Дракула

ГЛАВА II

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА (продолжение)

5 мая. — Должно быть, сон всё же сморил в пути, ведь бодрствуй сознание полностью, приближение столь необычного места непременно бросилось бы в глаза. В сумраке внутренний двор казался весьма обширным, а поскольку от него разбегались несколько тёмных проходов под массивными округлыми сводами, впечатление это, пожалуй, оказалось преувеличенным. При свете дня двор ещё не доводилось увидеть.

Когда калеска остановилась, возница спрыгнул наземь и протянул руку, помогая сойти, — и вновь не укрылась от внимания его поразительная сила: ладонь стиснула запястье точно стальными тисками, способными, пожелай он того, переломать пальцы. Затем он вынес поклажу и опустил её на землю рядом — у самой громадной двери, старой, утыканной массивными железными гвоздями, вставленной в выступающий проём из тяжёлого тёсаного камня. Даже в скудном свете угадывалась богатая резьба по камню, изрядно, впрочем, стёртая временем и непогодой. Пока это всё разглядывалось, возница вновь вскочил на козлы, тряхнул поводьями — лошади рванулись вперёд, и калеска вместе с ним канула в один из тёмных проёмов.

Оставалось лишь молча стоять на месте в полной растерянности. Ни звонка, ни дверного молотка не находилось нигде; сквозь эти хмурые стены с тёмными провалами окон голос вряд ли сумел бы пробиться. Ожидание тянулось бесконечно, а вместе с ним подступали сомнения и страхи, теснясь один за другим. Что за место, что за люди здесь обитают? Что за мрачное приключение ждёт впереди? Разве в обычае у клерка стряпчего, посланного растолковать иностранцу тонкости покупки лондонского имения, переживать нечто подобное? Клерк! Мине это название вряд ли пришлось бы по душе. Впрочем, стряпчий — ведь перед самым отъездом из Лондона пришла весть об успешно сданном экзамене, и теперь звание полноправного стряпчего можно носить с полным правом! Пришлось протереть глаза и ущипнуть себя за руку, дабы удостовериться в яви происходящего. Всё это смахивало на кошмарный сон, вот-вот готовый рассеяться пробуждением дома, при первых лучах зари, пробивающихся сквозь занавески, — точь-в-точь как случалось порой после особенно утомительного дня. Но кожа отозвалась на щипок вполне явственно, а глаза не желали обманываться. Явь оставалась явью — Карпаты, ночь, замок. Оставалось лишь запастись терпением и дождаться рассвета.

Едва эта мысль сложилась окончательно, за громадной дверью послышались тяжёлые шаги, а сквозь щели мелькнул отблеск приближающегося света. Следом донёсся звон цепей и лязг отодвигаемых массивных засовов. Ключ провернулся в замке с громким скрежетом долгого бездействия — и створка распахнулась.

На пороге стоял высокий старик, чисто выбритый, если не считать длинных седых усов, облачённый в чёрное с головы до пят — без единого цветного пятнышка во всём облике. В руке он держал старинную серебряную лампу, чей огонёк горел безо всякого стекла или колпака, отбрасывая длинные дрожащие тени на сквозняке открытой двери. Старик, изящным, почти придворным жестом правой руки приглашая войти, произнёс на безупречном английском, хотя и со странной, чужеземной интонацией:

— Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно, по собственной воле!

Сам он навстречу не шагнул — застыл истуканом, точно приветственный жест обратил его в камень. Но стоило переступить порог, как хозяин порывисто устремился вперёд и, протянув руку, стиснул её с такой силой, что пришлось невольно поморщиться, — притом ладонь оказалась ледяной, точно у мертвеца, а не живого человека. Он повторил:

— Добро пожаловать в мой дом. Входите свободно. Уходите спокойно — и оставьте здесь хоть частицу того счастья, что принесли с собой!

Сила рукопожатия так живо напомнила хватку возницы, чьего лица разглядеть не довелось, что на мгновение закралось сомнение: не один ли и тот же человек стоит перед глазами? Дабы развеять сомнения, последовал вопрос:

— Граф Дракула?

Хозяин отвесил учтивый поклон и ответил:

— Я Дракула и приветствую вас, мистер Харкер, в своём доме. Входите же — ночной воздух студён, вам необходимо подкрепиться и отдохнуть.

С этими словами он поставил лампу на настенный кронштейн и, шагнув наружу, подхватил багаж прежде, чем удалось этому воспрепятствовать. Всякие возражения он отверг решительно:

— Нет, сударь, вы мой гость. Час поздний, прислуга не при деле — позвольте самому позаботиться о вашем удобстве.

