Послание к обречённым

Глава 8. Оживление Алисы

Операционная была белая и равнодушная. Сквозь стеклянный купол далёкого потолка лениво просачивался серенький тусклый свет то ли утра, то ли вечера, а может быть и дня – только об этом сейчас никто не задумывался. Жадные лапы дождя любознательно щупали окна, растекались по стенам и безвольно падали вниз, как будто дождь внезапно терял силы. Где-то на западе разрывался от натуги буксир, пытаясь протащить за собой неповоротливую махину океанического лайнера — и воздух оглашался протяжным мычанием хриплого страдающего гудка. Отразившись несколько раз от морской поверхности, гудок привычно материализовался в дрожащей мороси и в виде гигантской чайки стал лихорадочно слоняться над просторами широкой акватории.

В доках лениво курили рабочие, нехотя пробуждаясь от долгой зимней спячки. Изредка в порту раздавались глухие удары кувалды, ещё реже оглушительным визгом наполняла окрестности пила-болгарка, оголтело вгрызаясь в уставший металл. Город с высоты птичьего полёта казался вялым и безжизненным, но из заводских труб уже начинал валить пёстрый дым, а на ледяных телах каналов появлялись долгие трещины. Так наступала неизвестно какая по счёту обречённая городская весна.

В это время на операционный стол грубо швырнули худосочное тело, обезображенное багровыми сгустками запёкшейся крови. Прямо из солнечного сплетения несчастной жертвы нагло торчала толстая короткая стрела.

— Ну и что теперь с ней делать? — угрюмо спросил окружающих самый высокий и черноглазый представитель полиции нравов, смахивая с лица пушистую кисточку, свисающую с тюрбана. Окружающих было человек шесть; все они стояли и молчали, как памятники воинам исламского сопротивления.

— Мне, конечно, её ничуть не жаль, — продолжил высокий, привычным жестом дотрагиваясь до жёсткого оперения стрелы и проверяя, насколько прочно она засела в животе.

— Но Хирург не простит нам, если эта малолетка неожиданно откинется.

— А она разве ещё дышит? Не издевайся, свет души моей Рахмат! — ухмыльнулся тощий хромой коротышка, почти карлик, ковыляя на звонко стучащем об пол протезе в сторону операционного стола. На его абсолютно лысом черепе красовалась искусная татуировка с изображением скорпиона. Внезапно Рахмат со страстным воодушевлением схватил левую руку коротышки и резко прижал её к сонной артерии бездыханной Алисы, да так, что одноногий змеёй зашипел от боли.

— У тебя под пальцами пульс. Объяснить, что это значит? — процедил сквозь зубы глава отряда полиции нравов, пристально глядя в глаза недоверчивого подчинённого. Под заскорузлыми пальцами злобного карлика билась едва заметная ниточка жизни, посылая сигнал отчаяния тем, кто ещё мог её заметить. SOS. Спасите наши души.

— Чёрт! Тогда надо идти к Хирургу и докладывать ему о том, что Фрайс чуть не убил фаворитку волосатого зверя, — вздохнул коротышка, выдёргивая ноющую руку из железных клещей Рахмата. Но это было и так понятно: кто, кроме Хирурга сможет совершить чудо и превратить трепещущий кусок мяса обратно в человека? Один из безмолвных блюстителей морального порядка по невидимой команде начальника подошёл к пульту управления и утопил вглубь серую кнопку осторожным, почти благоговейным движением. Что-то внутри допотопного агрегата заклокотало, потом из динамиков пропитым меццо-сопрано проговорили по слогам слово «технология», после чего воцарилась напряжённая тишина. И лишь спустя минуту тишину нарушил тихий надломленный голос:

— Сейчас приду.

***

Алиса сквозь чёрное кружево ресниц видела разноцветные шары. Смотреть было больно. Что-то активно мешало дышать; но хуже всего было то, что голова ничего не помнила и плохо соображала. C трудом разомкнув слипающиеся веки, девчонка обнаружила себя сидящей на ступеньках перед типографией, в тоскливых сумерках, с промокшими ногами и пустым урчащим желудком. При ближайшем рассмотрении железная дверь оказалась запертой, из чего сам собой напросился естественный вывод о том, что сегодня воскресенье.

