За реку Смородину

— Ты плавать совсем не умеешь, Цветик?

В ответ всё так же — только слезы. Всё поняв, от негодования Злата прошипела что-то себе под нос, вышла на берег, скинула всю свою одежду, ничего не стыдясь, и поплыла за Цветимиром. Отодрала его от коряги, которую он боялся отпустить, крепко взяла за руку и помогла вернуться на сушу. Только ощутив твердую землю под ногами, он узрел, что перед ним была взрослая нагая девица, и от стыда к его щекам хлынула кровь, сделав их цвета спелых яблок. Не оставив это без внимания, Злата, что уже надевала юбку за юбкой, усмехнулась.

— Только что топ как котёночек, а теперь заглядываешься как мужчинка. Потешный ты. Я шла мужеву одежду постирать. Он у меня пару дней тому назад от твоего братца шёл пьяненький, весёленький, и проехался спиною по траве. На вот, держи, лучше походишь с зелёной спиной, чем останешься в мокром, заболеешь и помрёшь. Не лето уже.

— А ему не жалко рубашку разве будет мне отдавать?

— Да бери! Не обеднеем, новую сошью.

Поблагодарив её, Цветимир взял предложенную вещь, отошёл в кусты и переоделся. Когда он вернулся, Злата уже была в платье, обратно повязывала на голову платок, да поправляла серьги, поблёскивающие одна луной, а вторая солнцем — подарок любимого мужа — и цветимировы щёки стали нормального розоватого цвета, а не пылающе-красного. Она сидела на берегу, уперевшись подбородком в ладонь, и глядела на то, как стремительно, повинуясь течению, уплывала рубаха Цветимира, которая вся была в нечеловечьей крови. Цветимир тоже проводил её взглядом, пока река не унесла её совсем далеко, грустно вздохнул и осел наземь рядом со Златою, обняв себя за колени. Злата пододвинулась к нему поближе, сняла с волос кусок водоросли и выкинула её.

— Иди сюда, погрею тебя, — заметив, как сильно дрожал Цветимир, она распахнула руки и позвала его в объятия, а он, недолго думая, приник к ней, потому что объятия эти были сродни материнским или сестринским, а не тем, с которых рдеешь как дурак. Ему и в самом деле стало намного теплее, и вскоре он перестал дрожать, но всё же не стал отстраняться, оставив голову у неё на плече, неосознанно так ища успокоения, ведь дело было не только в том, что он угодил в холодную воду, но и в том, как же сильно его в очередной раз обидели. Голова у Цветимира работала иначе, чем у других, и потому он не стеснялся поплакать, если на душе было горько. За это его часто дразнили, называли девкой и пару раз сельские мальчишки даже насильно задирали ему одежду, думая увидеть под нею грудь. Они её у него, конечно же, не видели, злились из-за этого и давали пинка, чтобы поскорее убирался прочь. Начав вспоминать всё это, ему стало ещё горестнее, и он тихо всхлипнул. Не став осуждать блаженного, Злата просто принялась поглаживать его по голове и заодно помогать волосам побыстрее просохнуть, запуская под них свои пальцы.

Жила она в их селе года уже где-то так с полтора. До этого жила в самой столице на окраине со своими младшими сестрами и отцом, что занимался кузнецким делом, пока не встретила Евстигнея, наведавшегося туда выменивать меховые шкурки на что поценнее, он не влюбился в неё, а она не влюбилась в него. Так она здесь и оказалась, увидела, с кем её муж дружбу водил, и не стала воротить носом, а более отнеслась к Цветимиру если не как к сыну из-за того, что сама совсем молоденькая, старше него только на пять лет, то точно как к младшему брату. А Цветимир и рад, ибо его родной брат-то ведь хоть и хороший, но в жизни не приласкает так, как она.

— Ну, успокоился? — голубушкой уркнула она, на мгновение перестав гладить Цветимира по голове.

— Да… — ответил он, — Но можно еще немножечко посидим здесь?..

— Думаешь, поджидают тебя где-то?

— Да.

— Так я тебя провожу, не бойся.

— Все равно, можно немножечко?

