Дракула

ГЛАВА III

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА (продолжение)

Едва пришло осознание собственного пленения, как душою овладело нечто похожее на безумие. Метания вверх и вниз по лестницам, попытки распахнуть каждую дверь, заглянуть в каждое окно сменяли друг друга бессчётно; лишь спустя время осознание полной беспомощности подавило все прочие чувства. Оглядываясь теперь назад, на прошедшие часы, впору признать: рассудок на время помутился — точь-в-точь как у крысы, угодившей в западню. Когда же истина о собственной беспомощности утвердилась окончательно, пришлось опуститься в кресло со спокойствием, какого прежде не доводилось испытывать во всей жизни, и приняться размышлять, как поступить наилучшим образом. Размышления эти длятся до сих пор, не приведя ни к какому определённому решению. Ясно лишь одно: делиться своими подозрениями с графом бессмысленно. Он прекрасно осведомлён о моём заточении — ведь сам его устроил, руководствуясь, несомненно, собственными скрытыми мотивами, — а потому любая откровенность с моей стороны обернётся лишь новым обманом. Единственная разумная тактика — держать все свои опасения и знания при себе, а глаза широко открытыми. Возможно, собственные страхи попросту играют злую шутку, обманывая, точно младенца, а возможно, положение действительно отчаянное — и в последнем случае весь запас ума и хладнокровия потребуется без остатка.

Едва эта мысль оформилась окончательно, как внизу хлопнула громадная дверь — граф вернулся. В библиотеку он не заглянул сразу, а потому, осторожно проскользнув в собственную комнату, обнаружилась любопытная картина: сам граф заправлял постель. Странное зрелище, лишь подтвердившее давнее подозрение — прислуги в доме попросту не существует. Позже, через дверную щель, довелось увидеть, как он же накрывает стол в столовой, — сомнений более не оставалось: раз хозяин самолично исполняет всю чёрную работу, значит, помимо него, в замке решительно никого нет. Открытие это повергло в подлинный ужас — ведь если в замке нет ни единой живой души, кроме самого графа, стало быть, именно он правил той самой каретой, что доставила сюда! Мысль поистине жуткая: если это правда, что означает его власть над волками, подчинявшимися одному лишь молчаливому взмаху руки? Отчего весь люд в Бистрице да и в самом дилижансе испытывал столь очевидный, неподдельный страх за судьбу спутника? Что означали распятие, чеснок, дикая роза, ветка рябины? Благослови Господь ту добрую, добрейшую женщину, что надела на шею распятие! Прикосновение к нему неизменно приносит утешение и придаёт сил. Странно, право: вещь, приученную считать чем-то сродни идолопоклонству, в час одиночества и беды оказывается способна утешить и поддержать. Заключена ли в самой сущности предмета некая сила, или же распятие служит лишь осязаемым проводником памяти о сострадании и заботе? Когда-нибудь этот вопрос стоит обдумать основательнее. Пока же необходимо разузнать о графе Дракуле как можно больше — быть может, это поможет разобраться в происходящем. Нынче вечером, если удастся ловко направить разговор, граф, возможно, разговорится о себе самом. Действовать следует крайне осторожно, дабы не пробудить подозрений.

Полночь. — Состоялась долгая беседа с графом. Заведённый разговор о трансильванской истории неожиданно захватил его целиком. Рассказывая о людях, событиях, а особенно о сражениях, он говорил так, точно самолично присутствовал при каждом из них. Позднее выяснилось объяснение: для боярина гордость рода и имени становится собственной гордостью, слава предков — собственной славой, а их судьба — собственной судьбой. Всякий раз, упоминая свой род, граф неизменно говорил «мы», словно король, вещающий от лица целой державы. Как жаль, что не удаётся воспроизвести его речь дословно — она поистине завораживала, вмещая, казалось, целую историю края. Волнение постепенно овладевало графом всё сильнее: он мерил комнату шагами, теребя пышные седые усы, стискивая всё, что попадалось под руку, точно намереваясь раздавить одной лишь силой хватки. Одно из его высказываний стоит привести здесь по возможности дословно — в нём отражена, на свой лад, целая повесть о его роде:

— Нам, секеям, есть чем гордиться — в жилах наших течёт кровь множества отважных племён, сражавшихся за господство подобно львам. Здесь, в этом водовороте европейских народов, угрское племя принесло с самого Исландии воинственный дух, дарованный им Тором и Одином, — тот самый дух, что являли миру берсерки на побережьях Европы, да и Азии с Африкой тоже, покуда народы не уверовали, будто явились сами оборотни во плоти. Явившись сюда, угры застали здесь гуннов, чья воинственная ярость выжигала землю живым пламенем, покуда обречённые народы не уверовали, будто в жилах гуннов течёт кровь древних скифских ведьм, изгнанных из родных степей и сочетавшихся с демонами пустыни. Глупцы, глупцы! Разве сыскался хоть один демон или ведьма, равные величием самому Аттиле, чья кровь течёт в этих самых жилах? — граф воздел руки. — Удивительно ли, что мы стали народом-завоевателем, народом гордым; что когда мадьяр, лангобард, авар, болгарин или турок обрушивался на наши границы несметными полчищами, мы неизменно отбрасывали их назад? Удивительно ли, что когда Арпад со своими легионами прокатился по венгерской земле, именно нас застал он у самых границ, именно здесь завершилось обретение родины? И когда мадьярская волна хлынула на восток, победоносные мадьяры признали секеев своими сородичами, и на протяжении столетий именно нам доверялась охрана турецкой границы — да что там, вечная, бессменная служба пограничной стражи, ибо, как говорят сами турки, «вода спит, да враг не дремлет». Кто радостнее нас принимал из рук властителя «кровавый меч», сзывающий под знамёна четырёх народов, кто быстрее нас стекался на зов короля? Когда, как не тогда, искуплен был великий позор нашего народа — позор Косова поля, когда знамёна валахов и мадьяр пали под полумесяцем? Кто, если не один из моего же рода, воеводой перешёл Дунай и разбил турка на его собственной земле? Вот это был истинный Дракула! Горе в том, что недостойный брат его, стоило пасть герою, продал собственный народ туркам, ввергнув его в позорное рабство! Не тот ли самый Дракула вдохновил впоследствии другого представителя рода, что снова и снова переправлял войска через великую реку в турецкие земли; кто, будучи разбит, возвращался вновь и вновь, хотя бы даже в одиночку, покидая залитое кровью поле, где гибло его воинство, ибо знал: лишь он один способен в конечном счёте одержать победу! Говорили, будто он думал лишь о себе. Вздор! Какой прок от крестьян без вождя? Чем закончится война без разума и сердца, что ведут её? И вновь, когда после битвы при Мохаче мы сбросили венгерское ярмо, представители крови Дракулы оказались в числе предводителей — дух наш не терпел неволи. Ах, юноша, секеи — а с ними Дракулы, их сердце, разум и меч, — могут похвалиться летописью, какой никогда не сравняться выскочкам вроде Габсбургов или Романовых. Воинственные времена миновали. Кровь стала слишком драгоценна в наш бесславный век позорного мира, а слава великих родов превратилась в предание.

К тому времени близилось уже утро, и настала пора отходить ко сну. (Заметка: этот дневник начинает пугающе напоминать «Тысячу и одну ночь» — всё непременно обрывается с первым криком петуха, точно призрак отца Гамлета.)

12 мая. — Начнём с фактов — голых, скудных, подтверждённых книгами и цифрами фактов, не оставляющих места сомнению, дабы не смешивать их с впечатлениями, зиждущимися лишь на собственных наблюдениях да памяти. Вчера вечером граф, явившись из своих покоев, сразу же принялся расспрашивать о юридических тонкостях и особенностях ведения некоторых дел. День выдался утомительный, проведённый за книгами, и, дабы хоть чем-то занять мысли, пришлось повторить кое-какие вопросы, изученные ещё в Линкольнс-Инн. В расспросах графа угадывалась определённая система, а потому стоит изложить их по порядку — возможно, знание это ещё когда-нибудь пригодится.

Прежде всего он поинтересовался, вправе ли англичанин иметь нескольких поверенных сразу. Последовал ответ: хоть дюжину, если пожелает, однако разумнее для одной сделки нанимать лишь одного стряпчего, поскольку действовать одновременно способен лишь кто-то один, а смена доверенного лица неизбежно повредит интересам клиента. Мысль эта, судя по всему, была усвоена в полной мере, после чего последовал новый вопрос: возможно ли поручить одному поверенному банковские дела, а другому — вопросы судоходства, если требуется помощь на месте, вдали от местопребывания первого стряпчего? Ради ясности последовала просьба пояснить подробнее, дабы избежать невольного заблуждения, и граф ответил:

— Позвольте пояснить примером. Друг наш общий, мистер Питер Хокинс, из-под сени вашего прекрасного эксетерского собора, далёкого от Лондона, приобретает через ваше посредство лондонское поместье для меня. Прекрасно! Позвольте же откровенно признаться — дабы не показалось странным обращение к столь удалённому от столицы поверенному вместо какого-нибудь лондонского жителя, — истинный мотив состоял в желании оградить дело от каких-либо местных интересов, помимо собственного моего желания; ведь лондонский стряпчий, пожалуй, преследовал бы и собственную выгоду, или выгоду знакомых, а потому поиски представителя пришлось вести столь далеко от столицы, дабы служил он единственно моим интересам. Теперь предположим: обладая обширными делами, пожелай я отправить груз, скажем, в Ньюкасл, Дарем, Харидж или Дувр, — не проще ли поручить это местному агенту в каждом из этих портов?

Ответ последовал утвердительный: разумеется, проще, однако у стряпчих принята система взаимного представительства, позволяющая исполнять местные поручения по указанию любого поверенного, так что клиенту, вверившему дело одному-единственному человеку, не приходится более ни о чём заботиться.

— Но, — заметил граф, — вправе ли я и сам распоряжаться подобными делами напрямую?

— Разумеется, — последовал ответ, — так нередко поступают деловые люди, не желающие доверять всю полноту своих дел единственному лицу.

— Прекрасно! — воскликнул он и продолжил расспросы о порядке оформления грузов, необходимых формальностях, всевозможных сложностях, какие могли бы возникнуть, но предотвращаться заблаговременной предусмотрительностью. Все эти вопросы получили самое подробное разъяснение, оставившее по себе твёрдое убеждение: из графа вышел бы поистине замечательный стряпчий — не находилось решительно ничего, чего бы он не предусмотрел заранее. Для человека, никогда не бывавшего в стране и, судя по всему, не слишком обременённого коммерческими делами, познания и проницательность его поражали воображение. Удовлетворившись разъяснениями по всем интересующим вопросам — насколько удалось проверить их по имевшимся под рукой книгам, — граф внезапно поднялся и спросил:

— Писали ли вы после первого письма нашему другу мистеру Питеру Хокинсу или кому-либо ещё?

С немалой горечью в сердце последовал ответ: писем отправлять не доводилось за отсутствием такой возможности.

— Тогда пишите же немедля, юный друг мой, — произнёс граф, опустив тяжёлую руку на плечо, — напишите нашему другу, да и всем прочим тоже; и, коли будет угодно, добавьте, что останетесь моим гостем ещё на целый месяц.

— Вы желаете столь долгого пребывания? — последовал вопрос, невольно отозвавшийся холодом в груди.

— Желаю всей душой — более того, отказа не приму. Когда ваш хозяин, наниматель, называйте как угодно, согласился прислать доверенное лицо, подразумевалось: учитываться будут исключительно мои нужды. Разве в чём-то встречали отказ от меня?

Что оставалось, кроме почтительного поклона в знак согласия? Речь шла об интересах мистера Хокинса, не моих собственных, а потому долг требовал думать прежде всего о нём. К тому же в глазах графа, в самой его повадке сквозило нечто, властно напоминающее о положении пленника, лишённого возможности выбора. Граф прочёл победу в этом поклоне, а свою власть — в смятении на лице собеседника, тотчас воспользовавшись обоими обстоятельствами со свойственной ему обходительной, неумолимой настойчивостью:

— Прошу вас, добрый юный друг мой, не касаться в письмах ничего, кроме деловых вопросов. Друзьям вашим, несомненно, будет приятно узнать, что вы пребываете в добром здравии и с нетерпением ждёте скорого возвращения домой. Не так ли?

С этими словами он протянул три листа почтовой бумаги и три конверта — тончайшей заграничной выделки. Взгляд, брошенный сначала на них, затем на самого графа с его безмятежной улыбкой, обнажившей острые клыки над алой нижней губой, дал понять без всяких слов: следует крайне тщательно выбирать выражения, ибо содержимое писем непременно окажется прочитанным. Было решено ограничиться сугубо формальными записками, тогда как истинное, подробное письмо к мистеру Хокинсу, равно как и к Мине, предстояло отправить тайно — притом Мине можно было писать стенографией, способной поставить графа в тупик, вздумай он ознакомиться с содержимым. Покончив с двумя письмами, оставалось лишь спокойно читать книгу, покуда граф сочинял собственные послания, то и дело сверяясь с какими-то справочниками на столе. Затем он забрал оба написанных письма, присовокупив к собственным, и убрал письменные принадлежности — но стоило двери затвориться за его спиной, как взгляд тотчас метнулся к оставленным на столе конвертам, лежавшим лицевой стороной вниз. Угрызения совести по этому поводу не тревожили ничуть — в подобных обстоятельствах любые средства самозащиты казались вполне оправданными.

