- -
- 100%
- +
20. Новая работа.
Наутро Мари встала затемно, она не спала почти всю ночь — ворочалась, вздыхала, смотрела в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Страх и надежда боролись в ней, не уступая друг другу. А вдруг не возьмут? А вдруг снова спросят про цыганские корни? А вдруг всё повторится?
Но когда за окном начало сереть, а первые петухи возвестили рассвет, она отбросила одеяло и решительно встала.
— Ты куда? — сонно спросил Клод, приподнимая голову с подушки.
— В школу, — ответила Мари, уже натягивая своё единственное приличное платье — то самое, которое берегла для праздников. — Как договаривались.
Клод кивнул, ничего не сказал, только сжал её руку на прощание. Коротко, по-мужски, но с такой силой, что Мари почувствовала: он верит в неё. Это было важнее любых слов.
Она вышла на улицу. Морозный воздух ударил в лицо, заставил поёжиться и плотнее закутаться в старенькое пальто. Снег, выпавший за ночь, хрустел под ногами, и следы её одинокой фигуры тянулись за ней, как ниточка надежды.
Школа находилась в получасе ходьбы — недалеко, но в такую погоду дорога казалась длинной. Мари шла и думала о том, что скажет. Как объяснит, почему уволилась со старой работы? Врать не хотелось. Но и правда о краже, о Сильви, о несправедливости — она звучала слишком горько.
— Что будет, то будет, — прошептала она себе под нос, толкая тяжёлую дверь школы.
Здание было относительно целым — война пощадила его, хотя следы времени и непогоды виднелись повсюду. Штукатурка местами облупилась, крыльцо покосилось, но стекла в окнах были целы, и дверь не скрипела. Мари вошла в вестибюль. Внутри было холодно — отопление работало с перебоями, и дети, наверное, мёрзли на уроках. Она заметила, что стены украшены детскими рисунками — яркими, неумелыми, но живыми. Цветы, солнце, домики с трубами. Мир, которого не было снаружи, но который продолжал жить здесь, между этими стенами.
Дети ходили в верхней одежде — пальто и куртки не снимали даже на уроках, потому что прогреть огромные классы было почти невозможно. Мари смотрела на них — маленьких, серьёзных, с глазами, которые видели слишком много для своего возраста, — и сердце её сжималось.
Она уже хотела спросить у кого-нибудь, где найти директора, как заметила проходящую мимо молодую девушку. Та была в длинной юбке и тёплом свитере, с папкой бумаг под мышкой и деловитым, сосредоточенным видом.
— Мадемуазель! — окликнула Мари, делая шаг вперёд. — Простите, что отвлекаю.
Девушка обернулась. У неё было приятное, открытое лицо с веснушками на носу и каштановыми волосами, стянутыми в небрежный пучок.
— Да? — спросила она доброжелательно.
— Я хотела узнать, — Мари перевела дыхание, — к кому можно обратиться, чтобы работать здесь учителем?
Девушка улыбнулась — широко, искренне, так, словно ждала этого вопроса всю жизнь.
— Вы вовремя, — сказала она. — Нам очень нужны учителя. Пойдёмте, я отведу вас к директору.
Мари почувствовала, как у неё отлегло от сердца. Хотя бы шаг сделан. Хотя бы дверь открыта.
Девушка провела её по длинному коридору, мимо классов, из которых доносились приглушённые голоса — где-то читали стихи, где-то решали примеры, где-то царила тишина, нарушаемая скрипом перьев по бумаге. Пахло деревом, мелом и чем-то ещё старым, школьным, довоенным.
— Сюда, — сказала девушка, останавливаясь перед неприметной дверью с табличкой «Директор».
Она постучала.
— Войдите, — послышался голос — негромкий, но приятный, с хрипотцой.
Девушка приоткрыла дверь, заглянула:
— Месье Робер, к вам посетительница. Хочет работать учителем.
— Заходите, заходите, — отозвался голос.
Мари шагнула через порог и оказалась в маленьком кабинете.
Она ожидала увидеть что-то помпезное — тяжёлую мебель, дорогие безделушки, кожаное кресло. Но директорский кабинет оказался удивительно скромным. Простой деревянный стол, заваленный бумагами, два старых стула, этажерка с книгами в потрёпанных переплётах и узкое окно, сквозь которое пробивался бледный зимний свет. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о стереотипном начальственном богатстве.