“Во дела!” — подумала Алиса, заглядывая в кривое оконце, залитое обильными дождеподтёками. В полуподвале было темно и тревожно, как будто под строгими молчаливыми станками скрывался шпион; но кроме ровных стопок будущих книг и беспорядочных гор всевозможного бумажного мусора там ничего не пряталось. Затосковав от неприятного предвкушения завтрашней рабочей суеты, всё как обычно, Алиса сунула руки в карманы и пошла в сторону Сенной площади, пытаясь по дороге определить причину своего отвратительного самочувствия. Ей снился кошмар. Прямо там, на ступеньках, ей приснились одержимые смертью нелюди, и — надо же! — в конце концов, Алиса сама погибла во сне от чёрной острой стрелы, прихватив противное ощущение чуть выше живота обратно в реальную жизнь. “Фу, гадость какая,” — возмутилась она, на всякий случай проверяя, не торчит ли у неё из солнечного сплетения что-нибудь инородное. Проверка завершилась благополучно, и, обрадовавшись этому, девчонка тут же со всего размаха налетела на невесть откуда взявшегося Фрица. Директор типографии согнулся пополам от неожиданности, но на лице его вспыхнула дежурная улыбка. Он свою рабочую силу не особо ценил, видя в сотрудниках лишь ломовых лошадей. Но его отношение к Алисе можно было назвать внимательным и даже почти братским — только из-за того, что она никогда не отказывала и не жаловалась. Ночные заказы, потерянные выходные, тяжёлые сверхурочные, подруга, возьми трубочку и ответь «да».

— Да? — спросила Алиса, неловко пряча в карман отлетевшую от Фрица пуговицу. В её потрёпанных джинсах круглая матовая пуговица чувствовала себя неуютно. Пальто, к которому она была пришита, называлось Boss, потому пуговица гордилась своим высоким происхождением, глядя на мир свысока. Теперь для неё наступила темнота вперемешку с неприятными табачными крошками, и хотелось чихать, и душу наполняло невыносимое отвращение. Но, видимо, людям было глубоко плевать на душевные пуговичные терзания.

— Ты зачем изуродовала мне пальто? — капризно протянул Фриц, изучая дыру с неровными краями в тёмно-сером материале своего дорогого пальто. Алиса даже не подозревала, что он так расстроится из-за мелкой ерунды.

— Я не нарочно, прости. Завтра, как всегда, в восемь? — небрежно спросила она, пытаясь загладить свою вину лёгким налётом равнодушия; Фриц неопределённо пожал плечами и поджал губы, изображая сдержанную грусть. У него болело ушибленное плечо и барахлили лёгкие, а дома его ждали тёплая ванна, и яблочный пирог, и пушистый рыжий кот Яшка, а Алису никто нигде не ждал.

— Завтра работы не будет, можешь идти домой. Но скажи мне, ты где столько времени пропадала? — поинтересовался директор с искренним любопытством. И тут Алиса решила, что с ней явно что-то произошло, раз Фриц упомянул долгий период её отсутствия. «Хоть бы одно малюсенькое воспоминаньице!» — подумала она; но память её зависла, словно компьютер, поражённый вирусом. Вопрос начальника остался без ответа. Алисе вдруг стало невероятно жаль этого неказистого человека, живущего по правилам того же крысиного мира, который окружал и её.

— Я ничего не помню, хоть убей. Наверное, болела, а может, меня похитили и избили, а может, просто сплин напал, ну ты ж меня знаешь. До скорого, — тихо прошелестела девчонка, нетвёрдым шагом направляясь куда подальше. Её шатало и мутило, в солнечном сплетении разбухала зудящая точка, пытаясь просверлить в теле дыру, а в кармане продолжала страдать большая гладкая пуговица.

