Полночь в Майами

Глава 5. Чужой почерк

Я выхожу из библиотеки с катаной в руке.

Лезвие — в ножнах. Левая ладонь на рукояти, правая — у бедра. Так я хожу по чужому дому в первый раз: с оружием не наголо, но готовая обнажить.

В коридоре пусто. Тиковые стены, картины в тяжёлых рамах — пейзажи, портреты, я не вглядываюсь. Где-то впереди — мраморная лестница. Слышу собственное дыхание и ничего больше. Ни шагов Адриана, ни голосов. Дом сожрал его звук.

На лестнице я снимаю обувь.

Кеды оставляю на нижней ступеньке — носком к стене, чтобы не споткнуться о них на обратном пути. Мрамор под босыми подошвами холодный, чуть скользкий. Я иду по краю ступеней, у самой стены — там меньше скрипа от подложки.

Площадка второго этажа разделяет коридор на две стороны. Слева — закрытые двери. Справа — длинный проход с высокими окнами на залив. Окна занавешены тяжёлыми тёмными портьерами. В конце прохода — приоткрытая дверь, из щели падает узкая полоса света.

Туда.

Иду по правой стороне, по ковровой дорожке. Дорожка глушит шаги.

В трёх метрах от приоткрытой двери прижимаюсь к стене. Достаю катану из ножен — медленно, без щелчка, без свиста. Лезвие выходит беззвучно, как и должно у хорошего клинка. Серебряная полоса вдоль режущей кромки чуть отблёскивает в свете из щели.

Дыхание выровнено. Сердце — тоже. У меня ушло несколько лет, чтобы научиться этому.

Подхожу к двери. Носком ноги толкаю.

Дверь открывается без скрипа.

Комната — небольшая, гостевая, видимо. Кровать с балдахином, у окна — кресло, на полу — тёмно-красный ковёр. Лампа на тумбочке у кровати горит ровным жёлтым светом. Окно занавешено.

И на ковре, между кроватью и креслом, — тело.

Молодой мужчина. Лет двадцати пяти внешне. В тёмных брюках и тонкой светлой футболке. Лежит на спине, руки раскинуты, голова повёрнута к двери, глаза открыты. На груди, точно под рёбрами слева, — короткий деревянный штифт. Осиновый. Срез чистый, угол — снизу вверх, через диафрагму в сердце.

Мой почерк.

Я стою в дверях с обнажённой катаной и смотрю на труп, который положили в этот дом с моей подписью.

Адриан стоит у дальней стены. Я его не увидела сразу — он там, в полумраке между шкафом и окном. Очень неподвижный. Лицо — спокойное, но кожа стала ещё бледнее, чем была в библиотеке. Он смотрит не на тело. Он смотрит на меня.

— Кира, — говорит он тихо.

— Это не я.

— Я знаю.

— Я в этом доме была час. Я была в библиотеке. Я не…

— Кира. Я знаю.

Он поднимает руку — медленно, ладонью ко мне, жестом «остановись».

— Дышите. Опустите катану. Я не собираюсь на вас нападать.

Я опускаю. Не до конца — лезвие вниз, но рука на рукояти.

— Кто он? — спрашиваю.

— Звали Маркус. Молодой. Мой. Жил в этом доме третий год.

— Ваш — в смысле?

— В смысле, я его обращал.

Я смотрю на тело ещё раз. Лицо молодое, спокойное. Лёгкая щетина. На правой щеке — маленький старый шрам, белый, в форме запятой. От человеческой жизни. Они часто сохраняются после обращения — то, что было на коже до этого. Маркус успел где-то порезаться, ещё когда был живой.

— Сколько ему было? — спрашиваю.

— По дате обращения — семь лет. По человеческой — двадцать четыре, когда я его обращал.

— Почему обращали?

— Это, — Адриан кивает на тело, — сейчас не главное. Главное другое.

Он подходит ближе. Я слежу краем глаза — он держит дистанцию, не приближается ближе, чем на два метра. Это сознательно. Он не хочет, чтобы я нервничала.

Останавливается у ковра. Смотрит на штифт. Потом на лицо Маркуса. Глаза у Адриана — пустые. Не равнодушные. Опустошённые.