— Только правда немножечко. Бесы, думаю, не придут больше, порубили их знатно, но вечереет уже, страшновато оставаться здесь не под солнцем. Было хорошее место, а стало гиблое.

Знал Цветимир, что гиблое. И то, что рыбы вовсе не заснули, тоже если не знал, то где-то в глубине своей души догадывался. Он всё знал, но знания эти задвигал куда-то туда, откуда их уже было не достать, чтобы жилось проще.

Они со Златой посидели, побросали камушки в воду, поговорили о всяком и сами не заметили, как стемнело, а небо из голубого стало сначала синим, а затем цвета налитой тёмной сливы. Хоть и уже конец осени, лето с солнечными вечерами далеко позади, всё равно нелегко привыкнуть к ранней темноте, а вот засидеться до неё легко. Напоследок Цветимир сорвал твёрдую палку камыша и вырисовывал ею круги на воде, пока Злата собиралась.

— Ты, кстати, какая-то не такая, — не переставая водить камышом, он обернулся на неё, и она удивленно приподняла светленькие брови, в ответ вопросив, какая же она. Цветимир ответил:

— Ты и так хорошая, но теперь как будто в три раза хорошее. И добрее тоже в три раза.

Злата заулыбалась, а в глазах у неё засверкали хитренькие, но славные искорки.

— Я ребёночка жду, Цветик. Енечке пока не говорила, не получалось у нас всё никак, сама недавно узнала. Но отчего в три раза, а не в два?

— А бывает так, что двое деток за раз рождаются?

— Бывает, мой хороший! — поверившая в счастливое для них с мужем предсказание, она подошла к Цветимиру и, сгребя в охапку, звонко поцеловала в щёку. Чувство счастья передалось и ему, и его губы тронула улыбка, но светлый миг был краток.

Из воды послышался плеск, словно что-то вынырнуло наружу. Одновременно глянув туда, они увидели, что из неё, чёрной и посеребрённой луной, что-то выглянуло. На них, не моргая, глядело что-то бледно-зелёное, с чёрными глазами на полголовы и широкой, несмыкаемой пастью с щучьими зубами. Оно разинуло её, челюсти щелкнули, неестественно выдвинулись вперед, отнявшись от головы, и водяная тварь с шипением устремилась к берегу.

Цветимир в страхе всегда застывал, не способный двинуть и пальцем, но Злата была не такая. Она выхватила у него из рук камыш и, как только тварь вылезла из воды, всадила ей его в глаз. Тварь заверещала и завертелась от боли, подняв такой шум и плеск, что первым, что сделал Цветимир, выйдя из ступора, так это зажал уши.

— Так, Цветик, бежим, давай-давай, быстренько, ножки в ручки и… Да бежим, детина ты дурная! — она влепила ему отрезвляющую пощечину, он очухался и они рванули так быстро, как только могли, пока существо не пришло в себя. Выбежали на дорогу, что вела к селу, и побежали к нему, а там повсюду уже сновали порождения ночи, бил набат и стоял звон оружия.

***

Долго Родослав ждал Цветимира, до самого вечера, всё это время не находя себе места, не зная, чем занять себя, и лишь меряя шагами пол от одной стены до другой. Когда начало смеркаться и на землю спустилась дегтярная мгла, а брата всё не было, он засобирался пойти искать его, как тут к нему, как и говорил ещё с утра, явился Евстигней. Не став выпроваживать друга в угоду своим волнениям, он пригласил его за стол. Они сели, поели вяленого мяса с лучком в прикуску, запили мёдом, и Евстигней заговорил:

— В общем, нечисть и впрямь всюду появилась, не одним нам досталось. Одну деревушку так и вовсе подчистую сожрали, там одни старики жили, некому защитить было… Ну да ладно. Подлей-ка ещё, Родь. Ага, спасибо. Так вот, войско через пару дней собирать будут, к северу отсюда, потому что, как сказали, нечисть вся прёт с одной стороны и потом уже разбегается по округе. Потому целое войско и нужно, чтобы зарубить её сразу, на подходе. Страшно что-то даже думать об этом… Ты пойдёшь?