***

«Моё любимое развлечение в выходные — наблюдать за людьми в маленьком кафе по вечерам. За разноцветными стёклами красивых витражей может бесноваться всё, что угодно: тропический ливень, снежная буря, ураган, но мне обычно не до этого. Около распахнутых настежь дверей кафе целыми днями околачивается стайка малолеток, пытающихся жить так же бессмысленно, как и я. Но они даже на одну сотую процента не подозревают, что я чувствую, потеряв родителей и себя саму, чёртовы беспризорники! Естественно, что, заполучив в спутницы жизни двух выживших из ума старух и голодную крысу, я решила поиздеваться над ними всеми. Ну, кроме зверёныша Азули, конечно.

Сижу в углу, пью горький кофе, напоминающий на вкус нефть или нафталин. Ни первое, ни второе толком на вкус, конечно, не представляю, но ощущение то ещё. Вокруг бурлит цветное кино, густой сигаретный дым разрезается волнующим профилем стремительного официанта. Бравый подтянутый парень, который мне дико нравится, но я ему ничего об этом говорить не буду. Он немножко похож на моряка, а ещё чуть-чуть на парусник. Боже мой, когда же я найду Его, уже сил никаких нет искать, но надо, надо, ведь это и есть новая цель моего глупого существования. И если я найду Его, что-то встанет на своё место. Фриц говорил мне однажды, что так я пытаюсь вернуть счастливое детство; но я же не такая наивная, как думает Фриц, потому что знаю, что этого не вернуть никогда. Вон, как целуется крашеная белобрысая кукла с красавчиком-официантом, таким девкам всегда везёт, как похотливым дворовым кошкам. Но в этих безликих куклах нет болезненного обаяния Алисы, к которой липнут любопытные отбросы общества, и которая никогда не умрёт от скромности, Алисы, у которой тёмные волосы, розовое прошлое, свинцовое настоящее и окровавленная душа».

На Город опустился моросящий вечер, заполонив улочки и проспекты вереницами расплывающихся теней. В операционной на протяжении нескольких часов шла напряжённая борьба: бледный Хирург с внимательными водянистыми глазами выгребал из живота и груди пациентки осколки раздробленного наконечника стрелы. Ему никто не помогал, но никто и не мешал; время от времени он принимался насвистывать однообразную мелодию, потом обрывал её посреди фразы и продолжал сосредоточенно кромсать, долбить и сверлить, будто у Алисы внутри возводилось новое здание. Он не уставал и не останавливался, хотя спешить было, в общем-то, некуда. Гудок, неприкаянно летающий над прозрачной крышей, с испугу ударился о стекло, когда взглянул своими маленькими чаячьими глазками прямо в лицо Хирурга. Вид вскрытого человеческого тела поверг крылатое существо в шок. Темноту прочертили серебристые острые крылья и где-то внизу раздался чмокающий короткий всплеск.

— Гудки, падающие в обморок от нервного потрясения, восстановлению не подлежат, пора бы тебе это знать, — вздохнул Хирург, крепко затягивая кетгут первого наложенного шва. Пальцы у него едва заметно дрожали, но осталось совсем немного, ещё чуть-чуть. И тут внезапно в гулкой тишине зазвенел телефон. Он звенел громко, настойчиво, даже назойливо, разрывался на части, а потом замолчал. И вот именно в эту секунду Алиса открыла глаза и рывком села на операционном столе; в следующую секунду в её нос впилась наркозная маска.

— Да подожди ты, нетерпеливая какая! — прорычал Хирург, орудуя миниатюрным подобием паяльника в ловких длинных пальцах. Непослушные швы расходились, нитки держать ткани отказывались, оставался только один вариант: термическая обработка. Коагуляция. Ближе к рассвету зияющая рана остыла и затянулась; Алиса задышала ровнее и спокойнее, хотя всё ещё находилась на грани небытия. Специфическая медицина Города, как говорил Елисей, сработала.

