Мне хорошо, мне так и надо…

На работе всё вошло в норму. Тестирование уже не казалось ей непостижимым, но работу свою Майя не любила, она была её крестом, ценой эмиграции. Если бы её спросили, а чем бы она хотела заниматься, Майя ответила бы, что ничем: жить без забот на берегу моря скромной непритязательной жизнью, ни от кого не зависеть и делать, что пожелаешь. Да разве это только ей одной в голову приходило? Fais ce que voudras – было написано на вратах Телемской обители, «делай что хочешь», но Майя не читала Рабле.

На работе появился новый сотрудник Юрий, инженер из Питера, с которым у неё случился роман. Никаких ухаживаний с его стороны не наблюдалось. Майя, урывая время от детей, казня себя за это, захаживала к Юрию домой и там они, как тут по-английски выражались, «имели секс», впопыхах, без разговоров, без страсти, без ласки, просто и по-деловому. Рыхлое волосатое тело, растянутые трусы, стоптанные шлёпанцы, застиранные майки, бесформенные штаны действовали Майе на нервы, но она себя уговаривала, что Юрий эти мелочи ей компенсирует своей всегдашней готовностью. Связь с ним продолжалась около года, потом к нему приехала пожилая мама, и всё прекратилось. Майя об этом не сожалела. Юрий ей не нравился, он просто ей был нужен для здоровья, слишком уж всё между ними происходило технически, к тому же Юрий ничего не читал, разговаривать с ним, кроме денег, было не о чем. Пару раз она приглашала его на концерт симфонической музыки, но Юрий отказывался. Майя, как и все гуманитарии, считала, что технари никуда не годятся, с ними скучно. Задуматься, а не было ли с ней самой кому-то скучно, Майе не удавалось, себя саму она считала человеком интересным, с богатым внутренним миром, начитанным и культурным. Она смотрела по интернету канал Культура, читала романы, которые ей всё ещё рекомендовала мама, просматривала разные культурологические статьи, но обсуждать это ей было не с кем, да даже если бы и было, Майя не умела беседовать, представлять другим свою точку зрения. Умелому полемисту с ней было бы совсем неинтересно. Знания из книг, статей и фильмов копились у неё в голове, невостребованные, никогда неиспользованные, потом Майя всё забывала. Книги, однако, она читала простые: Улицкая, Токарева, Рубина… Вполне доступная литература. Доктор Хаус по телевидению её совершенно устраивал. О литературе и кино Майя судила очень просто: интересно – неинтересно, без нюансов. Обычный оценочный критерий масскультуры. Нужно ли для этого было заканчивать филфак МГУ?

Время шло быстро, почти незаметно дети закончили школу. Верочка училась в Принстоне, Майя старшей дочерью гордилась. А проблемы с Соней, которые начинались в Москве, усугубились. Соня дерзила, устраивала скандалы, переходящие в истерики, грозилась улететь в Москву к отцу, обвиняя мать, что она её против воли затащила в эмиграцию. Соня всё время за что-то на неё обижалась, кричала, что «папа – бедный», но она их увезла, папу обманула, и всем им сломала жизнь. Это «сломало жизнь» – фамильное проклятие папиной родни. Труднее всего было с Никитой. Учиться он не хотел категорически. Вместо учебы стал играть в футбол. Вот это у него здорово получалось. Девочки Никиту любили, он получился красивый. Но как Майя себя не уговаривала, что «мальчик такой, какой есть… что каждому свое», сплошной футбол её раздражал и она настояла, чтобы сын поступил в местный университет. Надо получить диплом, а там видно будет. Майя, как и все родители, повторяла успокаивающую мантру надежды на будущее ребёнка, которое она себе определённым образом представляла.

