- -
- 100%
- +
Потом спросила:
— А если животным не хватит корма?
Он не ответил.
— Если закончится вода?
Он молчал.
— Если приедут люди, которые скажут, что никакой опасности нет?
Садовник посмотрел на неё.
— Я не знаю, что они скажут.
— Вы же понимаете, что я не могу просто бросить хозяйство?
— Да.
Лусия села на порог.
— Тогда садитесь тоже.
Он сел.
Она некоторое время рассматривала двор.
— Знаете, — сказала она, — я всю жизнь здесь живу. Когда мало воды, мы экономим. Когда корова болеет, зовём человека, который умеет её лечить. Когда ветер ломает крышу, чиним. Иногда получается, иногда нет.
Она повернулась к нему.
— Но это хотя бы наши неприятности.
Садовник не ответил.
— А теперь какие-то люди взорвали что-то далеко в пустыне. И я должна решить, можно ли давать ребёнку молоко. Но мне даже не говорят, что произошло.
Он долго молчал.
— Я понимаю.
Лусия посмотрела на него.
— Нет. Вы пока только начинаете понимать.
И встала.
***
В доме сидела Росита.
Она рисовала.
Садовник увидел на столе большой лист бумаги, покрытый линиями.
— Что это?
— Карта.
— Чего?
— Наших соседей.
Он подошёл ближе.
На листе были изображены дорога, несколько домов, колодец, небольшой ручей, который появлялся после дождей, и обозначения мест, где жили разные семьи.
Росита показала на край листа.
— Здесь Гарсия. У них двое маленьких детей. А здесь старик Фелипе. Он почти не ходит. Мама говорит, что если надо уезжать, он сам не сможет.
Садовник посмотрел на карту.
— Ты сама её сделала?
— Да.
— Откуда знаешь, кто где живёт?
Росита удивилась.
— Мы же соседи.
Он продолжал рассматривать лист.
Места, которые на военной карте были обозначены как малонаселённая территория, здесь состояли из домов, источников воды, дорог и людей.
— Можешь дать мне копию? — спросил он.
— Зачем?
— Хочу показать тем, кто отвечает за безопасность.
Росита задумалась.
— А если они скажут, что нас здесь нет?
Садовник посмотрел на неё.
— Почему они должны так сказать?
— Вы в прошлый раз говорили, что на вашей карте нет нашего дома.
Он молчал.
Росита подвинула лист.
— Тогда возьмите эту. У меня есть ещё бумага.
Он осторожно взял карту.
— Спасибо.
Девочка снова принялась рисовать.
Потом спросила:
— А дерево здесь всё-таки вырастет?
Садовник посмотрел на неё.
— Какое?
— Которое вы собирались посадить.
Он вспомнил их первый разговор.
— Возможно.
— Мама говорит, сейчас не время.
— Почему?
— Сначала надо разобраться с водой.
Садовник кивнул.
Росита некоторое время рисовала.
Затем сказала:
— Я всё равно оставила для него место.
Она показала маленький кружок возле дома.
Садовник посмотрел.
На карте дерево уже существовало.
***
На следующий день Мера получила от Садовника карту Роситы.
Она разложила её рядом с военной картой и стала сравнивать.
Обозначения были приблизительными. Расстояния не всегда совпадали, а некоторые дороги оказались нарисованы по памяти.
Но карта содержала сведения, которых не было в других источниках.
— Кто её сделал? — спросила Мера.
— Девочка.
— Сколько ей лет?
— Одиннадцать.
Мера посмотрела на лист.
— Она знает этот район лучше тех, кто составлял официальную карту.
— Да.
Мера сделала несколько пометок.
— Я передам сведения тем, кто занимается наблюдением за последствиями испытания.
— Они воспользуются?
— Не знаю.
Садовник посмотрел на неё.
Она продолжила сравнивать карты.
— Здесь нет расстояний, — сказала она.
— Есть дорога.
— И она нарисована неточно.
— Девочка не землемер.
— Вижу.
Мера взяла карандаш.
Садовник хотел остановить её, но она уже исправляла обозначения.
Потом внезапно остановилась сама.