Один конверт был адресован Сэмюэлу Ф. Биллингтону, дом номер семь по Кресент, Уитби; другой — герру Лёйтнеру в Варну; третий — банку «Куттс и Ко» в Лондоне, четвёртый — банкирскому дому «Клопшток и Биллрёйт» в Буда-Пеште. Второй и четвёртый конверты оказались незапечатанными. Не успел взгляд коснуться содержимого, как дверная ручка дрогнула — пришлось поспешно вернуться на прежнее место, едва успев водворить письма на прежнее место и раскрыть книгу, прежде чем граф, держа в руке ещё одно письмо, вошёл обратно в комнату. Собрав со стола готовые письма, он тщательно наклеил марки и, обернувшись, произнёс:

— Надеюсь, простите — нынче вечером предстоит немало личных дел. Уверен, всё необходимое для вашего удобства найдётся без труда.

У самой двери он обернулся и, помолчав мгновение, добавил:

— Позвольте дать совет, дорогой юный друг мой — нет, позвольте предостеречь со всей серьёзностью: буде вздумается покинуть эти покои, ни в коем случае не засыпайте в иных частях замка. Здание старое, хранит немало воспоминаний, а неосторожному сну сопутствуют дурные видения. Помните об этом предостережении! Одолей вас сонливость нынче или впредь, поспешите вернуться в собственную спальню либо в эти покои — лишь здесь отдых останется безопасным. Но коли пренебречь осторожностью, тогда... — Фразу он не закончил, ограничившись зловещим жестом, будто умывая руки. Смысл угрозы был совершенно ясен; сомнение вызывало лишь одно — способно ли какое бы то ни было сновидение сравниться ужасом с той противоестественной паутиной мрака и тайны, что медленно смыкалась вокруг.

Позднее. — Слова, записанные ранее, подтверждаются полностью, хотя сомнений теперь и не остаётся вовсе. Страх перед сном отныне будет тревожить лишь там, где может оказаться сам граф. Распятие водворено над изголовьем кровати — сдаётся, именно оно ограждает сон от дурных видений, — и там ему суждено остаться впредь.

Стоило графу удалиться, как путь лежал обратно в собственную комнату. Спустя недолгое время, не уловив ни малейшего звука, довелось выбраться наружу и подняться по каменной лестнице туда, откуда открывался вид на юг. Необъятный простор, хоть и недоступный, дарил хотя бы иллюзию свободы — в противовес тесному сумраку внутреннего двора. Созерцая этот вид, невольно накатывало отчётливое понимание собственного пленения, а вместе с ним и неодолимое желание вдохнуть хоть глоток свежего воздуха, пусть даже ночного. Это ночное существование начинает сказываться на нервах всё заметнее — собственная тень заставляет вздрагивать, а воображение полнится самыми жуткими видениями. Видит Бог, поводов для страха в этом проклятом месте более чем достаточно! Взгляд скользил по прекрасному простору, залитому мягким жёлтым лунным светом, почти сравнявшимся яркостью с дневным. В этом мягком сиянии дальние холмы будто таяли, а тени в долинах и ущельях сгущались бархатной чернотой. Одна лишь красота пейзажа приносила утешение — покой и умиротворение наполняли каждый вдох. Облокотившись на подоконник, взгляд уловил некое движение этажом ниже и чуть левее — судя по расположению комнат, там должны были находиться окна самого графа. Окно, у которого довелось стоять, было высоким и глубоким, с каменными средниками, хотя и выветренными от времени, но всё же целыми; давно, впрочем, лишённое оконных рам. Пришлось отступить за каменную кладку и осторожно выглянуть наружу.

Взору предстала голова графа, показавшаяся из окна. Лица разглядеть не удалось, но узнавание пришло по одной лишь линии шеи, движению спины и рук — а уж руки, изученные достаточно подробно за минувшие дни, спутать было невозможно. Поначалу зрелище вызвало скорее любопытство, даже некоторое веселье — удивительно, право, сколь малым способен развлечься узник в неволе. Но интерес мгновенно обернулся отвращением и ужасом, стоило графу целиком выбраться из окна и медленно поползти вниз по стене замка над той самой чудовищной пропастью — лицом к камню, с плащом, раскинувшимся вокруг наподобие огромных крыльев. Поначалу собственным глазам отказывалось верить — казалось, лунный свет сыграл злую шутку, породив странную игру теней; но зрелище не рассеивалось, и обмана быть не могло. Пальцы рук и ног цеплялись за выступы камней, обнажённые временем от известкового раствора, и, используя малейшую неровность стены, граф спускался вниз с поразительной скоростью — точь-в-точь ящерица, скользящая по отвесной поверхности.