— Штифт оставлен специально, — говорит он тихо. — Тот, кто это сделал, хотел, чтобы тело меня дождалось. Если бы вытащил — я бы вошёл в комнату и нашёл пепел. А пепел — это просто пыль на ковре.

— Часовой механизм.

— Подпись. Чтобы я успел рассмотреть.

Он наклоняется ближе.

— Угол снизу вверх. Под левое ребро, через диафрагму. Шесть дюймов осины, заточенный конец. Срез на торце чистый, без задиров. Это ваш метод.

— Да.

— Кто-нибудь, кроме меня, знает, что это ваш метод?

— Технику штифта снизу вверх — знают все охотники, кто хорошо работает. Угол под левое ребро — это уже моё. Так делает один из десяти. Чистый срез на торце — это уже два из ста. Я сама штифты затачиваю. Никому не отдаю.

— Тогда вопрос второй. Кто-нибудь видел, как вы их затачиваете?

Я думаю.

— Эстебан. Раз. Лет шесть назад. Он принёс мне новую заготовку и хотел посмотреть, как я её доведу.

— Эстебан не мог вас подставить?

— Нет. Я в нём уверена как в себе.

— Кто-то ещё?

— Никто.

— Значит, либо у Эстебана утечка, либо кто-то годами наблюдал за вами и собирал каждую деталь.

Я молчу. Третий вариант я озвучивать не хочу.

— Или, — Адриан поднимает глаза от тела, — этот кто-то ещё и охотник.

— Я тоже об этом подумала.

— Сколько охотников в Майами?

— Серьёзных — трое. Я. Старик Ди Анджело в Hialeah, ему семьдесят, он почти не работает. И Райан Колл, бывший морпех, работает в основном по контрактам с частными лицами.

— Кто-то из них умеет так?

— Ди Анджело — да, но он стар. Колл — нет, он работает огнестрелом и кольями стандартного размера.

— А вне Майами?

Я думаю. В голове прокручивается список — школы, которыми я владею, чужие почерки, которые я видела в работе или на трупах в полицейской лаборатории.

— Тампа, — говорю. — Одна женщина. Анна Зеленая. Так работала.

— Работала?

— Умерла два года назад.

— Точно?

Я замолкаю.

Два года назад я приехала на её похороны. Закрытый гроб. Кремация. Я видела гроб, я видела урну. Я не видела тела.

— Точно? — повторяет Адриан.

— Не знаю.

Он медленно кивает.

— Тогда я предлагаю исходить из того, что вы не знаете.

Я подхожу к телу. Опускаюсь на корточки — не близко, в полуметре. Катану кладу рядом на ковёр, рукоятью к себе.

Смотрю.

Глаза Маркуса открыты. Карие. Уже мутнеют, но тело держится — штифт стоит ровно, не провёрнут. Я знаю это правило с первой охоты: пока осина в сердце, тело не рассыпается. Выньте штифт — и через час останется пепел. Кто-то знал, как оставить мне труп на подольше.

На шее у него — тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком.

— У вампиров бывает крестик? — спрашиваю.

— У моих — бывает. Маркус был верующим до обращения. Не отказался от веры — переосмыслил. Говорил, что бог не сильно сердится. Я не лез.

Я тяну руку — осторожно — к крестику. Адриан не возражает. На обратной стороне — гравировка, мелкая, на латыни.

— Прочтёте?

— Lux in tenebris. Свет во тьме.

Я опускаю крестик обратно.

— Адриан, — говорю. — Я хочу осмотреть тело.

— Осматривайте.

— Я была криминалистом четыре года. Я знаю, что искать.

— Я не сомневаюсь.

Я смотрю на него.

— Вы хотите присутствовать?

— Я не хочу мешать.

— Мне нужно перевернуть.

— Я помогу.

Он наклоняется. Берёт Маркуса под плечи. Я — под бёдра. Мы переворачиваем тело на бок, потом на живот. Я работаю быстро, как раньше в лаборатории. Адриан удерживает.

На затылке — ничего. На шее сзади — ничего. Я задираю футболку. Спина чистая.

— Помогите снять рубашку.

Адриан расстёгивает пуговицы. Я приподнимаю плечи. Стягиваем.

И тут я вижу.