Некоторое время смотрела на лист.
И убрала карандаш.
— Не буду менять оригинал, — сказала она. — Сделаю отдельную копию.
Садовник ничего не ответил.
VIII
Вечером Семеро собрались неподалёку от полигона.
Они находились достаточно далеко, чтобы не слышать машин, но на горизонте всё ещё можно было различить следы работ, продолжавшихся вокруг места испытания.
Люмен принёс результаты измерений.
Архив — записи наблюдений.
Мера — уточнённые карты.
Порог изучал распределение повреждений оборудования и последствия радиационного воздействия.
Шут некоторое время пытался подобрать название для произошедшего, но решил, что существующее вполне подходит.
— «Испытание», — сказал он. — Удобное слово.
— Почему? — спросил Люмен.
— Потому что не сообщает, кто именно испытывается.
Люмен не ответил.
Садовник стоял в стороне.
Когда все собрались, он сказал:
— Я хочу предложить изменение.
Мера подняла глаза.
— Какое?
— Ограничить дальнейшее развитие некоторых человеческих возможностей.
Люмен повернулся к нему.
— Каких?
— Тех, которые позволяют создавать средства массового уничтожения.
Некоторое время никто не говорил.
— Ты понимаешь, насколько широко сформулировано предложение? — спросила Мера.
— Да.
— Каким образом ты собираешься определить запрещённую способность?
— Можно ограничить поиск методов, предназначенных для уничтожения большого количества людей.
Люмен усмехнулся.
— Тогда достаточно назвать целью спасение ещё большего количества людей.
— Можно учитывать последствия.
— Какие? Непосредственные или долгосрочные?
— Все.
— Тогда тебе придётся заранее оценивать каждое новое открытие.
Садовник молчал.
Люмен продолжил:
— Ядерная физика не существует отдельно для мирных и военных целей. Ты собираешься запретить им изучать атомное ядро? Или только строить устройства определённой мощности?
— Можно установить границу.
— Где?
Садовник не ответил.
— И кто будет её устанавливать? — спросил Люмен. — Ты?
— Возможно.
— Прекрасно.
Мера посмотрела на него.
— Перестань.
Люмен замолчал.
Садовник повернулся к ней.
— Ты ведь раньше предлагала ограничения.
— Да.
— И теперь против?
— Я не сказала, что против. Я хочу понять, что именно мы ограничиваем.
— Способность уничтожать друг друга.
— Такой способности у людей никогда не было отдельно от всех остальных способностей.
Садовник смотрел на неё.
— Они умеют придумывать новые цели, — продолжила Мера. — И новые методы. Если запретить некоторый результат, они начнут искать способы приблизиться к нему через другие результаты. Если запретить целый класс методов, можно лишить их множества возможностей, которые не имеют отношения к уничтожению.
— Тогда ограничим цели.
— Какие?
— Причинение массового вреда.
Мера немного подумала.
— Ты хочешь запретить человеку выбирать цель, если её достижение причинит страдание другим людям?
— Да.
— А если он считает, что этим предотвращает ещё большее страдание?
— Пусть найдёт другой способ.
— А если другого способа нет?
Садовник не ответил.
Мера посмотрела на него.
— Ты предлагаешь решить за них вопрос, на который мы сами не смогли ответить.
Он отвернулся.
***
Семь всё это время молчал.
Садовник посмотрел на него.
— А ты?
— Не знаю.
— Ты видел, что они создали.
— Да.
— И хочешь оставить всё как есть?
— Нет.
— Тогда что предлагаешь?
Семь долго смотрел на пустыню.
— Мне кажется, мы снова выбираем между двумя плохими решениями.
— Какими?
— Не вмешиваться, когда можем уменьшить страдание. Или вмешаться так, что люди перестанут быть теми, кто самостоятельно решает, чего хочет.
Садовник нахмурился.
— Это не ответ.
— Знаю.
— Ты всегда защищаешь их свободу.
— Не всегда.
— Тогда почему сейчас?
Семь помолчал.
— Потому что не знаю, чего именно мы хотим лишить их.
— Возможности уничтожить себя.