За столом сидел директор.
Он был невысокого роста, почти маленький, согбенный годами, но его глаза — добрые, глубокие, с лучиками морщин по углам — смотрели на Мари с таким вниманием и теплом, что она вдруг перестала бояться.
— Месье Робер? — спросила она, подходя ближе.
— К вашим услугам, мадам, — ответил он, вставая — вернее, приподнимаясь, потому что рост и так не позволял ему возвышаться. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Он указал на стул, сам сел напротив, сложив на столе свои руки — морщинистые, с узловатыми пальцами, такими же старыми и мудрыми, как он сам.
— Вы хотите работать у нас учителем? — спросил он без предисловий. — Расскажите о себе.
Мари сглотнула. Она готовила эту речь всю дорогу, а теперь слова куда-то разбежались, испугавшись ответственности.
— Меня зовут Мари, — начала она тихо. — Я… я раньше преподавала. До войны. Французский язык и арифметику. В школе, недалеко отсюда, но её разбомбили в сорок первом. Я осталась без работы, пошла в столовую на завод, но теперь… теперь я снова хочу вернуться к детям.
Она умолчала о краже, об увольнении, о цыганских корнях. Не потому, что хотела обмануть — просто это было неважно. Важно было то, что она умела учить. Что она любила детей. Что она хотела делать то, для чего родилась.
Месье Робер слушал, не перебивая. Его добрые глаза смотрели на неё внимательно, но без осуждения. Пальцы его, морщинистые и узловатые, лежали на столе неподвижно, и Мари вдруг подумала, что такими пальцами, наверное, приятно держать детскую руку.
— Французский и арифметика, — повторил он, когда она закончила. — Это хорошо. Это очень нужно.
Он помолчал, постукивая пальцами по столешнице.
— Мадам Мари, вы не представляете, как я вам благодарен, — сказал он, и в голосе его прозвучала такая искренность, что Мари почувствовала, как у неё защипало в глазах. — Дети скучали без учителя. У нас был один преподаватель, но он ушёл на фронт. А второй… вторая заболела и не вернулась. Дети остались без французского и арифметики. Сидят, читают старые учебники сами, кто что понимает.
Мари слушала, затаив дыхание.
— Где же вы раньше были, мадам Мари? — спросил месье Робер, и в голосе его прозвучал мягкий укор. — Мы бы вас с руками оторвали.
— Я… я не знала, — ответила она честно. — Думала, что школы закрыты, что нет работы. А недавно муж подсказал попробовать.
— Мудрый у вас муж, — кивнул директор. — Что ж, вот вам моё предложение.
Он откинулся на спинку стула, задумался на секунду.
— Вы будете вести занятия у маленьких детей. Самых маленьких, тех, кто только учится читать и писать. Занятия до обеда — после обеда помещение нужно для других групп, у нас тесно. Пайка будет маленькая, война всё-таки, но каждый день — талоны на продукты. Хлеб, крупа, иногда молоко, если повезёт.
Он посмотрел на Мари поверх очков.
— Вас это устраивает?
Мари не верила своим ушам. Талоны на продукты. Каждый день. И работа — настоящая работа учительницей, которую она так любила, о которой столько мечтала в эти долгие военные годы.
— Да, — выдохнула она. — Да, конечно, устраивает. Большое спасибо, месье Робер.
— Не благодарите, — махнул он рукой. — Это я вам спасибо должен сказать.
Он зашуршал бумагами, достал чистый лист, обмакнул перо в чернила.
— Заполним анкету, и завтра можете приступать, — сказал он. — Придёте к восьми утра. Детей предупрежу, что у них новая учительница. Они будут рады.
Мари кивнула, чувствуя, как слёзы счастья подступают к горлу. Она сдерживалась, не хотела плакать при посторонних, но внутри всё трепетало.
Месье Робер заполнил бумаги, поставил подпись, протянул ей тоненькую книжечку — талонную.
— Вот, — сказал он. — Это ваш пропуск. Сегодня же можете получить свой первый паёк. Небогатый, но честный.
Мари взяла книжечку дрожащими пальцами. Прижала её к груди, как самую большую драгоценность.
