включая трусы, попрыгали в воду. На их удивление, вода оказалась теплее, чем днём. С трудом нашли предусмотрительно спрятанный в обед обмылок и, смыв им угольную пыль и накупавшись, пацаны разошлись. Домой Мишка пришёл почти в полночь. Ужинать и отвечать на вопросы мамы он не стал, а сразу, упав на кровать, мгновенно уснул.

На следующий день Мишка спал почти до обеда, а проснувшись и пошевелив руками и ногами, почувствовал, как невыносимо болят все мышцы. Вставать не хотелось, хотелось полежать, но, вспомнив, что Вовка Чепок говорил, что после обеда нужно подойти на пивзавод и получить деньги, – поднялся и вышел во двор.

День был солнечный, а возле летней печки стояла мама. Увидев сына, она обрадованно всплеснула руками и сказала: «Слава богу, встал, я уж думала, не заболел ли ты? Садись, покушай, я блинов напекла. Ты же любишь со сметанкой. Бабы из Фурцовки на базар несли продавать, я свеженькой купила». Блины со сметаной Мишка любил и без долгих уговоров уселся за сколоченный из досок и покрытый клеёнкой стол. Мама, поставив блины и сметану, уселась напротив сына. «Где же ты вчера был? С утра ушёл, а пришёл уже ночью, грязный, даже ужинать не стал». «Уголь разгружали с пацанами, мам. Нам же деньги нужны? А где их взять? А тут как раз работа подвернулась, вот я и решил – пойду поработаю», – уплетая блины за обе щёки, отвечал Мишка. «Да как же так, что ж ты со мной не посоветовался? Эта работа не всякому мужику под силу, надорваться смолоду хочешь?» – запричитала мама. «Мам, ты бы меня не пустила. Да и вообще… Что случилось со мной? Жив, здоров и денег заработал», – Мишка торопливо затолкал в рот последний блин и вылез из-за стола. «Куда опять собрался?» – спросила мама. «Пойду на речку помоюсь, грязный я. Дай мне мыло», – ответил сын.

На мельницу идти не хотелось, и Мишка решил зайти к Вовке Сычу узнать, дома ли он, а так как огород Сыча выходил к речке, заодно и искупаться. Узнав у Вовкиной бабушки Мариванны, что внук ещё спит, Мишка будить его не стал, а спустившись к речке, разделся и начал мыться. Когда он смыл с себя вчерашнюю грязь, понырял, поплавал и уже собирался уходить, подошёл заспанный Вовка и тоже полез в воду. Пока друг купался, Мишка сидел на берегу, курил и размышлял, что он хотел бы купить себе на заработанные деньги. Изломав всю голову, он так и не пришёл к решению, что купить. Хотелось многое, но ему, не избалованному обновками и в большинстве случаев донашивающему одежду за старшим братом, даже в мыслях было тяжело представить, что можно купить на пятьдесят рублей. Десятку из заработанного он решил оставить себе на карманные расходы.

К пивзаводу они с Сычом подошли в два часа дня. Возле его конторы в полном составе стояла компания вчерашних грузчиков во главе с Вовкой Чепком. Они курили и о чём-то оживлённо беседовали. Мишку и Вовку Сыча пацаны встретили возгласами: «Ну, наконец-то! Мы вас уже заждались!» Ребята гурьбой зашли в здание и в полутёмном коридоре выстроились в очередь к забранному металлической решёткой окошку кассы.

Ждать пришлось недолго, минут через пять окошко открылось, и грузчики, расписавшись в ведомости, получили каждый по шестьдесят рублей, а Чепок, как бригадир – восемьдесят. Радостные и довольные, сразу забыв, какой ценой им достались эти деньги, пацаны покидали контору пивзавода.

Ещё вчера вечером, после разгрузки угля, они договорились, что если получат деньги, то такое событие нужно будет отметить. И сегодня, помня об этом, ребята, не сговариваясь, двинули в сторону столовой маслозавода.