— А как ты отличишь её от возможности пожертвовать собой ради других?
— Это разные вещи.
— Да.
Семь посмотрел на него.
— Но ты предлагаешь изменить то, что позволяет им выбирать и то и другое.
Садовник отвернулся.
Он не любил, когда Семь рассуждал подобным образом.
Особенно потому, что иногда в этих рассуждениях оказывалось трудно найти ошибку.
***
Порог заговорил неожиданно.
— Ты считаешь, что человечество необходимо сохранить независимо от того, какие цели оно выберет?
Садовник повернулся.
— Я хочу, чтобы оно продолжало существовать.
— Почему?
— Потому что оно ценно.
— Чем?
Садовник посмотрел на него.
— Ты действительно спрашиваешь?
— Да.
— Ты сам наблюдал за людьми тысячелетиями.
— Именно поэтому спрашиваю.
Некоторое время они молчали.
— Если их уничтожат, — сказал Садовник, — исчезнет всё, что они создали. Их знания, искусство, отношения. Всё.
Архив поднял голову.
— Не обязательно всё. Значительную часть информации можно сохранить.
Садовник повернулся к нему.
— Ты считаешь, что этого достаточно?
Архив не ответил.
Порог продолжил:
— Ты хочешь, чтобы люди существовали. Но при этом предлагаешь изменить их способность выбирать цели. Если после такого изменения они станут другими, кого именно ты сохранишь?
Садовник долго смотрел на него.
Он вспомнил Лусию.
Роситу.
Дэниела, который хотел посадить яблоню.
Учёных, кричавших от восторга при виде взрыва.
Людей, живущих по направлению ветра и не знающих, что произошло.
Ему хотелось сохранить их всех.
И одновременно сделать невозможным то, что они сами создали.
Он не знал, можно ли осуществить одно без другого.
***
Позднее Садовник остался один.
На следующий день ему снова предстояло ехать по окрестным дорогам.
Он собирался передать людям сведения о возможной опасности, помочь с доставкой воды и продолжить составлять карту хозяйств, которых не было в официальных документах.
Всё это казалось ничтожным по сравнению с тем, что он предлагал несколько часов назад.
Изменить человеческий разум.
Установить ограничения.
Сделать невозможным уничтожение.
Теперь он собирался развозить воду.
Но впервые за долгое время у него было вполне конкретное дело, для которого не требовалось решать судьбу всего человечества.
***
Через несколько дней Садовник снова приехал к Лусии.
Она работала во дворе.
Мануэль чинил повреждённые ворота. Росита сидела возле дома и пыталась вырезать из доски небольшую табличку.
— Опять вы, — сказала Лусия.
— Да.
— Привезли воду?
— Да.
— Тогда помогите разгрузить.
Он помог.
Потом они проверили оставшиеся запасы и поговорили о соседях.
Некоторые семьи получили предупреждение. Другие — нет. Кто-то уже уехал к родственникам. Кто-то не хотел покидать дом и животных.
Лусия рассказала, что слышала по радио сообщение о взрыве боеприпасов на военном объекте.
— Вы, наверное, знаете, правда ли это, — сказала она.
Садовник долго молчал.
— Это было испытание оружия.
Лусия посмотрела на него.
— Нового?
— Да.
— И оно получилось?
Садовник не ответил сразу.
— Да.
Она некоторое время смотрела на него.
Потом повернулась к дому.
— Росита! Не забудь убрать инструменты до ужина!
Девочка подняла голову.
— Я ещё не закончила.
— Тогда заканчивай.
Садовник подошёл ближе.
На табличке были вырезаны три буквы.
Девочка собиралась написать название дерева, которое хотела посадить весной.
— Ты выбрала место? — спросил он.
— Да.
Она показала на небольшой участок земли возле стены.
Садовник посмотрел на сухую почву.
— Здесь ему будет трудно.
— Знаю.
— Понадобится вода.
— Знаю.
— И, возможно, оно не вырастет.
Росита посмотрела на него.
— А вы можете точно сказать?
— Нет.
Она продолжила вырезать буквы.
— Тогда посмотрим.