На правой лопатке — отметина. Размером с монету: кружок, внутри две перекрещенные линии, тонкие. Кожа вокруг чуть припухла — прижгли серебром, час назад, может, два. Запах слабый — палёный белок и металл. Я узнаю не сразу, потому что в комнате пахнет смертью молодого вампира, и метка теряется в этом фоне.

— Это что? — спрашиваю.

Адриан смотрит долго. Очень долго.

— Метка, — говорит он наконец.

— Чья?

— Не моя. И не его собственная.

— Адриан.

— Кира, я не уверен. Если я скажу, чья — это будет догадка, на которой нельзя строить версии.

— Догадка лучше пустоты.

Он молчит ещё секунду.

— Это похоже на старый знак. Очень старый. Я его не видел сто лет.

— Чей?

— Это знак, которым раньше — давно — метили чужих жертв, когда хотели показать, кто их убил. Это не подпись охотника. Это подпись вампира, который положил тело здесь.

Я смотрю на него.

— То есть, — говорю медленно, — кто-то из ваших убил вашего, оставил вам труп в доме с моим почерком и подписал, что это сделал он, не я.

— Похоже на то.

— Зачем?

— Чтобы я знал, что игра пошла. Чтобы я не списал это на охотника со стороны. Чтобы я понимал, кто пишет.

— И кто?

Он выдыхает. Медленно. Я первый раз вижу, чтобы он выдохнул.

— У меня есть несколько вариантов. Я бы хотел проверить, прежде чем называть.

— Сколько вам нужно?

— До утра.

— Утром я хочу имя.

— Утром вы его получите.

Мы накрываем Маркуса покрывалом с кровати. Адриан складывает руки. Я смотрю и не понимаю — это привычка ритуала или просто потребность сделать что-то для своего.

— Похороны? — спрашиваю.

— Будет самокремация. К утру выну штифт — и через час останется пепел. Я соберу.

— И что с ним делаете?

— У меня есть место. Старое. В Корал-Гейблс. Я там храню всех, кого терял. С шестьдесят восьмого года.

— Сколько их?

Он молчит.

— Сорок один.

Я не комментирую.

В коридоре — шаги. Лёгкие, женские. В двери появляется Мария — та самая работница, что приносила воду. В руках у неё свёрнутая чёрная ткань. Что-то вроде савана.

— Señor, — говорит она. — Я подготовила комнату для гостьи. И принесла кровь — вам надо.

— Спасибо, Мария.

— Я могу убрать здесь?

— Через час. Сначала я сам.

— Хорошо.

Она кивает мне. Без удивления, без вопроса. Видит босую женщину с катаной в чужой комнате с трупом — и идёт по своим делам. Двадцать два года в этом доме, я начинаю верить, что она видела всякое.

Мария уходит.

— Кира, — говорит Адриан. — Я вас прошу.

— О чём?

— Не ехать в Coconut Grove сегодня.

Я молчу.

Я знаю, что он прав. Если есть кто-то, кто знает мой почерк настолько, чтобы воспроизвести его до угла среза на штифте — этот кто-то знает и мой адрес. И если он за час успел положить труп в дом на Star Island, он успеет и в мою квартиру.

Но я не люблю спать в чужих домах.

— У вас есть гостевая комната, в которой не лежит труп? — спрашиваю.

— Есть.

— С замком изнутри?

— И на окнах — стеклопакеты с серебряной плёнкой между слоями. У меня есть свои причины.

Я киваю.

— Тогда останусь. И позвоню Эстебану.

— Конечно.

Поднимаю катану с ковра. Возвращаю в ножны. Иду к двери. На пороге останавливаюсь.

— Адриан.

— Да.

— Въезд на остров по списку, камеры на каждом столбе. Как сюда занесли труп?

Он долго не отвечает.

— Маркуса не «занесли». Он сам поднялся в эту комнату. Своими ногами. Тот, кто его убил, был в этом доме как гость. Возможно, до сих пор здесь.

Я смотрю на дверь.

— Сколько человек у вас сейчас в доме?

— Двенадцать. Я проверю всех до утра. — Пауза. — Маркус был моим водителем шесть лет, пока был жив. После аварии обращение было его выбором. Он остался жить у меня в доме.