— Куда мне идти? У меня брат тут сам знаешь какой, — сказав это, Родослав глянул в окно, за которым было уже темно, как ночью, и на душе у него стало совсем неспокойно.

— И я не пойду, — ответил Евстигней со стыдом уткнувшись взглядом куда-то себе под ноги, — Жёнушка у меня. Без меня пускай справляются...

— Надеюсь, жёнушка твоя дома сидит. Не то что мой братец… Пойду его искать, а то ночь уже, ты прости меня, — с этими словами Родослав поднялся из-за стола и удивился тому, какого встревоженного вида вдруг стал Евстигней. Он поинтересовался у него, в чём дело, и тот отозвался бесцветным голосом:

— Да я тоже пойду. Златушка днём к речке ходила, наверняка вернулась уже, но ей Богу, лучше схожу-ка проверю.

— Так она же ночью отродье навье косой убила, сам ты говорил, чего боишься?

— А если кос рядом не окажется?! Умная она, но дура. Может и с голыми руками полезть, как однажды, когда на нас по дороге домой разбойники из кустов выпрыгнули. Она одному из них всё лицо исцарапала в мясо, но и сама по лбу получила знатно, не углядел я.

— Это не тогда ли она очелье носила с неделю вместо, как обычно, платка?

— Тогда-тогда, стеснялась шишака заработанного…

Выслушав эту историю, Родослав даже на короткий миг усмехнулся, что делал крайне редко — в лучшем случае раз в год или пол, если повезёт.

— Всё удивляюсь я, как ты её с таким норовом в граде стольном сыскал. Сам рассказывал, что градские хлеб без соли не едят, слов бранных слишком грубых не любят, и пауков не веником сметают, а орут дурниной с них, коль больше, чем с ноготь попадётся. Наврал мне?

— Так старшая дочь же, без матушки росла, о пятерых младших пеклась и отцу подслеповатому подмастерьем в юбке была, вот и норов у неё такой. Младшие-то выросли девочки-девочки, а она, хоть и тоже любит сарафанчики покрасивше, да косы позамысловатее наплести себе, вот такая вот… А мне б другая по нраву и не пришлась!

Пока Родослав накидывал на плечи тёплую кофту и на всякий случай брал топор, чтобы отправиться в ночи за Цветимиром, Евстигней допил последнюю кружку мёду, как тут снаружи раздался колокольный звон. Они с ним на мгновение замерли, переглянулись. Родослав, не став распотякивать, взял второй топор и подкинул его Евстигнею, прежде чем они выбежали из дому на улицу, где их встретила точно та же ужасная картина, что и прошлой ночью.

Кто с вилами, кто также с топорами, кто с лопатами… Люди как могли отбивались от лезущих со всех сторон уродливых тварин. У кого получалось — в сторону отлетали срубленные головы чудовищ — а у кого нет, и отлетали уже их головы, смахнутые огромными острыми когтями с шеи, как хлебная крошка со стола.

Родослав заозирался вокруг, надеясь выхватить взглядом Цветимира, и этого секундного замешательства хватило бы для твари, метившейся вцепиться клыками ему в бок, если бы Евстигней не успел вовремя её рубануть, да прямо по раскрытой пасти, так, что её располовинило, и та часть, что осталась с верхней челюстью, упала наземь, а что с нижней, вывалила чёрный язык, поклокотала кровью, подёргалась и завалилась туда же.

— Ты о чем таком задумался?! — с возмущением вопросил Евстигней, знавший, что обычно Родослав никогда бы не проглядел такого.

— Ни о чем… Вон они! — вдруг увидев и Цветимира, и Злату, бегущих к селу со стороны реки, они оба побежали к ним навстречу сквозь вездесущую нечисть.

— Ты почему не дома?! — как один воскликнули и Родослав, и Евстигней, когда Злата кинулась к последнему в объятия, а Цветимир стоял, закрыв уши руками от колокольного звона, что был для него куда хуже, чем крики людей и вой нечистой силы. Родослав всё пытался до него докричаться, но в итоге не выдержал, схватил его за запястья, сам отодрал его руки от ушей и сказал, смешав в голосе и волнение и злость воедино, невзирая на то, что сжал он их так сильно, что Цветимир аж ойкнул:

— Беги домой. Живо.