Он настоял на том, чтобы самолично донести вещи по коридору, затем вверх по широкой винтовой лестнице, а после ещё одним длинным переходом, где шаги гулко отдавались от каменного пола. В конце пути он распахнул тяжёлую дверь — и взору открылась ярко освещённая комната с накрытым к ужину столом, а в огромном очаге весело пылали свежеподброшенные поленья.

Граф остановился, опустил вещи, затворил дверь и, пересёкши комнату, открыл ещё одну — та вела в небольшую восьмиугольную каморку, освещённую единственной лампой и, судя по всему, вовсе лишённую окон. Миновав и её, он отворил следующую дверь и жестом пригласил войти. Взору предстало отрадное зрелище: просторная спальня, тоже хорошо освещённая и обогретая пылающим камином — с недавно подброшенными поленьями, судя по их свежести, — откуда доносился гулкий рёв пламени, уходящего в широкую дымовую трубу. Граф оставил багаж внутри и удалился, промолвив на прощание:

— После долгой дороги вам, верно, захочется привести себя в порядок. Надеюсь, найдётся всё необходимое. Когда будете готовы, ждём в соседней комнате — там уже накрыт ужин.

Тепло, свет и учтивый приём хозяина словно развеяли все давешние сомнения и страхи без остатка. Придя в себя окончательно, обнаружилось острое, почти волчье чувство голода — и, наскоро приведя себя в порядок, пришлось поспешить обратно в соседнюю комнату.

Ужин уже стоял на столе. Хозяин, прислонившись к каминной кладке, изящным взмахом руки указал на стол:

— Прошу вас, садитесь и угощайтесь, чем душа пожелает. Уж простите, что не составлю компанию — я уже отужинал и более не ем по вечерам.

Ему было вручено запечатанное письмо от мистера Хокинса. Граф вскрыл конверт и прочёл послание с серьёзным видом, а затем с обаятельной улыбкой протянул письмо обратно. Один отрывок отозвался в душе истинной радостью:

«С прискорбием вынужден сообщить, что приступ подагры — недуга, коим страдаю постоянно, — совершенно исключает для меня какие-либо путешествия в ближайшее время; однако с удовольствием извещаю о возможности прислать вместо себя вполне достойную замену — человека, коему доверяю безоговорочно. Молодой человек, полный энергии и незаурядных на свой лад способностей, отличающийся редкой преданностью делу. Скромен и немногословен, вырос на моей службе. Он будет в полном вашем распоряжении на протяжении всего пребывания и исполнит любые указания».

Граф самолично подошёл и снял крышку с блюда — и тотчас последовало нападение на превосходно зажаренную курицу. Ужин довершили сыр, салат да бутылка выдержанного токайского, из которой досталось два бокала. Покуда длилась трапеза, граф расспрашивал о подробностях путешествия, и мало-помалу вся история пути оказалась пересказана без утайки.

К окончанию ужина, по настоянию хозяина, кресло придвинулось к камину, а в руках задымилась сигара, предложенная им же, хотя сам он от курения отказался. Представился, наконец, случай как следует разглядеть хозяина — и черты его лица поразили своей необычностью.

Лицо являло собой ярко выраженный орлиный тип — резко очерченное, с высокой переносицей тонкого носа и странно изогнутыми ноздрями; лоб высокий, куполообразный, волосы редкие у висков, но пышные повсюду прочем. Брови густые, почти срастающиеся над переносицей, курчавились буйными завитками. Рот, насколько удавалось разглядеть под тяжёлыми усами, казался жёстким, почти жестоким по очертаниям, с необычайно острыми белыми зубами, выступающими над губами удивительно яркого, почти багрового оттенка — свидетельство поразительной жизненной силы для человека столь преклонных лет. Уши бледные, заострённые к верхушке; подбородок широкий и волевой, щёки худые, но крепкие. Общее впечатление — необычайная, почти мертвенная бледность.

Прежде взгляд успел отметить лишь тыльную сторону ладоней, покоившихся на коленях в отсветах пламени, — тонких и белых на вид; теперь же, вблизи, обнаружилась их истинная грубость — широкие, с приземистыми пальцами, причём в самом центре ладони пробивались волоски, что казалось особенно странным. Ногти длинные, аккуратные, заострённые до остроты бритвы. Когда граф склонился ближе, коснувшись руки, невольная дрожь пробежала по телу — возможно, виной тому послужило зловонное дыхание, но подступившая тошнота одолела настолько, что скрыть её никак не удалось. Граф, заметив это, отпрянул назад и, растянув губы в мрачноватой усмешке, обнажившей выступающие зубы ещё явственнее прежнего, вновь опустился на своё место у камина. Некоторое время оба молчали; взгляд, обращённый к окну, уловил первую бледную полоску занимающейся зари. Странная тишина, казалось, окутала всё вокруг, но вслушавшись, стало слышно, как где-то далеко внизу, в долине, заходится воем целая стая волков. Глаза графа блеснули, и он произнёс:

— Слышите их — детей ночи? Какая музыка!