— Значит, друг.

— Что-то близкое.

Я молчу. Потом, тихо:

— Соболезную.

— Спасибо.

Я выхожу.

Мария ждёт меня в коридоре с керамической кружкой в руках. От кружки идёт пар.

— Manzanilla, — говорит она. — Ромашка. С мёдом. Я делаю её всем, кто видел нехорошее.

Я беру кружку.

— Gracias.

— De nada, mija.

Она называет меня «моя дочь» так, как будто мы знакомы лет десять. И я не знаю, почему — но у меня от этого слова становится легче.

Гостевая, в которую она меня ведёт, — на третьем этаже. Большая, с окном на залив. Кровать заправлена белым. На столике — графин с водой и стакан. На стуле — чёрный шёлковый халат и сложенная пижама. Размер мой. Я не спрашиваю, откуда.

Мария уходит, закрывает за собой дверь. Я поворачиваю ключ в замке. Замок старый, медный, надёжный.

Сажусь на кровать. Катану кладу на одеяло справа от себя. Достаю телефон.

Звоню Эстебану.

Один гудок. Два. Три.

— ¿Diga?

— Эстебан, это я.

— Chica. Я ждал звонка.

— У меня вопрос.

— Слушаю.

— Анна Зеленая из Тампы. Ты помнишь её?

Долгая пауза. Длиннее, чем у Эстебана бывают.

— Помню, — говорит он наконец.

— Она точно умерла?

Ещё пауза.

— Кирочка, — говорит он, — я тебе перезвоню через двадцать минут. Жди у телефона.

— Эстебан…

— Двадцать минут. И не отключайся, если я долго не позвоню. Иногда я не сразу нахожу нужного человека.

Он отключается.

Я остаюсь сидеть на чужой кровати, в чужом доме, с катаной справа и стаканом ромашки слева. За окном — Бискейн-бэй. Огни даунтауна на той стороне.

Анна. Или не Анна. Кто-то, кто учился у того же человека, что и я. Или долго наблюдал за моей работой.

Где-то в этом городе живёт человек, который знает мой почерк.

И, кажется, он начал писать им сам.

Глава 6. Гниль

Эстебан перезванивает через сорок минут, а не двадцать.

Я сижу на чужой кровати, на коленях у меня — катана в ножнах, кружка с ромашкой давно остыла. За окном — серое небо перед рассветом. Залив того же цвета, что небо. Граница между ними размыта.

Телефон вибрирует на одеяле.

— Sí.

— Кирочка, — говорит Эстебан. Голос у него усталый, медленный. — Я говорил со своим человеком в Тампе.

— И?

— Зеленая Анна Михайловна, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения. Кремирована в марте две тысячи двадцать третьего. Свидетельство о смерти у меня перед глазами. Я его, chica, сфотографировал.

— Точно она?

— Подпись патологоанатома знакомая. Поляк, я его знаю с восьмидесятых. Он не подделывает.

— Кто опознавал тело?

Долгая пауза.

— Сестра. Из Огайо.

— Эстебан.

— Я знаю, chica. У меня тот же вопрос. Сестра приехала, опознала, увезла урну. Тела при опознании уже не было — был пепел. Так бывает, когда умирает вампир.

Я молчу. Эстебан тоже.

— Эстебан, — говорю я. — Если она обращена, а не мертва — кто её обратил? Когда? Зачем?

— Chica, у меня сейчас на это нет ответа. Я звоню в Тампу ещё раз днём. У меня есть один старик, который её учил. Я попробую с ним связаться. Дай мне время до вечера.

— Хорошо.

— Где ты?

— На Star Island.

Длинная пауза.

— У него?

— У него.

Эстебан вздыхает. Этот вздох я знаю — он делает его, когда самому себе сказать ничего хорошего не можешь.

— Кирочка, — говорит он наконец. — Я не буду тебе ничего советовать. Я тебя слишком давно знаю, ты всё равно сделаешь по-своему. Только одно. Если он попросит у тебя кровь — не давай.

— Он не просит.

— Попросит. Они все рано или поздно просят. Это их природа.

— Эстебан.

— Я знаю, что ты услышала.

— Ты сегодня сам поспи. Ты кажешься усталым.