Зайдя в обеденный зал, пацаны придвинули друг к другу два стола и, взяв по две кружки пива на брата, расположились за ними. Был разгар рабочего дня, в столовую постоянно заходили взрослые мужики в замасленных спецовках и женщины в синих рабочих халатах, они с удивлением и осуждением смотрели на пьющих пиво ребят. Под их взглядами пацанам стало неуютно, и, посовещавшись, они решили купить вина и закуски и уйти за речку, на луг, подальше от посторонних глаз. Быстренько допив пиво, ребята покинули заведение.

Сбросившись по два рубля, грузчики разделились – трое: Чепок, Фриц и Сыч пошли в магазин за вином и закуской, а остальные прямиком за речку на луг. Мишка, когда проходил мимо своего дома, незаметно отстал от всех и, забежав к себе во двор, на всякий случай спрятал под стреху сарая пятьдесят рублей, предназначенных на покупки.

Придя на берег, развели костёр и, пока ждали ушедших в магазин, наловили и испекли в раков. Гонцы пришли радостные, принесли полную авоську белого вина, хлеб, колбасу, плавленые сырки «Дружба» и консервы «Килька в томате». Стакан был один – пили по очереди. Тёплое вино пахло гнилыми фруктами, и протолкнуть его вовнутрь удавалось с большим трудом. После первого стакана в голове у пацанов зашумело, и они оживились.

Домой Мишка пришёл, когда уже стемнело. Хмель из него почти выветрился, но чувствовал он себя плохо – изо рта несло перегаром, тошнило и болела голова. Из десяти отложенных на личные расходы рублей в кармане остался только рубль с мелочью. Куда исчезли остальные деньги, он не помнил. Да и вообще он многое не помнил из того, что было на берегу, и от этого на душе было тревожно. Успокаивало и радовало лишь то, что он предусмотрительно отложил и спрятал пятьдесят рублей. Забрав из-под стрехи деньги, Мишка постучал в дверь.

Мама открыла почти сразу, как будто поджидала под дверью, когда он постучит. Стараясь не дышать, Мишка проскользнул в комнату. Быстро сбросив с себя одежду, он нырнул под одеяло. Когда мама вошла в комнату и спросила, будет ли он ужинать, Мишка, притворившись, что спит, ничего не ответил.

На следующий день он отдал заработанные пятьдесят рублей маме, а ещё через два дня они поехали на автобусе в центр городка и купили Мишке вполне приличный костюм, чёрные туфли и две рубашки в клеточку. Жизнь продолжалась.

Глава 3

ГОСТИ

Всему приходит конец, подошло к концу и лето. До первого сентября оставалось совсем немного, и Мишка с тоской думал, что скоро ему придётся покинуть родной дом и уехать в Харьков. По сути дела, не просто перебраться в другой город, а начать новую жизнь. Мысли в его кудрявой голове путались и наскакивали друг на друга: с одной стороны, ему хотелось поскорее окунуться в эту жизнь, а с другой – она его пугала, как и всё неизведанное. В конце концов, рассердившись на себя, он махнул рукой и подумал: «Что я так переживаю? Не первый я и не последний! Всё будет хорошо».

Посовещавшись с Юркой, чтобы было время устроиться в общежитии, осмотреться и хотя бы немного обжиться, решили ехать за два дня до начала учебного года. Мама, складывая в чемодан вещи сына, пригорюнилась и сказала: «Ну, вот и последний уезжает. Одна остаюсь. Все разлетелись». Мишка, видя, что она вот-вот расплачется, подошёл к ней, обнял (что делал очень редко) и сказал: «Мам, не переживай. Я буду приезжать».

Уезжали подростки тем же поездом «Владивосток – Харьков», что и в прошлый раз, только теперь в руках у каждого было по небольшому чемодану из фибры с блестящими никелированными замочками. До Харькова, несмотря на то, что ехали без билетов, добрались без приключений. В техникум было ещё рано, и ребята, сдав вещи в автоматические камеры хранения, присели на скамейку в зале ожидания и задремали.