— Спасибо, — прошептала она ещё раз. — Спасибо, месье Робер. Вы даже не представляете, что вы для меня сделали.
— Представляю, — ответил он, и в глазах его мелькнула грусть. — У меня самого дочка, примерно как вы. Она в эвакуации, в Сибири. Писем давно не было. Я каждый день молюсь, чтобы с ней всё было хорошо.
Он помолчал, потом снова улыбнулся — той доброй, чуть усталой улыбкой, которая так шла его морщинистому лицу.
— Так что идите, мадам Мари. И завтра — к восьми. Дети будут ждать.
Мари встала, попрощалась и вышла из кабинета. Девушка с веснушками всё ещё стояла в коридоре, прислонившись к стене.
— Ну что? — спросила она.
— Берут, — выдохнула Мари. — Завтра уже начинаю.
— Поздравляю! — девушка просияла. — Я же говорила — нам очень нужны учителя.
Они обменялись улыбками, и Мари направилась к выходу.
На улице снова падал снег — лёгкий, пушистый, совсем не холодный. Мари подняла лицо к небу, закрыла глаза и подставила его снежинкам. Ей казалось, что сегодняшний день — самый счастливый в её жизни за последние годы.
Она вспомнила слова директора: «Где же вы раньше были?» — и улыбнулась. Раньше она была там, где нужно было выживать. А теперь — она там, где нужно было жить.
Она достала из кармана талонную книжечку, ещё раз посмотрела на неё, спрятала обратно и зашагала домой — быстрее, быстрее, чтобы рассказать семье, что у неё снова есть работа.
Настоящая работа. Учительская.
И завтра утром она снова услышит, как скрипят перья по бумаге, как шелестят страницы учебников, как детские голоса хором читают стихи. Она снова будет учить их французскому и арифметике. Она снова будет нужной. Она снова будет собой.
Вся семья была рада появлению новой работы мамы.
Вечером, когда Мари вернулась домой и рассказала о встрече с добрым директором, о маленьких учениках, о талонах на продукты и о том, что завтра она снова станет учительницей, — на лицах её родных засияли такие улыбки, каких Николя не видел очень давно.
— Ты справишься, — сказал отец, обнимая её. — Ты лучшая учительница, которую я знаю. Хотя я не учился у тебя, но это точно.
— Мамочка, я так за тебя рад, — прошептал Николя, прижимаясь к ней. — Ты будешь самой любимой учительницей у всех детей.
Бабушка Зара молчала, но её чёрные глаза блестели, и она несколько раз перекрестила дочь по-своему, по-цыгански, шепча что-то древнее и доброе.
В тот вечер они снова сидели за столом дольше обычного. Говорили о школе, о детях, о будущем. Отец вспоминал своего первого учителя — строгого, но справедливого старика, который научил его не только грамоте, но и честности. Николя рассказывал про свои занятия с матерью дома — про то, как быстро она объясняла, как терпеливо поправляла, как радовалась его успехам.
— Ты прирождённый педагог, Мари, — сказал Клод. — Дети это почувствуют.
Мать улыбалась, но в глазах её всё ещё теплилось лёгкое беспокойство. Первый рабочий день — всегда волнительно. Даже если за плечами годы опыта и любовь к делу.
— Всё будет хорошо, — сказала она себе, когда легла спать. — Всё будет хорошо.
21. Первая встреча с детьми.
Утром она встала затемно, раньше всех - долго крутилась перед маленьким зеркальцем, поправляя воротник платья и приглаживая волосы. Николя, проснувшийся от шума, смотрел на неё со своей кровати и улыбался в подушку. Мама была красивой. Очень красивой. Особенно когда готовилась к чему-то важному.
— Удачи, мам, — сказал он сонно.
— Спасибо, сынок, — ответила она, поцеловала его в лоб и вышла за дверь.
На улице было морозно, но солнце уже поднималось, заливая снег розоватым светом. Мари шла быстрым шагом, прижимая к груди потрёпанную сумку с учебниками и тетрадями. Сердце колотилось где-то у горла — не от страха, а от предвкушения. Она возвращалась к себе. К той жизни, которая была у неё до войны. К детям.
В школе было холодно, как всегда. Дети сидели в пальто и шапках, дышали паром и ёжились на деревянных стульях. Но глаза их горели — живым, детским любопытством.