Заметив, должно быть, промелькнувшее на лице выражение недоумения, он добавил:

— Ах, сударь, вам, городскому жителю, не понять чувств истинного охотника.

Затем он поднялся:

— Однако вы, верно, утомлены. Спальня давно готова, а завтра можете спать сколько душе угодно. До вечера меня не будет — так спите же спокойно, и пусть приснится что-нибудь доброе!

С учтивым поклоном он сам распахнул передо мной дверь восьмиугольной каморки, и вот уже спальня приняла усталого путника...

Голова идёт кругом от нахлынувших чудес. Сомнения одолевают; страх подступает; мысли теснятся такие странные, что признаться в них даже себе самому недостаёт духу. Да хранит Бог — хотя бы ради тех, кто дорог!

7 мая. — Снова раннее утро, но минувшие сутки принесли долгожданный отдых. Сон затянулся едва ли не до полудня и завершился сам собой, без чужого вмешательства. Одевшись, путь лежал в комнату, где накануне ужинали, — там уже стоял холодный завтрак, а кофейник грелся прямо на очаге. На столе лежала записка:

«Меня не будет какое-то время. Не дожидайтесь. — Д.»

Завтрак был съеден с большим аппетитом. Покончив с трапезой, взгляд принялся искать звонок, дабы известить прислугу об окончании еды, — но безуспешно. Странные, право, упущения в доме, где на каждом шагу бросается в глаза несомненное богатство: столовый прибор — чистого золота, притом столь искусной работы, что цена ему, должно быть, немалая. Портьеры, обивка кресел и диванов, полог над кроватью — из драгоценнейших, редкостных тканей, стоивших, надо полагать, целое состояние в пору своего изготовления: судя по всему, им уже не одна сотня лет, хотя сохранились они в превосходном состоянии. Нечто подобное доводилось видеть в Хэмптон-корте, но там ткани давно истёрлись, обветшали, изъеденные молью. Однако ни в одной из комнат не нашлось ни единого зеркала — даже на туалетном столике не оказалось трюмо, так что пришлось довольствоваться небольшим дорожным зеркальцем для бритья. Прислуги за всё это время не встретилось ни разу, да и вообще никаких звуков в замке не улавливалось, кроме волчьего воя. Спустя некоторое время после трапезы — назвать её завтраком или обедом затруднительно, ведь час перевалил уже за пять — захотелось найти какое-нибудь чтение, поскольку бродить по замку без дозволения графа казалось неучтивым. В комнате не нашлось ровным счётом ничего — ни книги, ни газеты, ни даже письменных принадлежностей, — так что пришлось открыть ещё одну дверь, за которой обнаружилось нечто вроде библиотеки. Дверь же напротив, что вела в противоположную сторону, оказалась заперта.

В библиотеке, к немалой радости, обнаружилось великое множество английских книг — целые полки, — а также подшивки журналов и газет. Стол посредине комнаты был завален английскими изданиями, хотя ни одно из них не отличалось особой свежестью. Книги самые разные — история, география, политика, политическая экономия, ботаника, геология, право — всё об Англии, об английском укладе, обычаях и нравах. Нашлись даже такие справочные издания, как лондонский адресный справочник, «Красная» и «Синяя» книги, альманах Уитакера, армейские и флотские списки и — что особенно порадовало — юридический справочник.

Покуда взгляд блуждал по книжным корешкам, дверь отворилась, и вошёл граф. Он приветствовал сердечно, осведомившись о качестве ночного отдыха, а затем продолжил:

— Рад, что вы нашли сюда дорогу — здесь наверняка отыщется немало занятного. Эти друзья, — рука легла на переплёты книг, — верой и правдой служат мне вот уже немало лет, с тех самых пор, как зародилась мысль о путешествии в Лондон, — сколько же часов удовольствия подарили они! Через них узнал я вашу великую Англию — а узнать её означает полюбить всей душой. Как хочется пройтись по многолюдным лондонским улицам, окунуться в самую гущу человеческого водоворота, разделить его жизнь, перемены, самую его гибель — всё, что делает его тем, чем он является! Но увы — язык ваш знаком мне лишь по книгам. На вас, друг мой, вся надежда — научиться говорить на нём как должно.