Садовник сел рядом.
Через некоторое время Росита протянула ему дощечку.
— Подержите, пожалуйста. Так удобнее.
Он взял её за край.
Девочка продолжила работу.
Вдалеке, за пустыней, медленно поднималось солнце.
На этот раз самое обычное.
Солнце
I
Строительство пришлось остановить из-за того, что север находился не совсем там, где ему полагалось.
Впрочем, сам север об этом ничего не знал.
О проблеме сообщил Ипу, младший землемер царских работ. Должность младшего землемера существовала исключительно по той причине, что старший землемер не хотел лично отвечать за неприятные открытия.
Ипу явился к начальнику на рассвете, когда тот заканчивал завтрак, и положил перед ним деревянную дощечку с измерениями.
— Что это? — спросил начальник.
— Север.
Начальник некоторое время рассматривал дощечку.
— Не похож.
— Это его направление.
— Направление у нас уже есть.
— Неправильное.
Сену, смотритель разметки, отложил хлеб.
— Насколько?
Ипу показал.
Погрешность была незначительной. Если продолжить линию основания через всю будущую пирамиду, противоположный конец стены отклонится от правильного положения всего на несколько ладоней.
Сену долго смотрел на вычисления.
— Ты понимаешь, что по этой линии уже уложен камень?
— Понимаю.
— Первый ряд.
— Да.
— Камень, который доставляли три месяца. Который обтёсывали, примеряли, передвигали и снова обтёсывали. На который Хемиуну лично смотрел несколько дней назад.
— Да.
— И ты предлагаешь его убрать?
— Только часть.
Сену поднялся, обошёл стол и остановился у двери.
Отсюда было видно плато.
За утренней дымкой лежал Нил. Ближе тянулись дороги, склады, навесы каменотёсов и временные поселения рабочих. На самой возвышенности четырьмя длинными линиями был обозначен огромный квадрат. Камень пока едва выступал над скальным основанием, и человеку, незнакомому с планом, могло показаться, что строители закладывают фундамент необычайно просторного дома.
Но дом должен был иметь высоту, сравнимую с большим холмом.
Царь Хуфу намеревался построить себе жилище, в которое собирался переселиться после смерти. Поскольку возвращаться оттуда он не планировал, к качеству строительства предъявлялись особые требования.
— Послушай, Ипу, — сказал Сену. — Наш царь, да живёт он вечно, правит Верхним и Нижним Египтом. Его отец построил в Дахшуре две огромные пирамиды. А дед начал строить ещё раньше. Мы получили знания, накопленные за несколько царствований. У нас есть лучшие каменотёсы, лучшие счётчики, лучшие мастера. И теперь ты говоришь мне, что мы ошиблись?
— Я говорю, что север немного в стороне.
— Он там, где его определили царские землемеры.
— Звёзды с этим не согласны.
Сену вернулся к столу.
— Сколько тебе лет?
— Тридцать один.
— В тридцать один год человек ещё может считать, что звёзды важнее начальства. К сорока это проходит.
Он подвинул дощечку обратно.
— Продолжайте работу.
Ипу не уходил.
— Если мы оставим линию такой, ошибка останется навсегда.
— На это я и рассчитываю, — сказал Сену. — Нам приказано построить сооружение, которое будет стоять вечно. Было бы странно, если бы некоторые его ошибки не обладали тем же свойством.
***
В тот же день вопрос о направлении севера обсуждали ещё четверо.
В отличие от царских землемеров, они не пользовались ни отвесами, ни верёвками. На песке между ними лежала длинная тень от плоского камня, а над тенью висело нечто вроде прозрачного изображения строящейся пирамиды.
Изображение позволяло заглянуть внутрь ещё не существующих помещений, увидеть положение каждой каменной глыбы и даже определить, какие из них начнут трескаться через несколько столетий.
Люмен разглядывал основание.
— Они допустили ошибку.
— Незначительную, — сказала Мера.
— Ошибка остаётся ошибкой независимо от её величины.
— Не всегда. Иногда величина и есть главное свойство ошибки.
— Здесь она составляет меньше одной десятой градуса.