Под ногами Алисиного спасителя, расхаживающего взад-вперёд, шуршали стружки. Хирург задумчиво жевал ржавую медную трубу, веером рассыпая по полу необычные крошки. Когда последний лакомый кусочек трухой просочился сквозь пальцы, человек с белёсыми глазами и волосами цвета спелой ржи последний раз посмотрел на шрам многострадальной пациентки, а потом без оглядки выскользнул из операционной, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Глава 9. Любовь

Крысолов шёл по тёмной длинной аллее, ведущей к Башне Бенгала, и лицо его было необыкновенно задумчиво и сурово. Если бы на лбу у людей могло отражаться хитросплетение мыслей и чувств, то загадочный проводник тотчас оказался бы от уха до уха изрезанным множеством дорог размышлений, основное место в которых занимала Алиса. Удивительные остролисты — осенью бирюзовые, а весной изразцово-синие — нехотя выпустили крупные почки, жирная вязкая грязь под ногами звонко чавкала, а со стороны винтовой лестницы Башни Бенгала тянуло гарью. Но удручённый Крысолов пропускал хмурую весну сквозь свои испачканные кровью пальцы, не замечая окружающих деталей. Мудрая императрица Ра-Хана предсказывала ему эту судьбу. Многоликая правительница очень звонко и заливисто смеялась, когда он пришёл к ней, опустил голову и положил на стол фотографию, где сквозь тёмные, почти чёрные пряди умеренно длинных волос жгучим светом отчаяния сияли глаза одинокого подростка.

— Ты её нашёл наконец-то? — ласково спросила Ра-Хана, ласково поглаживая маленький глянцевый клочок бумаги, словно величайшую драгоценность.

— Я всегда её искал, — хриплым от волнения голосом ответил Крысолов. И это была чистая правда. У него раньше была одна-единственная цель, которой он следовал интуитивно и слепо, но теперь эта цель внезапно приблизилась, а исполнение всех его желаний стало реальным. Только и цель вдруг взяла и раздвоилась. Из-за этого нервы постоянно заводили Крысолова в давно забытые дремучие джунгли человеческого сознания, откуда его однажды выдернуло последнее воплощение в Городе. Он не мог быть просто мужчиной в полном расцвете лет и сил, он был проводником туда и обратно, из жизни в Город и из Города в жизнь. И закон запрещал ему любить.

А всего лишь пару лет назад его угораздило попасть в метро к обречённым; там, на станции, у идущего вниз эскалатора он заметил двоих новеньких. Они стояли, прижавшись друг к другу, заметно волнуясь, и абсолютно не понимали, что с ними произошло. «Муж и жена», — решил Крысолов, считывая с их лиц духовное родство. И хотя эти заблудившиеся люди были внешне разные, глаза их казались совершенно одинаковыми. Женщина переживала тяжело, стремительно вглядывалась в каждого проезжающего мимо, пытаясь высмотреть в толпе кого-то родного и близкого. По мере того, как над ней пролетали вереницы незаметных минут, она постепенно впадала из волнения в тревогу, а затем в панику. Супруг же её пытался хранить спокойствие, однако через полчаса и он, не выдержав, сломался, а на глазах его показались слёзы. Вот именно тогда Крысолов неторопливо вышел из тёмного угла и подкрался к этим двум вновь прибывшим.

— Вы кого-то потеряли? — поинтересовался он, мягко разворачивая их обоих за плечи. Одежда у них была мокрая, словно они недавно побывали в воде.

— Понимаете, мы ехали на машине, — с готовностью утопающего, которому кинули соломинку, начал рассказывать мужчина.

— Мы ехали по мосту, а потом случилась беда: тормоза отказали, или что-то другое, я не успел понять. Последнее, что я помню — полёт в пустоту и река повсюду. Мутная вода, засасывающая в мгновение ока… Больше я ничего не помню.

— Там была наша дочь Алиса, на заднем сиденье, она исчезла! — истеричным свистящим шёпотом произнесла женщина, судорожно хватаясь за жилистую шею Крысолова, отчего сердобольный проводник чуть не задохнулся.