Дети с ней не жили. Соня поселилась с бойфрендом в крошечной квартире, оборудованной в гараже каких-то его друзей. Бойфренд варил в большом баке пиво, по воскресеньям к ним приезжали ребята, болтали, пили пиво и играли в карты. Майя мало что знала про Сонину жизнь. Особой близости с дочерью у неё не установилось. К любым вопросам или, не дай бог, критическим замечаниям, Соня относилась нетерпеливо и разражалась по любому поводу гневными тирадами: доставалось всем, и маме, и брату с сестрой и даже бабушке с дедушкой. Сонино хамство Майя оправдывала нелёгким детством, травмой развода с отцом, эмиграцией, затянувшимся подростковым бунтом. Вера училась взахлёб, тоже жила с бойфрендом, угрюмым и странным парнем. Что она могла найти в этом толстеньком и низкорослом Андрее – было непонятно. Но Вера уверяла мать, что Андрей ей помогает верить в себя, понимает и по-своему любит. Вот это «по-своему» Майю очень настораживало, но она молчала, особенно после того, как у них с Андреем произошла стычка. Майя поехала навестить дочь в Принстон. Всё было просто отлично. Вера с Андреем встречали её в Нью-Йорке, потом все вместе ехали на поезде до основного кампуса. Ребята снимали маленькую квартирку. Майя поставила свой небольшой чемодан возле старого дивана в гостиной в полной уверенности, что она на этом диване и будет спать, но не тут-то было… Улучив момент, Вера ей объявила, что у них ночевать не получится, так как это неудобно, Андрей не привык к посторонним в квартире, ему трудно долго с кем-то быть… Майя застыла, даже не знала, что сказать, пыталась что-то лепетать насчёт того, что не помешает, но Вера настояла на гостинице. Майе пришлось снять на две ночи номер, который стоил ей более двухсот долларов. Дело было даже не в том, что она вовсе на планировала эту трату, а в том, что Андрей повёл себя по меньшей мере странно, а дочь не смогла ничего сделать. Майе было горько сознавать, что, наверное, Вера не то чтобы не смогла, а просто не захотела с ним связываться. Пришлось сделать вид, что всё нормально, они сходили в недорогой мексиканский ресторан, а потом зашли в квартиру за Майиными вещами. Андрей уселся за компьютер, и когда Майя с Верой выходили, даже не обернулся, чтобы попрощаться. «Мам, не обижайся на него. Такой характер…» – Вера, как обычно, говорила очень быстро, слегка невнятно, как бы боясь, что её перебьют. «Я не обижаюсь, но согласись, что это странно». У Майи по поводу лёгкого аутизма Вериного парня уже не было сомнений, но ей очень хотелось спросить, как же она ему подобное позволяет, но она не спросила. «Понимаешь, Андрей – творческий человек, у него в голове идёт постоянная мыслительная работа, он сейчас работает над статьей, а когда кто-то рядом, он не может сосредоточиться. Творческие люди… они такие тонкие… ранимые. Да, наверное, он кажется не от мира сего, но что с того… я его люблю». – «Ладно, Верочка, не расстраивайся», – что ещё Майя могла сказать. Отношения с Андреем у неё так и сложились, но в этом она не видела никакой своей вины. Мог ли он вообще быть с кем-то в нормальных отношениях? Нет, Майя не осуждала ни Андрея, ни Веру. Она вообще не умела никого осуждать, находя оправдания любому, самому вычурному и мало привлекательному поведению: плохих и неприятных людей нет, в каждом всегда есть что-то хорошее, просто надо уметь это увидеть. У людей есть причины вести себя так, а не иначе. Каждый человек – это вселенная и прочее в таком же умиротворяющем духе. Осуждать было недопустимо, потому что недовольство и злоба портят твою карму, зачем же делать хуже самому себе?

Так Майя начала думать не сразу, а спустя несколько лет после приезда в Калифорнию. Она открыла для себя аюрведу – новый принцип жизни, новое знание, которое Майю невероятно воодушевляло и всё прекрасно объясняло. Полностью скрыть приобретённые знания, конечно, не удалось, семья и дети заметили, что она перестала есть мясо. Майя попыталась объяснить, почему это хорошо, но над ней посмеялись, каждый на свой лад. Потом были попытки убедить её, чтобы не «валяла дурака», но поняв, что всё бесполезно, что знаменитое несокрушимое, такое всех раздражающее упрямство, никуда не делось, от неё отступились, хотя Майя знала, что за её спиной каждый опускает злые шуточки насчёт дурацкой упёртости: тоже мне «знание жизни… длинная жизнь»… Лишила себя мяса, принимает загадочные и явно бесполезные таблетки, ходит на йогу… Хочет прожить сто лет… Вот дура… Майя уверовала в буддийскую медицину, завела себе подругу – специалистку по иглоукалыванию, пыталась научиться дышать по особой методике, принимала ванны с травами, делала очистительные клизмы, выписывала себе разные пищевые добавки из трав. Она прекрасно себя чувствовала, да дело было даже не в здоровье. Майя ощущала себя молодой, может даже моложе, чем раньше. По вечерам она читала философские трактаты, которые «шли» с трудом. Суть многочисленных текстов сводилась к тому, что надо не лечиться от болезней, а учиться быть здоровым, установить баланс всех энергий в организме. Майя выучила массу новых терминов: кама – любовь, мокша – духовное освобождение. На этом пути человек проходит миллионы ступеней. Новое мощное знание буквально переполняло её, но как только она заговаривала с родственниками о том, что двигаясь к духовному совершенству она достигнет долгожданной «ананды», её грубо прерывали, дослушать не хватало терпения ни у кого. Впрочем, философская суть аюрведы интересовала Майю всё-таки меньше, чем медицина «долгой и здоровой жизни». Жить долго – это была Майина цель.