— Помилуйте, граф, — последовало возражение, — вы владеете английским превосходно!

Хозяин учтиво склонил голову:

— Благодарю за столь лестную оценку, друг мой, однако боюсь, путь ещё далёк от завершения. Грамматику и слова знаю в совершенстве, но вот произносить их подобает лишь урождённому англичанину.

— Уверяю вас, говорите вы отменно.

— О нет, — возразил граф. — Знаю твёрдо: появись я в вашем Лондоне, всякий тотчас распознал бы во мне чужестранца. Этого недостаточно. Здесь, на родине, я — знатный вельможа, боярин; простой люд меня знает, я здесь господин. Но чужак на чужбине — никто; его не знают, а не знать — значит, не замечать вовсе. Долгие годы привык повелевать — и желаю оставаться повелителем впредь, или хотя бы не подчиняться никому другому. Вы явились ко мне не только как поверенный друга моего, Питера Хокинса из Эксетера, дабы растолковать все тонкости покупки лондонского имения. Надеюсь, погостите здесь подольше, чтобы наши беседы помогли усвоить истинно английские интонации, — и прошу непременно поправлять всякую, даже мельчайшую ошибку в речи. Сожалею о столь долгой сегодняшней отлучке — но, верю, простите того, чьи дела не терпят промедления.

Разумеется, последовали заверения в полной готовности угодить, а также вопрос — дозволительно ли впредь пользоваться библиотекой по собственному усмотрению. Ответ последовал утвердительный:

— Разумеется. Можете бродить по замку где угодно, кроме запертых дверей — куда, впрочем, вряд ли возникнет желание проникнуть. На всё есть свои причины; узри вы мир моими глазами, обладай моим знанием, многое стало бы понятнее.

В ответ последовало заверение в полном доверии, и граф продолжил:

— Мы в Трансильвании, а Трансильвания — не Англия. Обычаи здесь иные, и многое покажется странным. Впрочем, судя по уже пережитому, кое-какое представление о здешних диковинах у вас уже сложилось.

Беседа завязалась долгая; хозяин явно жаждал разговора ради самого разговора, и потому расспросы посыпались один за другим — обо всём пережитом и замеченном по пути. Порой граф уклонялся от темы или переводил разговор, притворяясь непонимающим, но чаще отвечал вполне откровенно. Осмелев со временем, последовал вопрос о загадочных ночных происшествиях — например, зачем возница останавливался у мест, где вспыхивал голубой огонёк. Граф пояснил: по общему поверью, в определённую ночь года — минувшую, если быть точным, когда все злые духи получают неограниченную власть, — голубое пламя указывает место захоронения клада.

— В том, что клады сокрыты по всему краю, через который пролегал ваш вчерашний путь, сомневаться не приходится, — продолжал он, — ведь земля эта веками служила полем битвы валахам, саксонцам и туркам. Едва ли сыщется здесь хоть пядь земли, не обильно политая человеческой кровью — будь то патриоты или захватчики. В старину бурлили нешуточные страсти, когда австрийцы и венгры являлись несметными полчищами, а патриоты выходили навстречу — мужчины и женщины, старики и дети, — поджидая врага на скалах над перевалами, дабы обрушить на головы захватчиков рукотворные лавины. Когда же победа доставалась врагу, поживиться оказывалось решительно нечем — всё ценное давно укрывала дружелюбная земля.

— Но как же, — последовал вопрос, — клады остаются нетронутыми столь долгий срок, коли имеется столь верный указатель, стоит лишь потрудиться поискать?

Граф улыбнулся, обнажив длинные острые клыки, скользнувшие поверх дёсен, и ответил:

— Оттого что крестьянин в глубине души — трус и глупец! Пламя это является лишь единственной ночью в году, и в эту самую ночь ни один здешний житель, коли есть выбор, не отважится переступить порог своего дома. А коли и отважится, дорогой мой, всё равно не будет знать, что делать дальше. Да что там — даже тот самый крестьянин, что приметил место, где вспыхнул огонёк, при свете дня ни за что не отыщет собственной отметки. Осмелюсь предположить — и вы бы теперь не нашли тех самых мест?

— Тут вы правы, — последовало признание. — Понятия не имею, где искать — как будто вовсе мёртв для подобного знания.

Разговор перешёл на иные предметы.

— Что ж, — промолвил наконец граф, — расскажите теперь о Лондоне и о доме, что для меня подыскали.