— Я сплю утром. Сейчас — кофе.

— Я тебя завтра увижу?

— Если ты всё ещё будешь живой, то обязательно.

Он отключается.

Я кладу телефон. Смотрю в окно ещё минуту. За эти сорок минут небо стало чуть светлее — серое перешло в перламутровое. Скоро солнце. Адриан, который был активен всю ночь, должен бы уже спать. Древние не сгорают на солнце, как молодые, но дневной свет их выматывает.

Я встаю с кровати. Натягиваю джинсы и майку — ту же, в которой приехала. Шёлковый халат, который повесила Мария, остался на стуле нетронутым. Не моя одежда. Не сегодня.

Беру катану и выхожу.

Дом просыпается. На первом этаже — запах кофе. Не моего, не кубинского — настоящего, эспрессо. Откуда-то из кухни доносится тихое радио на испанском, и я понимаю, что это Мария начала свой день.

Адриана я нахожу не в библиотеке, а в комнате, которую вчера не видела. Маленький кабинет в восточном крыле, окно занавешено плотной чёрной шторой. На стенах — карты. Несколько старых, в рамах. Одна — Майами и окрестности, новая, отпечатанная на хорошей бумаге, с пометками карандашом. На столе — три телефона, ноутбук, пустой бокал с тёмным осадком на дне. И открытая папка с фотографиями.

Адриан стоит над столом. Он не оборачивается, когда я вхожу, — слышит шаги.

— Эстебан позвонил, — говорит он.

— Да.

— Что узнали?

Я сажусь в кресло напротив стола. Кладу катану на пол.

— Анна Зеленая кремирована в марте прошлого года. Свидетельство есть. Опознавала сестра — но опознавала уже пепел. Эстебан проверяет дальше.

Адриан кивает. Поднимает на меня глаза.

— Это не она, — говорит он.

— Откуда уверенность?

— Потому что у меня есть имя.

Он садится за стол напротив. Открывает папку. Поворачивает её ко мне.

На верхнем снимке — мужчина. Лет шестидесяти на вид, седой, плотный. Тяжёлое лицо, толстая шея, дорогой костюм без вычурности. Снимок сделан издалека, с длинного объектива — мужчина выходит из машины перед белым особняком в стиле американского юга. За его спиной — двое в костюмах.

— Виктор Гросс, — говорит Адриан. — Глава одной из старых семей Восточного побережья. Около шестисот лет. Живёт в Палм-Бич, особняк называется «Casa del Mar».

Я смотрю на лицо.

— Шестьсот.

— Да.

— Он старше вас в два раза.

— В этом проблема.

— Зачем ему я?

— Не вы. Не лично. Вы — фигура на доске. Я — другая фигура. Он играет в шахматы.

— Объясните.

Адриан откидывается в кресле. Складывает руки.

— У Виктора со мной долгая история.

— Насколько долгая?

— С тысяча восемьсот двадцатых. — Он молчит. — Если коротко: он считает, что я предал свой круг. Что моя война с такими, как Лисандро, — личная месть, прикрытая принципом.

— А это принцип или месть?

Он смотрит на меня.

— Частично и то и другое. Объясню позже.

— Хорошо.

— Сейчас важно другое. Виктор не убивает меня сам — слишком шумно. Древнему убить древнего — это год расследований внутри круга, это вендетты. Ему нужно, чтобы меня убрали чужие руки. В идеале — человеческие.

— Мои.

— Ваши.

— Поэтому он подбросил Маркуса с вашим почерком. Он рассчитывал, что либо я увижу труп, узнаю ваш метод, решу, что вы предали, и убью вас сам, либо вы увидите труп раньше меня, испугаетесь подставы, попробуете бежать — и тогда я буду думать, что вы виноваты, и буду охотиться на вас. Любой из этих сценариев приводит к тому, что вы и я больше не союзники. После этого он берёт меня в любой удобный момент.

— А карточка под дворником?

— Карточку оставил мой человек. Тот, о котором я говорил вчера. Он работает не на меня — скорее на собственные принципы. Иногда они совпадают с моими, иногда нет. Он услышал что-то на марине, понял, что готовится подстава, и попытался вас остановить. К сожалению, в недостаточно понятных формулировках.