Когда они к девяти часам утра прибыли в учебное заведение, то, к их удивлению, там уже было полно народу. В вестибюле первого этажа висело много объявлений, но их заинтересовали только два: «Иногородним учащимся первого курса для получения направления в общежитие обращаться к заместителю директора по хозяйственной части в кабинет № 22», и второе: «Учащимся первого курса собраться на общее собрание в актовом зале тридцать первого августа в девять часов утра».

В кабинет к заместителю директора стояла довольно длинная очередь из молодых людей разного возраста и пола. Очередь двигалась медленно, и только через полтора часа, получив направления, ребята забрали вещи из камеры хранения и поехали искать общагу. Та, в которой они жили, когда сдавали вступительные экзамены, оказывается, была женской, а мужская находилась в том же районе, но несколько дальше.

Выбравшись из автобуса, подростки сразу увидели общежитие. Новое пятиэтажное кирпичное здание располагалось на пустыре и на фоне стоящих поодаль от него покосившихся частных домиков казалось небоскрёбом. Вокруг общежития зеленели травкой газоны, а от автобусной остановки к нему вела широкая асфальтированная дорога. Вдоль дороги были высажены деревья и стояли фонари уличного освещения.

При входе в общагу, откинувшись на спинку стула, дремал вахтёр – седой опрятный старичок. От стука входной двери он встрепенулся и, увидев ребят, сделал строгое лицо, затем скрипучим голосом сказал: «Предъявите документы!» Подростки достали направления и протянули вахтёру. Тот, протерев носовым платком очки, долго рассматривал бумаги, вертел их так и этак. Чувствовалось, что ему доставляет удовольствие получить пусть небольшую, но власть над людьми. Ребята терпеливо ждали. Наконец старичок, не обнаружив никаких изъянов и подделок в документах, с явным сожалением возвратил их подросткам и сказал: «Вам к коменданту, направо по коридору. Она у себя».

Дверь в кабинет коменданта общежития была открыта настежь. За столом сидела симпатичная, довольно молодая русоволосая женщина. Подняв глаза на ребят, она, улыбнувшись, спросила: «Новенькие?» Пробежав глазами их документы, открыла толстый журнал и, полистав его, сказала: «У нас учащихся селят по группам. А так как вы из разных групп, то двое будут жить в двести двадцать четвёртой комнате, а третий – в двести двадцать пятой». Подростки попытались объяснить, что они из одного города, одной школы и даже учились в одном классе и им бы хотелось поселиться вместе, но комендантша была непреклонна: «Таковы правила, и нарушать их я не могу».

Получив постельное бельё и одеяла, а также обнаружив, что на доске у вахтёра отсутствуют ключи под нужными номерами (значит, там уже кто-то живёт), ребята поднялись на второй этаж. Друзей порадовало то, что комнаты двести двадцать четыре и двести двадцать пять располагались напротив друг друга. Мишка, подавив волнение в душе, постучал в двери своего нового жилища. На стук мужской голос ответил: «Открыто, входите!» Решительно распахнув дверь, подросток вошёл вовнутрь помещения, в котором с этой минуты до конца учебного года ему придётся жить. В комнате стояли три койки, три тумбочки, стол, три стула и шкаф для одежды. Через огромное наполовину стены окно, на котором не было ни штор, ни занавесок, открывался унылый вид на пустырь, а за ним виднелись скособоченные домишки частного сектора.

Две расположенные у окна койки были заправлены. На одной из них сидел голубоглазый блондин примерно одного с Мишкой возраста, на другой – высокий широкоплечий парень лет двадцати с тёмно-русыми волосами. Они с интересом рассматривали Мишку. А тот, внимательно оглядевшись, подошёл к третьей кровати, на которой лежал только полосатый матрац, положил на неё постельные принадлежности, рядом на пол поставил чемодан. И только потом, повернувшись к своим соседям, представился: «Миша. Буду жить вместе с вами». Блондин сказал, что его зовут Толя, а высокий парень назвался Василием. Пока Мишка заправлял постель, ребята разговорились, и выяснилось, что Толик приехал в Харьков из той же области, что и Мишка, только из другого района, а Вася родом из Винницы, но до поступления в техникум окончил училище и три года отработал на производстве.