— Успокойтесь, не надо меня душить, — промолвил он и достал из кармана деревянную дудочку. Как ни прискорбно, эти люди нуждались в ритуале прощания. И хотя они до сих пор ничего толком не понимали, медлить было нельзя. Если по центральным слоям Города уже много лет гремела слава непревзойдённой игры на альте гениальной Такассы, то во всех остальных измерениях и слоях не только Города, но даже за его пределами Крысолову не было равных в искусстве игры на флейте. К тому же вновь прибывшие нуждались в его музыке. Особенно в предстоящий момент осознания того, что они умерли, а вовсе не потеряли в голодной злой Неве дочь Алису — и не потерялись сами. Мелодия, выбранная проводником на этот раз, отличалась скромностью и простотой, но в ней звучала удивительная радость, необъятная и светлая. На дальней стене постоянно движущегося эскалатора начала разворачиваться световая картина, говорящая о том, как после грозы тучи поглощаются солнечными лучами, и как ртутно-серое небо медленно становится огромным чистым аквамарином. Заворожённые, мать и отец лицезрели чудо, синхронно качаясь в такт музыке. С последней нотой на них снизошло озарение.

— Теперь мы всё знаем, — сказал мужчина, утирая слёзы.

— Мы знаем, что это конец для нас, но мы всё равно будем искать её, нашу дочку. Она ни разу не встречалась с жестокой взрослой жизнью лицом к лицу, она может потеряться в любую секунду.

— А почему ты думаешь, что Алиса не утонула вместе с нами? — с едва заметной надеждой спросила женщина, скользя цепким прищуренным взглядом по спинам, растворяющимся во мгле у самого дна метро. Её мозг остановился. Закольцованная, бегущая по кругу тревога сквозила в пристальном взгляде жертвы, не желающей смириться с неизбежностью; вот это-то как раз Крысолову и не понравилось. «Чёрт возьми, пожалуй, они увязнут внизу, в перевёрнутом мире, а оттуда есть только один выход. Ох, Эрман, неужели твоя искорёженная обожжённая рука не дрогнет, когда ты откроешь им дверь наружу?»

Мужчина адаптировался намного быстрее и легче.

— Если бы она погибла, мы бы не расстались. Единственное логичное объяснение её отсутствия — спасение. Во всяком случае, очень хотелось бы в это верить.

— Вы правы, — ободряюще произнёс Крысолов так громко, что пробегающие мимо них тени обернулись на него, зашипели и замахали руками.

— Вы совершенно правы: ваша дочь жива, поэтому не советую искать её, а тем более спускаться вниз. Выходите-ка лучше на поверхность и наслаждайтесь солнечным тёплым вечером, дорогие мои новые сограждане.

Новенькие, казалось бы, восприняли его утешение совершенно искренне, и тут Крысолов на мгновение потерял бдительность, низко поклонившись им в порыве сочувствия. Прошло не больше пяти секунд. Но когда он выпрямился, то увидел, как по ступенькам летящего вниз эскалатора со скоростью ветра мчатся два силуэта, держась за руки. Проводник скривился от ощущения внезапной утраты; глаза его из карих стали сизыми, словно отразили глубоко сидящий хронический недуг, отнимающий то самое олимпийское спокойствие, за которое его уважала императрица Ра-Хана.

— Тогда хотя бы не поддавайтесь отчаянию, — сжав кулаки, процедил сквозь зубы обозлённый Крысолов, впервые за долгие годы провалив важное задание. Если там, в тоннелях метро, родители осиротевшей Алисы поймут, что потеряли обратную дорогу к дочери до скончания веков, если они встретят восставших, которые забьют им голову идеями о революции, то рано или поздно в неприступной Башне Бенгала зажгутся сигнальные зелёные огни. А потом загорятся ростральные колонны на берегу Рубикона, о котором здесь обычно было не принято говорить вслух. Этих прибывших принудительно выпустят за пределы Города, где они потеряют форму и рассеются, словно пыль, по бесконечным космическим далям.

— Я буду следить за ней, — обречённо пообещал Крысолов. Это был единственный выход из положения, потому что тринадцатилетняя девочка-сиротка осталась не только без родителей, но и без надежды увидеться с ними когда-нибудь ещё.