Мари вошла в класс и остановилась у порога.
За партами сидели маленькие дети. Лет семи, не больше. Совсем недавно они пришли в школу — робкие, неуверенные, но уже такие взрослые, какими война заставляет взрослеть слишком рано. Их лица были бледными, под глазами — синяки от недосыпа и недоедания, но на губах играли улыбки, когда они увидели новую учительницу.
— Здравствуйте, дети, — сказала Мари, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё трепетало.
— Здравствуйте! — хором ответил класс.
Нестройно, кто-то громче, кто-то тише, кто-то шепотом, потому что стеснялся. Но в этом хоре было столько жизни, столько надежды, что у Мари защипало в глазах.
Она прошла к учительскому столу, положила сумку, оглядела класс. Маленькие лица смотрели на неё с огромным любопытством, как на что-то новое, незнакомое, но явно хорошее.
Одна девочка на первой парте — русоволосая, с косичками и огромными голубыми глазами — не выдержала первой.
— А вы правда наша новая учительница? — выпалила она, забыв про всякие приличия.
— Правда, — улыбнулась Мари.
— А вы добрая? — спросил мальчик с заднего ряда, с вихрастыми волосами, торчащими из-под вязаной шапки.
— Постараюсь быть, — ответила учительница, и класс одобрительно зашумел.
— А я умею читать! — похвасталась девочка с косичками, не в силах сдерживать радость. — Я уже целую книжку прочитала! Маленькую, но целую!
— Молодец, — сказала Мари. — Мы обязательно это проверим. И я уверена, что ты прочитаешь ещё много книжек.
— А я умею считать до миллиона! — выкрикнул мальчик с заднего ряда, и в голосе его звучало столько гордости, что весь класс засмеялся. — Честно-честно! Раз, два, три, четыре…
— Я тебе верю, — остановила его Мари с улыбкой. — Но давай не будем тратить время на счёт до миллиона, а то урока не хватит.
Дети захихикали. Напряжение, которое было в первые секунды, растаяло, как снег на ладони.
Мари выдохнула. Она почувствовала, что эти маленькие, голодные, замёрзшие, но такие живые дети приняли её. Сразу, безоговорочно, как принимают всё доброе и светлое, потому что в их жизни добра и света было слишком мало.
— Дети, — сказала Мари, становясь серьёзнее. — Я хочу вам кое-что объяснить.
Класс затих.
— Обучение всегда начинается с дисциплины, — продолжила она. — Это не значит, что я буду на вас кричать или ругать. Это значит, что мы должны уважать друг друга. Если вы хотите что-то рассказать или спросить — поднимайте руку. И тогда я вас обязательно услышу. И все остальные тоже услышат. Договорились?
— Договорились! — снова хором ответили дети.
Русоволосая девочка тут же подняла руку — высоко, почти вскочив с места.
— Да, пожалуйста, — кивнула Мари.
— А можно спрашивать про всё на свете? — спросила девочка серьёзно. — Про что угодно?
— Про что угодно, — подтвердила Мари. — Я отвечу на все ваши вопросы. Если не буду знать ответа — мы поищем его вместе в книгах.
— А если ночью? — спросил вихрастый мальчик, и в голосе его прозвучало что-то озорное.
— Если ночью — приходите, — улыбнулась Мари. — Я буду спать, но для вас проснусь. И мы всё обсудим.
Класс засмеялся, но смех этот был добрым, тёплым, каким-то домашним. Дети переглядывались, подталкивали друг друга локтями, шептались. Они ещё не знали, какая эта новая учительница — строгая или мягкая, сердитая или весёлая. Но уже чувствовали, что она — своя.
— Я хочу вам кое-что пообещать, — сказала Мари, и голос её стал тише, но от этого только весомее. — Я постараюсь сделать так, чтобы вы запомнили школу только с хорошей стороны. Чтобы через много лет, когда вы вырастете и у вас будут свои дети, вы вспоминали эти годы с добротой и любовью. Вспоминали с теплом, а не с дрожью. Вспоминали как время, когда вам было интересно, когда вас понимали и когда вы не боялись задавать вопросы.
Она обвела взглядом класс — каждое лицо, каждые глаза, каждые маленькие ладошки, лежащие на партах.
