За реку Смородину

Глава 5

В последние ночи навь не так яростно рвалась к яви, как в Велесову. Кто-то думал, что значит, скоро всё вернётся на круги своя и все и думать забудут о чудовищах. А кто-то думал, что эта тишь, как та тишь, что виснет в воздухе перед страшной грозой. Родослав был из вторых, Цветимир из первых, а Евстигнею, отправившемуся к отцу своей покойной жены, было всё равно, будь оно хоть по-одному, хоть по-другому.

Солнце Родослав встречал уже не просто бодрствуя, а вовсю тренируясь с секирою во дворе. Рассекал ею воздух, чтобы приучить свои руки держать рукоять так крепко, как ничто другое, и свои плечи к тяжести оружия, а не орудия. Холодно, слякотно после очередного дождя, что недавно прошел, а ему жарко. Скинул рубаху, убрал взмокшие русые волосы с лица, что выбились из короткого пучка сзади, в который он всегда убирал их со лба и висков, и продолжил, пока, наконец, не устал к полудню.

Он сел отдыхать, а секиру убирать не стал — разглядывал её и думал сколько же крови она повидала. Звериной, навьей… Бывала ли когда-нибудь человеческая на её лезвии?.. Наверняка бывала, ведь досталась она отцу Родослава от его собственного отца, а тому от своего и так боги знают только до каких времен.

— Победил? — услышав голос брата, Родослав обернулся к нему, увидел, что тот принес ему воды, поблагодарил и жадно выпил всю в пару глотков.

— Кого победил-то? — утёр губы и спросил он у него, в непонимании приподняв одну бровь, а вторую наоборот нахмурив.

— Ну воздух же. Правильно всё, он мне тоже не нравится, смрадный какой-то.

Воздух и впрямь был пахучий — где-то то ли готовили мясо, то ли жгли мертвечину — но от того Родослав меньше со слов Цветимира диву не дался.

— Победил-победил… Иди лучше сюда. За ножиком сходи только.

— Что, добить?

— Кого?.. — вперед ответа поняв, что младший всё гнал свою пургу, старший махнул на него рукой и продолжил, — Руну мне на рукояти вырежешь. Какую — сам выберешь, но уж будь мил, не дрянную какую-нибудь.

Цветимира было очень просто увлечь чем-то, и не прошло и минуты, как он сбегал за ножом, вернулся, выслушал о том, что с ножом бегать нельзя ни в коем случае, а то упадет, кишки себе выпустит, и уселся рядом с братом.

— А дрянные руны это какие?

— Чернобог, Нужда…

— А какие не дрянные?

Родослав перечислил ему. Слушал его Цветимир с таким интересом, что аж позабыл, как моргать. Выглядело это пугающе с его большущими голубыми глазами, как у вечно перепуганного оленёнка, но сейчас — как у какой-то рыбины. Родослав вернул ему человеческий облик, внезапно, но мягко ткнув пальцем по лбу, отчего тот тут же заморгал.

— Ну, вырежешь?

— Вырежу! Но чего ты сам не вырежешь? Я-то рун даже не знаю, а ты все да аж наизусть. Да и криворукий я, чтоб ножом и по дереву…

Это правда, Родослав знал руны, потому что их знала матушка. Он всегда слушал, как она читает заговоры, варя свои снадобья, провожая мужа на охоту… Слушал и спрашивал, что за Крада такая, что за Треба, что за Берегиня. Он пытался привить это и Цветимиру, но не получалось, как бы младший не старался — новые знания не задерживались в его голове надолго, таяли, как масло на только вытащенном из печи хлебе.

— Хочу, чтобы сила рода со мной была, не только бога, а и нашего с тобой. Пускай будет кривая, главное, что брат мой родной резал.

Воодушевившись этими словами, Цветимир улыбнулся ему, кивнул и принялся за дело, а когда закончил, то Родослав взял оружие и удивился тому, какую руну выбрал тот.

— А значение ты не позабыл?

— Позабыл… — честно признался Цветимир, чуть пристыженно опустив взгляд вниз.

— Почему же тогда её выбрал?

— Красиво она, радуга, в небе после дождика смотрится, вот и всё.