Извинившись за оплошность, пришлось отправиться в спальню за бумагами. Пока бумаги раскладывались по порядку, из соседней комнаты донёсся звон фарфора и серебра, а при возвращении обнаружилось: стол убран, лампы зажжены — на дворе давно стемнело. Свет горел и в кабинете-библиотеке, где граф расположился на диване, погружённый — вот уж поистине неожиданное чтение! — в английский железнодорожный справочник Брэдшо. При появлении гостя он отложил книги и бумаги в сторону, и совместными усилиями принялись разбирать планы, документы, всевозможные цифры. Интерес графа простирался решительно на всё — бесчисленные вопросы касались местности и окрестностей поместья. Судя по всему, он успел заранее изучить всё доступное по этой теме досконально — к концу разговора его осведомлённость превзошла собственную. На высказанное по этому поводу замечание последовал ответ:

— Помилуйте, друг мой, разве не насущная это необходимость? Отправляясь туда, окажусь совершенно один, а друг мой Харкер Джонатан — нет, простите, по привычке родного края ставлю фамилию впереди имени, — друг мой Джонатан Харкер не будет рядом, дабы поправить и помочь. Он останется в Эксетере, за много миль, занятый, должно быть, юридическими бумагами вместе с другим моим другом, Питером Хокинсом. Вот так-то!

Дело о покупке поместья в Парфлите разобрали досконально. По изложении всех фактов и подписании необходимых документов, а также составлении письма мистеру Хокинсу, готового к отправке, граф поинтересовался, каким образом отыскалось столь подходящее место. В ответ были зачитаны сделанные тогда же заметки, приводимые здесь дословно:

«В Парфлите, на просёлочной дороге, отыскалось именно такое место, какое требовалось, — с обветшалой табличкой о продаже. Территория обнесена высокой древней стеной из массивного камня, давно не знавшей ремонта. Тяжёлые старинные ворота из дуба и железа насквозь изъедены ржавчиной.

Поместье носит название Карфакс — несомненно, искажённое от французского Quatre Face, ведь дом четырёхсторонний и обращён фасадами точно по сторонам света. Общая площадь — около двадцати акров, целиком заключённых в упомянутую каменную стену. Многочисленные деревья местами придают территории мрачный вид; имеется также глубокий, тёмный пруд или небольшое озерцо, судя по всему, питаемое родниками, поскольку вода прозрачна и стекает довольно широким ручьём. Дом весьма обширен и, судя по всему, различных эпох постройки, вплоть до средневековья: одна часть сложена из необычайно толстого камня, с редкими высоко расположенными окнами, надёжно забранными железными решётками, — по виду настоящая крепостная башня, примыкающая к старинной часовне или церкви. Внутрь проникнуть не удалось за отсутствием ключа от внутренней двери, однако снаружи сделано несколько фотографий с разных точек. Дом неоднократно достраивался, притом весьма беспорядочно, так что общую площадь строений остаётся лишь предполагать — должно быть, весьма значительную. Поблизости совсем немного построек; одна из них — весьма крупное здание, недавно перестроенное под частную лечебницу для душевнобольных, впрочем, с территории поместья не просматривающееся».

По окончании чтения граф заметил:

— Рад слышать, что дом стар и обширен. Сам я происхожу из древнего рода, и жизнь в новом доме стала бы для меня погибелью. Дом не сделаешь обитаемым за один день, а много ли дней потребно, чтобы составить целый век? Радует также наличие старинной часовни — мы, трансильванская знать, не любим мысли о том, что кости наши упокоятся среди простых смертных. Не ищу ни веселья, ни радости, ни яркой неги солнечных лучей и сверкающих вод, столь любезных юным и беспечным сердцам. Молодость давно позади, а сердце, истомлённое долгими годами скорби по усопшим, разучилось откликаться на веселье. К тому же стены моего замка обветшали, тени здесь многочисленны, и ветер студёно дышит сквозь обвалившиеся зубцы и оконные проёмы. Люблю тень и сумрак, люблю оставаться наедине со своими мыслями, когда представляется случай.

Слова эти как-то не вязались с выражением лица — или, быть может, самый склад черт придавал улыбке нечто зловещее, почти сатанинское.

Вскоре, извинившись, граф удалился, попросив собрать все бумаги воедино. Отлучка затянулась, и время это скрасило разглядывание книг на полках. Один из атласов оказался раскрыт как раз на карте Англии — судя по всему, страница эта открывалась часто. При ближайшем рассмотрении на карте обнаружились небольшие пометки-кружки: один — неподалёку от Лондона, с восточной стороны, явно в том самом месте, где располагалось новое поместье; два других — возле Эксетера и Уитби на йоркширском побережье.