Что за человек предстал взору — или же то не человек вовсе, а некое существо в обманчивом человеческом обличье? Ужас этого проклятого места овладевает душою всё сильнее; страх — подлинный, всепоглощающий страх — не отпускает ни на мгновение, а бежать отсюда решительно некуда; кольцо кошмаров смыкается со всех сторон, и додумывать до конца эти мысли недостаёт духу...

15 мая. — Вновь довелось увидеть, как граф выбирается наружу тем же ящеричным манером. На сей раз спуск пришёлся наискось, футов на сто вниз и заметно левее, покуда фигура не скрылась в каком-то отверстии или окне. Едва голова графа исчезла из виду, взгляд устремился следом в надежде разглядеть побольше, но тщетно — расстояние не позволяло. Отсутствие графа за пределами замка представлялось теперь несомненным, и грех было не воспользоваться случаем для более смелых исследований, чем предпринимались доселе. Возвращение в комнату за лампой не заняло много времени — все двери, как и ожидалось, оказались заперты, притом замки выглядели сравнительно новыми; тогда путь привёл вниз по каменной лестнице, к тому самому залу, где довелось впервые переступить порог замка. Засовы поддались без особого труда, цепи удалось расцепить — но дверь оставалась запертой, а ключ бесследно исчез! Должно быть, ключ хранится в покоях графа — остаётся дождаться случая застать его дверь незапертой, дабы завладеть ключом и бежать. Тщательному осмотру подверглись всевозможные лестницы и переходы, а также все двери, что из них открывались. Пара небольших комнат близ зала оказалась незаперта, но внутри не нашлось ничего, кроме старой, изъеденной пылью и молью мебели. Наконец, у самой верхней ступени лестницы отыскалась дверь, казавшаяся запертой, но поддавшаяся под нажимом. Дальнейшие усилия показали: замок вовсе не заперт, а сопротивление создавали лишь просевшие петли, из-за которых тяжёлая дверь упиралась в пол. Случай столь редкий грех было упустить, и после долгих усилий дверь удалось отжать настолько, чтобы протиснуться внутрь. Открывшееся крыло замка лежало правее знакомых покоев и этажом ниже. Из окон открывался вид на анфиладу комнат, расположенных вдоль южной стороны замка, причём крайняя комната смотрела окнами одновременно на запад и юг. С этой стороны, как и с предыдущей, зияла всё та же чудовищная пропасть. Замок стоял на выступе гигантской скалы, неприступной с трёх сторон, а потому именно здесь, куда не долетали ни праща, ни стрела, ни пушечное ядро, устроили просторные окна, даровавшие свет и уют месту, изначально предназначенному для обороны. К западу простиралась широкая долина, а за ней, вдалеке, вздымались зубчатые горные твердыни, пик за пиком, — отвесные скалы, усеянные рябиной и терновником, чьи корни цеплялись за малейшую расщелину в камне. Судя по всему, некогда это крыло замка занимали дамы — обстановка здесь выглядела заметно уютнее прежде виденной. Окна были лишены занавесей, а жёлтый лунный свет, лившийся сквозь ромбовидные стёкла, позволял различить даже краски, смягчая при этом густой слой пыли, отчасти скрадывавший следы времени и моли. Лампа казалась почти бесполезной в ярком лунном сиянии, но её присутствие всё же приносило некоторое облегчение — жуткое одиночество этого места леденило сердце и заставляло нервы дрожать. Впрочем, и это оставалось предпочтительнее одинокого пребывания в покоях, успевших опостылеть самим присутствием графа, и после недолгих попыток совладать с нервами душу окутало неожиданное умиротворение. Здесь, за небольшим дубовым столиком, где, возможно, некогда сиживала какая-нибудь прекрасная дама, сочиняя с трепетом и множеством смущённых румянцев безграмотное любовное послание, и ведётся теперь стенографическая запись всего пережитого с момента последней остановки дневника. Поистине девятнадцатый век во всей своей полноте — и всё же, если чувства не обманывают, минувшие столетия хранят собственную власть, неподвластную никакой «современности».