— Именно.
— Мне непонятно, зачем добиваться такой точности, чтобы потом остановиться непосредственно перед её достижением.
Семь сидел в стороне, наблюдая за людьми внизу.
— Они не остановились, — сказал он. — Один хочет продолжать измерения, другой хочет строить. У них разные цели.
— Цель у всех одна, — возразил Люмен. — Построить пирамиду.
— Ты уверен?
Люмен повернул к нему изображение.
— Вот объект. Вот строительство. Вот рабочие. Что ещё здесь можно предположить?
Семь показал на маленькую фигурку у северной стороны основания.
— Тот хочет доказать, что был прав.
Он показал на другую.
— Этот хочет сдать работу вовремя. А тот, что сейчас лежит в тени, хочет, чтобы ему принесли воды.
Мера увеличила изображение.
— Последний не относится к руководству проекта.
— Он тоже участвует.
— В таком случае нам придётся признать, что у проекта несколько тысяч целей.
— Возможно.
Люмен раздражённо убрал изображение.
— Поэтому с ними невозможно работать. Они не могут даже договориться, для чего строят одно сооружение.
Порог, до сих пор молчавший, спросил:
— А для чего они его строят?
— Для мёртвого правителя, — ответил Люмен.
— Правитель ещё жив.
— Тем более.
Порог заинтересовался.
— То есть они заранее сооружают устройство, которое начнёт выполнять свою основную функцию после прекращения существования заказчика?
— Погребальное сооружение, — уточнила Мера.
— Очень необычный принцип финансирования.
— В их системе представлений существование не заканчивается со смертью тела.
— Тогда почему они пытаются сохранить тело?
Мера некоторое время молчала.
— Этот вопрос лучше задать им.
— Я уже задавал, — сказал Порог. — Они ответили, что нельзя знать наверняка, что потребуется умершему.
Люмен усмехнулся.
— Значит, строят самое большое из возможного на всякий случай?
— Они не считают это бессмысленной предосторожностью, — ответил Порог. — Их представления о смерти сложнее наших предположений.
Семь поднялся.
— Пойдёмте посмотрим.
Люмен вновь посмотрел на площадку.
— Я мог бы исправить им разметку.
— Они её уже исправляют, — сказала Мера.
— Неправильно.
— Своими силами.
— Это не преимущество.
— Для тебя — нет.
Мера задержала взгляд на Семь, словно ожидала, что он поддержит её. Но Семь уже спускался к стройке.
Она некоторое время смотрела ему вслед, затем двинулась за ним.
Люмен остался разглядывать правильный север.
Он находился так близко к неправильному, что это начинало казаться личным оскорблением.
II
Ипу впервые увидел незнакомцев возле склада канатов.
Они стояли перед писцом, который пытался выяснить, откуда они прибыли и кому подчиняются.
— Назовите начальника вашей группы, — сказал писец.
— У нас нет начальника, — ответил Люмен.
Писец поднял тростниковую палочку.
— Тогда кто отвечает за ваши действия?
— Каждый отвечает за собственные.
Писец подумал.
— Такого порядка у нас нет.
— Почему?
— Потому что тогда невозможно установить виновного.
Он приготовил новый лист.
— Давайте начнём с того, кто вас сюда направил.
— Мы пришли сами.
— Так не бывает.
Мера наблюдала за разговором с явным интересом.
— А если никто не направлял?
— Значит, человек пришёл без разрешения.
— Это запрещено?
— Не везде.
— А здесь?
— Здесь строительные работы царя.
— И что следует из этого?
Писец посмотрел на неё с усталостью человека, которому пытаются объяснить его собственную работу.
— Здесь у всех должно быть назначение.
— Тогда запиши, что мы наблюдатели, — предложил Семь.
— Наблюдатели чего?
— Пока не знаем.
Писец медленно отложил палочку.
— У меня нет такой должности.
В конце концов их записали помощниками измерительной группы. Основанием послужило утверждение Люмена, что он знает, где находится север.
Это была единственная специальность, которую на строительстве сразу признали полезной и одновременно совершенно ненужной: север уже определили несколько лет назад, и больше специалистов по нему никто не заказывал.