***

Поле, где начиналась лестница в небо, было затянуто плотным туманом тлеющих торфяников. Местами этот туман сгущался, образуя причудливые плавающие фигуры с очертаниями антикварных крыс и других безымянных демонических созданий. На самой нижней ступеньке, как всегда, сидел безучастный дремлющий Эрман, не обращающий внимания на весенние дымы и испарения уставшей земли.

Кожа его показалась Крысолову в неверном свете дня более сморщенной, чем обычно; шёрстка на голове свалявшейся и жалкой, но оба проводника ощущали по отношению друг к другу глубокое братское родство, ибо были двумя полными противоположностями и, одновременно, близнецами.

— Привет, коллега! — тихо произнёс человек в ухо нелюдю, опускаясь прямо в грязь на корточки, так, как это обычно делала Алиса. Эрман промычал что-то невразумительное, скорчился от внезапной судороги и медленно, со скрипом, распахнул свои огромные радужные глазищи.

— У тебя руки в её крови, да, — сказал он, осторожно дотронувшись своей переломанной кривой лапой до пальцев Крысолова.

— Я её спас. А по-твоему, не надо было? — ожесточился Крысолов, вспоминая, как тяжело ему далась операция, осенённая тишиной и запахом горелой плоти. Эрман протяжно вздохнул и зажмурился, отрицательно качая головой:

— Она сильная, она бы сама справилась. Только теперь она стала совсем, совсем неуловимой.

— Это почему же? — саркастично усмехнулся удивлённый Алисин спаситель, поднимаясь в полный рост.

— Всё очень-очень просто. Девочка получила урок. Она к физической смерти больше стремиться не будет, а будет сторониться её, да. Но ты же ей память вырезал? Ты же ей ни одного воспоминания о прошлом не оставил, стёр колыбельную, спетую Ильхамом на изначальном языке, стёр Астера, стёр его дочь и всех подданных общества танатерос. И даже проблеск истины о разбитом Целом стёр, а что оставил? Желание встретиться с Ним. И жажду мести. А с чего ей вдруг захочется теперь охотиться за Снайпером, да ещё пытаться его убить, когда она даже не будет помнить, кто это? — на одном дыхании произнёс Эрман, намертво вцепившись в витиеватые чугунные перила. Он был настроен очень решительно, и Крысолов отметил про себя, что уже давным-давно не видел беднягу столь взволнованным.

— Ты попал в точку, Эри. В самую суть. Единственная маленькая деталь: это было распоряжение императрицы. И если тебя что-то не устраивает, то будь добр, поднимись наверх и выскажи ей в лицо всё, что думаешь.

Эрман обмяк и ослабил свою бульдожью хватку, за что перила его тихо и застенчиво поблагодарили, ибо им стало больно. Нечеловеку ответить было нечего.

***

После визита к Ра-Хане Крысолов лежал в ванной своего огромного замка-музея, слушая психоделические напевы группы «Massive Аttack». Ничего лучшего для себя он не нашёл и теперь добровольно варился в жёстком хлорированном кипятке, излучая в мир полнейший духовный мрак. В двух галереях, зеркально расположенных прямо за аскетичной спальней с пятиметровыми потолками, мерцал приглушённый свет — там шатались деловитые привидения, протирая своими шикарными драпировками гигантские бутыли с заспиртованным антиквариатом. Рядом же с хозяином дома, на широком бортике раковины сидела послушная ручная крыса Аза, расставшаяся со своей единственной хозяйкой. И вид у этого земного существа был вполне довольный и сытый.

В кипятке расплывались бурые пятна ржавчины, но Крысолов, целиком и полностью поглощённый гипнотическими ритмами песен, не обращал внимания на эту досадную мелочь. Печаль, распространяемая трясиной болотной домашней атмосферы проводника, создавала вокруг него непробиваемую стену, потому что в памяти его ещё звенели слова Ра-Ханы, произнесённые меньше часа назад. «Теперь Алиса найдёт Его. Скоро».

С одной стороны, Крысолов радовался тому, что страданиям девочки рано или поздно придёт конец, ну раз уж императрица так сказала… С другой стороны, ему хотелось немного затормозить триумфальное восхождение Алисы по параллельным измерениям Города, потому что он боялся расстаться с ней навсегда.