В девять часов утра следующего дня все первокурсники (около двухсот человек) собрались на общее собрание в актовом зале. Заведующий учебной частью поздравил их с началом учебного года, рассказал историю техникума, его достижения и успехи, а в конце своей речи с гордостью сообщил, что выпускники учебного заведения трудятся по всей стране на самых грандиозных стройках. После этого ребята разбились по группам и разошлись по своим аудиториям.

В Мишкиной группе из двадцати девяти человек десять были девчонки, и этим она выгодно отличалась от других, в остальных группах слабого пола не было вообще. Это обстоятельство очень понравилось подростку. Начитавшийся романтической художественной литературы, он считал, что присутствие прекрасного пола в мужском коллективе воспитывает у мужчин галантность, благородство и ответственность.

Почти треть группы (восемь человек) были «производственники». Всем им было далеко за двадцать, и на фоне пятнадцатилетних мальчишек и девчонок выглядели они довольно солидно: у некоторых проглядывали лысины, а двое носили пышные усы. Увидев их, Мишка сразу вспомнил вечернюю школу, где он, вместо своего друга Вовки Сыча, писал контрольные работы. Там тоже в одном классе обучались вчерашние школьники и желающие получить среднее образование уже работающие люди разного возраста.

В целом группа Мишке понравилась, но сразу не понравился классный руководитель. Звали его Виктор Васильевич – он был отставной военный, и от него за версту пахло казармой. За время общения со своими подопечными классный руководитель ни разу не улыбнулся, ни разу не пошутил. Он знакомился с группой, как старшина с новобранцами – называя каждого по фамилии, заставлял вставать из-за стола и рассказывать о себе: кто он, откуда приехал и где проживает в настоящее время. Из его опроса Мишка узнал, что большинство в группе приезжие, только три человека (два паренька и девочка) жили в Харькове, и ещё два подростка – в пригороде.

Закончив знакомиться со своими подопечными, Виктор Васильевич долго и нудно рассказывал о правилах поведения учащихся в техникуме и общежитии. Он стращал ребят наказаниями за ещё не совершённые поступки и плохую успеваемость. В конце сказал, что за первый курс учащиеся техникума должны пройти программу девятого и десятого классов средней школы, а это значит, что на первом курсе никаких специальных предметов им преподавать не будут. Наконец, продержав ребят почти два часа без перерыва, классный руководитель отпустил их.

Спустившись в вестибюль, чтобы изучить расписание на неделю, Мишка нос к носу столкнулся с Вовкой Насачом, с подачи которого он и Юрка и поступили в этот техникум. На Монастырке Насач проживал с ними на одной улице и был одноклассником Мишкиного брата Коли. Вовка, как и все четверокурсники, только возвратился с полугодовой производственной практики. Увидев Мишку и узнав, что тот поступил на учёбу, он очень обрадовался.

С первого сентября наступили учебные будни. Занятия в техникуме в отличие от школы были в одну смену, а на преподавание каждого предмета вместо одного урока отводились два – пара. Каникулы были два раза в году – зимние и летние. Учебное время между каникулами называлось семестром, и после каждого семестра учащиеся сдавали экзамены, а по итогам экзаменов назначалась стипендия. В первом семестре учащиеся первого курса получали стипендию все без исключения. Пусть это были и небольшие деньги – семнадцать рублей, но для ребят хорошее подспорье. И многие умудрялись на них прожить месяц.

Те, кто поселился в общежитии, завтрак и ужин готовили сами. Благо почти все жили недалеко от Харькова и на выходных, смотавшись домой, привозили картошку, сало, куриные яйца и другие продукты; к тому же на первом этаже общаги работал буфет и в нём всегда можно было купить булочки, пирожки, молоко и кефир. Ну а обедали почти все в столовой. Кто в студенческой, что располагалась в цокольном этаже техникума, кто в заводской. И там, и там цены были довольно низкие и всегда можно было сытно поесть на пятьдесят копеек. Но, справедливости ради стоит сказать, в заводской готовили вкуснее, и большинство ребят старались харчеваться в ней.