Вряд ли Майя сознавала, что её увлечение индийской народной медициной было неслучайно. Ей надо было во что-то уходить от неприятных и тревожащих проблем, которые она была не в силах решить. Девочки у Майи были пристроены, обе учились, жили со своими бойфрендами. Нет, ребята были не идеальными: один мягко говоря, странный, другой слишком ребячливый, да ещё с ленцой. Но разве дело было в этих мелочах? Лишь бы дочерям было хорошо с ними, а тут, как Майе казалось, всё было отлично, не ей судить кто и почему вместе. С Никитой была проблема. В футбол он уже не играл, повредил на тренировке спину, попал в больницу. Майя так напугалась, найдя его прикованным к кровати, на специальной устрашающего вида вытяжке, что теперь считала его почти инвалидом. Никита был сильным спортивным парнем, но не работал, Майя по-прежнему давала ему деньги, как будто сын был ребёнком. А где ему работать? У него «спина». Никитина спина извиняла его лень и безынициативность. А тут ещё одна неприятность случилась: Никиту лишили прав, он сел за руль, находясь под действием наркотиков. Как он будет без прав? Майю это почему-то расстраивало больше, чем наркотики. Никита уверил её в том, что это была все лишь травка, ничего страшного. Он клялся, что больше никогда не будет… Как было ему не верить.

Расставшись с футболом, Никита себя потерял: кроме спорта ему ничего не было интересно. Майя регулярно платила за его учебу, пребывая в полной уверенности, что деньги она тратит не зря. Образование – это необходимость. «Мам, а ты когда-нибудь проверяла, не бросил ли он университет?» – спрашивала у неё Вера. Майе такое и в голову-то не могло прийти: как это бросил? Она же платит… «Вот именно, – не успокаивалась Вера, – а вдруг он деньги берет, а сам…» – «Я не буду ничего проверять, – сердилась Майя, – людям надо верить. Я ему верю». – «Мам, а ты уверена, что он со своей марихуаны соскочил?» – не унималась Вера. Сомнение закрадывалось в Майину душу, но ничего не проверять было спокойнее. «Мам, ты хоть напрямую плати, не давай ему свою карточку… Мам, он что до сих пор пользуется твоей карточкой? Ты с ума сошла!» – Соня особенно ревностно справлялась о деньгах. Да, это было немного стыдное решение: Майина банковская карточка была и на сына, т. е. он мог свободно распоряжаться её счётом. Когда Майя получала уведомления из банка и с изумлением смотрела, как много денег сын потратил, ей было неприятно, но она никогда не изучала, на что потратились деньги: значит мальчику было надо. Кто же ему поможет? На кого ему рассчитывать? Почему-то в своих мыслях она всегда считала Никиту «бедным». Она ему недодала. Последний, нежеланный ребёнок, с серьёзными неврологическими проблемами, ему трудно… Почему трудно? Майя не задумывалась, просто считала, что Никите она обязана, он бедный и неустроенный. Зарабатывала она неплохо, около семидесяти тысяч долларов в год, но почти все деньги уходили на Никиту. Майя считала это временным, хотя в глубине души понимала, что «временное» будет долгим. А что? У Саши сын тоже, закончив университет, не работает, живет с родителями на всём готовом, ищет себя. Родственники ей, правда, ничего про Никиту не говорили, злились только девочки, вовсе младшего братишку не жалея.

Майя не любила задумываться, как девочки к ней относятся. Они её не уважали, она не хотела этого замечать, но иногда всё-таки замечала, при этом кляня себя за то, что давала повод. Вот, например, последняя история. Позвонили знакомые, попросили о мелочи: надо купить на себя дом, а друзья внесут задаток и будут за дом платить, ей только надо оформить кредит, она же – американка, а им не дадут. У неё хорошая работа и ни один банк ей в кредите не откажет. Есть юрист, он заполнит все бумаги, ей ничего даже делать не придется… ерунда. Майя рассказала Вере, что… такая, мол, история, и она должна помочь. Как не помочь, если ей это ничего не стоит. Как же Вера уговаривала её ничего не подписывать, даже принялась орать, обзываться, приводить доводы. Но чем больше дочь пыталась её отговорить, тем больше Майя упрямилась: «Я им обещала, я дала слово, ничего не будет, это знакомые, порядочные люди…» Чёрт, всё получилось, как говорила Вера: дом она купила, знакомые знакомых немедленно перестали платить, дом банк отнял, и Майя попала в чёрный финансовый список: отныне в любых кредитах ей бы отказали, для любого банка она была неблагонадежной. «Вот тебе твоё "людям надо верить". Попалась? Да ты совсем дура!» – орала Вера, в первый раз открыто называя её дурой. Майя себя запоздало ругала, но дурой себя не считала: так получилось, но если бы в следующей раз… она бы снова так поступила. Майя это родственникам продекларировала, понимания никакого не получила, они только у виска крутили, считая её семейной юродивой. Поделать с этим Майя ничего не могла, да в сущности ей было на их мнение о себе наплевать. Она даже гордилась тем, что всю жизнь поступала по-своему. В этом был её бунт против общепринятых устоев. Она никогда не считала себя неправой, что бы не случилось.