Получив одинаковый приказ одна от мужа, а второй от старшего брата, Злата и Цветимир побежали дальше, но впереди была только куча, в которой смешались чудища, люди, кровь и трупы. Прямо перед ними одна тварь настигла пытающуюся спастись от неё женщину. Та даже не успела закричать, как она всего за один укус оторвала ей руку по самое плечо как какой-то тряпичной кукле, а после стало рвать и жрать её, еще живую, но обезумевшую от боли. Злата хорошо знала эту женщину, она торговала самой вкусной сметаной в их селе…

— «Ну, Ильинична… Вот и поели борщеца со сметанкою! Енечка просил завтра приготовить. Что я ему скажу-то?» — подумала она и тут же сама ужаснулась обыденности своей мысли, как будто эту бедную женщину только что у них на глазах не разодрало безобразное чудовище.

Она пришла в себя только когда почувствовала, как Цветимир настойчиво тянул её за рукав платья, но было уже поздно. Надо было бежать раньше, пока чудовище было ещё занято пожиранием несчастной. Оно оторвалось от неё, всё в её крови, и посмотрело на девушку и юношу страшными чернющими глазами, в которых не было ни радужки, ни зрачков, и поднялось на своих ненормально длинных и кривых, вывернутых не в ту сторону как у саранчи, лапах.

Тут же отмерев, Злата вдруг подхватила с земли обломок чьего-то забора и швырнула увесистой деревяшкой в уродливую мордень, и той секунды, что чудище было в замешательстве от разлетевшейся щепы, было достаточно для побега.

— Цветик, ты давай беги к себе, а я к себе! За двумя эта уродина не погонится! — выкрикнула Злата и оттолкнула Цветимира, задав ему нужное направление. Он решил послушаться её и не стал противиться, а устремился к дому, также как и Злата.

Оставалось совсем ничего, но она ненадолго замешкалась у закрытой калитки. Она тихо ругнулась себе под нос, не сумев открыть с первого раза. Руки предательски дрожали как ивовые прутья, и не слушались её, и тогда она решила просто перемахнуть через калитку, но зацепилась краем платья, ткань которого оказалась слишком крепкой, чтобы порваться сразу и выпустить её из нелепой западни.

— Да рвись ты, падла гадская! — она слышала, как сзади подкрадывается нечисть и отчаянно дёргала подол. Жалко платье, тоже подарок, но жить хочется…

Ткань наконец треснула и пошла нитками, но существо было уже здесь. Оно вгрызлось девушке в плечо и опрокинуло её на спину. Хоть и оглушенная болью, Злата закричала, попыталась если не встать, то хоть отползти на локтях, но не смогла. Тварь ударила её когтями по животу, разодрав не только одежду, но и плоть, да аж до жира и мяса.

Различив среди всего шума, всего рёва и всех голосов крик своей жены, Евстигней застыл, прислушался и, поняв, откуда он доносился, мигом всё бросил и кинулся туда. Пока он нёсся, тварь всё драла Злату, а она всё кричала, не в силах бежать и только хваталась, защищая руками распоротый живот.

Понимая, что пока друг добежит, его жену убьют, Родослав, увидевший всё это, с силой метнул топор оттуда, где был, и тот врезался чудовищу в спину между лопаток. Оно завизжало нечеловеческим голосом, поднялось на задние лапы, задёргало передними, и тут-то Евстигней и убил его, срубив голову, после чего тут же бросился к израненной жене.

— Енечка, борща завтра не будет… — вымолвила она невнятно из-за крови, заполнившей собой весь её рот.

— Боже, да чихал я на этот борщ, миленькая! — воскликнул Евстигней, глядя на неё глазами, полными ужаса.

— В дом её тащи, я один управлюсь, — сказал подошедший Родослав и, как в доказательство своим словам, почти не глядя убил ещё одну тварь, что сновала рядом. Он посмотрел на златину рану и помрачнел, поняв по её виду, что выжить девушке будет стоить большого труда… Подхватив Злату на руки, Евстигней отнес её домой, а Родослав бился вместе с остальными всю ночь до самой зари.