Ипу нашёл их к вечеру.
— Мне сказали, вы умеете определять направление по звёздам.
— Да, — сказал Люмен.
— Каким способом?
— Достаточно точно.
— Я спросил, каким способом.
Люмен хотел ответить, но Мера едва заметно покачала головой.
— А как это делаешь ты? — спросила она.
Ипу отвёл их на площадку за северным углом будущей пирамиды.
Там были вбиты два кола, протянута верёвка и приготовлены деревянные приспособления для наблюдений. В стороне лежали дощечки с расчётами. На некоторых стояли пометки, сделанные торопливой рукой.
— Мы наблюдаем звёзды, которые не уходят под землю, — сказал Ипу. — Отмечаем их положения. Сравниваем несколько ночей. Проверяем по теням днём. Одна ошибка может обмануть человека. Две одинаковые ошибки уже труднее.
— А три? — спросил Семь.
— Три я пока не видел.
Люмен осмотрел приспособления.
— Ты понимаешь, что звёзды меняют положение?
— Разумеется.
— Даже относительно направления, которое ты ищешь?
— Поэтому я и наблюдаю их больше одной ночи.
Люмен замолчал.
Ипу с некоторым удовольствием заметил это.
Он вообще любил разговоры с людьми, которые считали себя умнее остальных. Они были похожи на плохо закреплённые строительные леса: достаточно было толкнуть в правильном месте, и вся конструкция начинала издавать интересные звуки.
— Покажи результат, — попросила Мера.
Ипу развернул свои дощечки.
Она рассматривала их значительно дольше, чем требовалось для понимания.
— Почему здесь два разных значения?
— Верёвка вытянулась. После дождя.
— Здесь дождя почти не бывает.
— Тем досаднее, когда он всё-таки идёт.
— Ты учёл изменение длины?
— На следующую ночь.
— А это?
— Наблюдение при сильном ветре. Кол качался. Я оставил запись, но не использовал её.
Мера кивнула.
Ипу заметил, что она не пытается немедленно его поправить. Это расположило его к незнакомке гораздо больше, чем всё, что Люмен успел сказать за предыдущие десять минут.
— Ты получил направление точнее первоначального, — сказала она.
— Да.
— Почему не используешь?
— Камни уже лежат.
— Их можно переместить.
— Можно. Тогда пятьдесят человек несколько недель будут делать то, что уже делали. А если Хемиуну решит, что кто-то должен ответить за задержку, перемещать станут ещё и меня. В другое место.
— Значит, ты отказался от правильного решения из страха?
Ипу посмотрел на неё.
— Нет. Я решил не разбирать первый ряд.
— Это одно и то же.
— Нет, госпожа. Бояться — значит думать о том, что могут сделать со мной. Я думаю о том, что придётся сделать всем остальным.
Мера не ответила.
Семь улыбнулся.
— Значит, решение принято?
— Да.
— Тогда зачем ты продолжаешь измерять?
Ипу взглянул на дощечки.
— Хочу знать, насколько ошибся.
— Но изменить уже ничего нельзя.
— Знание от этого не портится.
Семь попросил показать ему записи. Ипу дал их неохотно, но затем увлёкся и стал объяснять, откуда взялась каждая цифра, какая тень оказалась ненадёжной и почему за правильный север иногда принимают направление, которое лишь кажется неподвижным.
Люмен стоял в стороне.
Его почти не интересовал рассказ человека. Он уже определил ошибку и теперь рассматривал её с разных сторон, пытаясь найти достаточно серьёзную причину, по которой её следовало оставить.
Такой причины не находилось.
Когда они возвращались, Люмен сказал:
— Я мог бы дать ему совершенно точное направление.
— И что бы он с ним сделал? — спросил Семь.
— Исправил бы измерение.
— Он уже решил не исправлять кладку.
— Значит, я помог бы ему понять, насколько велико отклонение.
— Он и так это понимает.
— Не с нашей точностью.
— А ему нужна наша?
Люмен ничего не ответил.
Мера шла рядом с Семь.