Из дома Майя выходила редко. Маникюр, педикюр, массаж, иглоукалывание – всё это только у знакомых мастеров, которые стали подругами. Сестра часто просила Майю оставаться с детьми, и Майя подолгу сидела с племянниками. «Что ей ещё делать?» – считала Танька. Её приглашали на нечастые семейные праздники. Майя приходила одна, приносила овощной салат, а потом всегда помогала убирать посуду. Домой-то ей спешить было не нужно. У них в семье не было принято дарить дорогие подарки: на день рождения дочери могли принести ей набор полотенец для кухни, или копеечные бусы. Майя почти никогда не выходила в магазин. Толпы людей её напрягали, она терялась, не знала, на чём остановить свой выбор, стеснялась тратить на себя деньги. Да к тому же, как она полагала, у неё и так было слишком много вещей. Вещи копились в небольшом шкафу: растянутые старые майки, немодные кофточки в пятнах, потерявшие форму брюки и юбки. Майя старалась всё заказать по интернету, самое необходимое, без примерки. Зачем мерять? Всё равно ей ничего не идёт. В Майиной голове всё ещё звучали детские Сашины: дылда, кобыла, корова… Он, наверное, и сейчас так считал. Девочки тоже выросли у неё не такими уж кокетками: одежда должна быть удобной и простой. Надо уметь выделяться не платьем. Они не красились, не носили украшений.

Недавно Майя приобрела по интернету «секс-игрушки», которые были недороги и очень ей нравились. Почти каждую ночь она сама себя радовала, не зависела от мужчин и умела доставить себе удовольствие. Как хорошо, что она решилась! Да разве она бы пошла за «таким» в магазин? Нет, конечно. А так, никто об этом не знает. Ничего ей не нужно. У неё все есть. Так до недавнего времени и было. А тут на работе сокращение, под которое она попала. Два «тестера», она и ещё один парень молодой, мексиканец. Парень вообще ничего не соображал, а оставили его. Ей пришлось уйти. Ну, ничего, зато денежную компенсацию выплатили, она во Францию съездила. Майя себя за Францию немного ругала: это же за счёт «бедного» Никиты. На себя деньги потратила.

Майя проснулась и сразу посмотрела на часы. Позднее утро: пол-одиннадцатого. Её рука потянулась под подушку, нащупав резиновый член, Майя немедленно ощутила, что полностью готова. На этот раз одинокий секс показался ей вовсе не таким ярким как обычно. Радостная энергия не высвободилась, настроение не поднялось, наоборот, Майей овладела тоска. День только начинался, надо было искать работу, собраться с духом и выйти из дома, купить продукты, заехать за бензином. Зазвонил телефон, Майя увидела, что звонит мама. Слушать напористый голос, не терпящий возражений тон, энтузиазм по поводу вещей, которые Майю сейчас не интересовали, ей не хотелось, но она покорно нажала кнопку приема: «Да, мам… Да, уже встала. Конечно заеду… Да куплю… Не беспокойся. Что у меня с голосом? Что ты, всё у меня в порядке. Просто смена времени, я, наверное, ещё не совсем отошла. Новую Улицкую? Нет, пока не читала…» Майя ещё 35 минут слушала про «новую Улицкую», потом устало повесила трубку. Никто ей больше не звонил и ей тоже никому звонить не хотелось. В голове звучало одно слово: работа, работа, работа. Ох уж эти проклятые деньги, но без них не обойтись. А может Володе позвонить? Пока она этого не сделала, стеснялась, да и не верила, что Володя, давно работающий в другом городе, сможет что-то для неё сделать. А кого ещё попросить? Никто помочь не мог. Никто. Про Париж уже совсем не вспоминалось. «Ну, помогите же мне кто-нибудь… Я одна не смогу…» – Майя только об этом и думала.