— Война забирает многое, — продолжила она. — Но школа — это место, где война должна отступать. Здесь, в этом классе, мы будем учиться, мечтать и верить, что завтра наступит мир. И он наступит. Я вам обещаю.
В классе стало очень тихо.
Дети смотрели на неё с таким вниманием, с такой доверчивостью, что у Мари перехватило дыхание. Она увидела в этих глазах не просто любопытство — она увидела надежду. Ту самую, ради которой стоило жить, работать, учить и любить.
Русоволосая девочка подняла руку. Медленно, чуть застенчиво.
— Мадам учительница, — сказала она, и голос её дрогнул. — А вы останетесь с нами? Надолго?
Мари подошла к её парте, присела на корточки, чтобы быть на одном уровне с ребёнком, и взяла её маленькую, холодную ладошку в свои.
— Я останусь с вами, — сказала она твёрдо. — Надолго. На очень долго. Вы теперь — мои ученики. А я — ваша учительница. И это навсегда.
Девочка улыбнулась. И в этой улыбке было всё: и благодарность, и радость, и чуть-чуть слёз, которые она прятала, потому что была уже большой.
Мари встала, вернулась к столу, открыла первую страницу классного журнала.
— Ну что, — сказала она, — начнём? Откроем тетради, возьмём в руки перья. Сегодня мы напишем самое главное слово, с которого начинается учёба. Слово «мир».
Дети зашуршали тетрадями, заскрипели перьями. Маленькие пальцы выводили буквы — кривые, неуверенные, но такие старательные.
А Мари смотрела на них и чувствовала, как счастье переполняет её сердце. Счастье быть нужной. Счастье быть учительницей. Счастье быть собой. Она вернулась домой.
Настал февраль.
Месяц выдался снежным и прохладным, но в воздухе висело что-то особенное, тревожное и радостное одновременно. Люди на улицах говорили громче, улыбались чаще, останавливали друг друга, чтобы поделиться новостями. С фронта приходили сводки — одна лучше другой. Немцы отступали. Союзники наступали. Говорили, что война может закончиться уже весной, а может, и раньше.
Бомбёжек не было уже давно — город спал спокойно, и дети перестали просыпаться от воя сирен. Архитектура Парижа потихоньку восстанавливалась: заколоченные витрины открывались, разбитые стёкла заменялись новыми, и даже на улицах стало светлее — то ли потому, что фонари чинили, то ли потому, что люди наконец подняли головы.
Дом культуры тоже готовился к переменам. В актовом зале побелили потолок, починили несколько стульев, даже повесили новые шторы — небогатые, но чистые, пахнущие крахмалом и надеждой.
— У нас будет концерт, — объявил Люсьен Бернар на репетиции, и в голосе его звучала особая торжественность. — Завтра. Для детей.
Оркестр оживился, зашумел.
— Для детей? — переспросил кто-то.
— Для самых маленьких, — кивнул дирижёр. — Школы пришлют своих учеников. Мы должны сыграть так, чтобы они запомнили этот день навсегда. Не как военный, а как праздничный.
Николя слушал и улыбался. Дети — это было что-то близкое, родное. Он сам был ребёнком, хотя война и заставляла его чувствовать себя взрослым. Он знал, как важна музыка для тех, кто растёт в страхе и голоде.
Вечером, когда он вернулся домой, мать встретила его у порога с загадочной улыбкой.
— Николя, — сказала она, — а мы завтра идём к вам на концерт.
— Как это? — не понял он.
— Вся школа, — пояснила мать. — Месье Робер сказал, что мы должны поддержать местный оркестр. Детям нужны положительные эмоции. Так что завтра я приду смотреть на тебя.
Николя почувствовал, как сердце его подпрыгнуло от радости.
— Мама, я же буду выступать! — воскликнул он. — Я сыграю для тебя! И для твоих учеников!
— Я знаю, сынок, — мать погладила его по голове. — Я знаю. И очень горжусь тобой.
Он не спал почти всю ночь. Лежал в темноте, смотрел в потолок и представлял, как завтра выйдет на сцену, как поднимет скрипку, как мать будет смотреть на него из зала. Это придавало сил. Это делало концерт особенным.
На следующий день актовый зал дома культуры был полон.
Сотни маленьких детишек — в пальто, в шапках, в варежках с продёрнутыми нитками, — сидели на стульях, сбившись в группки, перешёптываясь и толкаясь. Их глаза горели любопытством. Многие из них никогда не были на концертах. Многие никогда не видели настоящего оркестра.
Мать сидела в третьем ряду, среди своих учеников. Она обернулась, увидела Николя, стоящего за кулисами, и чуть заметно кивнула. Он кивнул в ответ.
Люсьен Бернар вышел на сцену, поднял руки, и зал постепенно затих — даже самые шумные малыши притихли, почувствовав торжественность момента.
— Дорогие дети, — сказал дирижёр, — сегодня для вас играет наш оркестр. Слушайте, радуйтесь, запоминайте. Музыка — это то, что всегда с вами. Даже когда трудно. Даже когда страшно. Она лечит, она утешает, она дарит надежду.
Он взмахнул палочкой — и зазвучала музыка.
Николя играл, как никогда в жизни. Он старался выступить на максимум, выложиться до последней ноты, до последнего дыхания. Пальцы его бегали по струнам с невероятной лёгкостью, смычок пел, скрипка плакала и смеялась вместе с оркестром.
Он играл для этих детей. Для тех, кто потерял детство, но не потерял способность улыбаться. Для тех, кто верил, что завтра будет лучше.
Время от времени он останавливался взглядом на матери. Она сидела среди своих учеников, и её глаза были влажными. Николя чуть заметно подмигивал ей — быстро, чтобы никто не заметил, — и мать улыбалась, вытирая слёзы кончиком платка.
Маленькая девочка с косичками — та самая, которая первой заговорила в классе, — сидела рядом с Мари и смотрела на сцену с открытым ртом. Ей казалось, что она попала в сказку. И от этой сказки у неё кружилась голова и щипало в носу.
Николя видел её. Играл для неё. И для всех остальных — таких же маленьких, таких же голодных, таких же жаждущих чуда.
Концерт закончился под гром аплодисментов. Дети хлопали так сильно, что у них покраснели ладошки. Кто-то кричал «браво!», хотя не знал точно, что это значит. Кто-то просто визжал от восторга.
Люсьен Бернар раскланялся, музыканты встали, и зал снова взорвался овациями.
Николя положил скрипку, вытер пот со лба и посмотрел в зал. Мать всё ещё сидела на своём месте, держала за руки двух своих учениц и улыбалась. Улыбалась ему.
— Ты молодец, — сказал он сам себе. — Ты справился.
Вечером, когда они остались вдвоём в кухне — мать мыла посуду, Николя вытирал тарелки, — Мари вдруг задумалась.
Она выключила воду, вытерла руки о фартук и села на табурет напротив сына.
— Николя, — сказала она тихо. — Ты когда-нибудь думал о том, кем хочешь стать после войны?
Николя отложил полотенце.
— Думал, — ответил он. — Я хочу продолжать музыку. Играть в оркестре, выступать на сцене, дарить людям радость. Это моё. Я это чувствую.
Мать кивнула, внимательно слушая.
— Но я не знаю где, — продолжил Николя, пожимая плечами. — В каком городе, в каком оркестре. Может, в Париже. Может, в другом месте. Главное — чтобы музыка была.
Мать помолчала, собираясь с мыслями.
— Сынок, — сказала она осторожно, как будто боялась спугнуть важную мысль. — А ты не думал о том, чтобы стать учителем музыки?
Николя поднял на неё глаза.
— Учителем?
— Ну да, — мать улыбнулась. — Ты так хорошо объясняешь, когда показываешь что-то на скрипке. Ты терпеливый, добрый, открытый. Дети тебя любят. Я видела, как они смотрят на тебя во время концерта. Как заворожённые.
Она вздохнула.
— С твоей добротой и открытостью это очень хорошо выйдет. Ты мог бы учить детей музыке. Не только играть на сцене, но и передавать своё мастерство другим. Разве это не прекрасно — вырастить новое поколение музыкантов?
Николя молчал. В голове его что-то щёлкнуло, будто замок открылся. Он никогда не думал об этом. Учитель музыки? Он? Но чем больше он думал, тем яснее видел картину: маленький класс, дети с инструментами в руках, он стоит перед ними и показывает, как правильно держать смычок. Как извлекать звук. Как вкладывать в музыку душу.