Вот так просто. Для Цветимира всё было куда проще, чем было на самом деле, но Родослав остался доволен. Покровительство богини Рады не будет лишним. Вдруг после этой битвы ему придется держать путь не домой, а через Калинов мост? Важно будет не заплутать, проведет его куда надо. Хорошая руна. Он не стал говорить Цветимиру о своих мыслях, да и сам решил, если не отогнать их, то хотя бы попытаться. Евстигней вернётся завтра, и это его последний день с братом перед долгой разлукой.

— Что молчишь, плохо сделал? — голос Цветимира донёсся до него как будто откуда-то извне, так он задумался. Родослав поднял на него взгляд, на то, как неуклюже он держал нож, на то, как растрёпанные волосы лезли ему в глаза, и неожиданно исполнился к нему такой любовью, что не обнял, а принялся трепать, как треплют псов.

— Хорошо сделал, такая кривая, что сразу видно, твоих рук дело, — ответил он, пока Цветимир кряхтел и пытался вырваться.

— Пусти, раздавишь меня как ту осу несчастную! — и Родослав отпустил. Но не сразу. Уж больно он соскучился по нему, ещё никуда не уйдя.

Был вечер и подбиралась ночь. Родослав собрал вещи в путь и сел с братом ужинать. Уставший за день и голодный, он не сразу приметил то, как необычно был тих младший. Всего пару часов назад вился у него, говорил какие-то глупости, мешался и суетился, а сейчас сидел, опустив взгляд вниз и лениво помешивая уже остывшую похлёбку. Родослав сразу понял — не хотел, чтобы завтра он уходил. Он вздохнул и, не зная, как ещё разбавить тишину, сказал:

— Ешь давай, худой как не знаю кто. Зря варил я?

— Не буду, таракан там плавает, — даже не взглянув на него, пробурчал юноша, продолжая мешать и позвякивать ложкой о донышко.

— Петрушка это.

— Да неважно мне, какое ты ему имя дал…

Не став спорить, Родослав выудил из похлебки «таракана», и только тогда Цветимир сподобился поесть, но и то явно через силу.

Вскоре они разошлись спать. Родославу нужно было хорошенько выспаться перед отбытием, но сна у него не было ни в одном глазу. Он всё лежал и прислушивался к тому, что происходит снаружи, и хоть всё и было на удивление спокойно, он всё равно не спал. Думал, что хоть Цветимир спит, но оказалось, что тоже нет.

— Спишь, братец? — осторожно высунув нос из-под одеяла, вдруг прошептал тот, уставившись в его сторону сквозь темноту, дрожащую от света горящей свечи.

— Не сплю.

— Можно к тебе лягу?

— Ложись, — и Цветимир лёг, поднявшись со своей постели и уложив себя к старшему под бок, а тот и не против — знал, что они ещё очень нескоро свидятся. Он приподнял руку, чтобы Цветимиру было удобнее, и поделился покрывалом. Цветимир где-то ещё с минуту или две вертелся, пыхтел как ёж, нацепивший себе на колючки чересчур тяжёлое яблоко, пока, наконец, не улёгся.

— Не хочу я, чтоб ты уходил, меня одного оставлял… Скучно мне будет и грустно… И страшно, если уродины те вернутся. Возвратишься, а я говорить разучусь от того, что не с кем или от того, что перепугаюсь чего.

Болезненны эти слова были для Родослава. Потому что правда, и потому что безумно жаль брата. Именно в последние дни после того, как сказал Евстигнею, что поедет воевать вместе с ним, он стал ощущать Цветимира именно как братом, а не как, что уж таить, обузой. Пока сельские мальчишки играли, бегали и в шутку дрались друг с другом, он выхаживал осиротевшего вместе с ним Цветика. Пока юноши разбирали себе девок после тяжёлого рабочего дня в поле, он спешил к нему домой, чтобы не оставлять надолго одного. Любил он его, но всё же дурнем, бестолковым и глупым звал куда чаще, чем братцем… Как вернётся, как сгинет незваная нечисть, так будет всё по-иному.

— Заново научу, коль разучишься, — сказал он, а Цветимир на радость ему тихонько хихикнул, а не промолчал.

— Расскажи интересное что-нибудь, а? — вдруг попросил Цветимир, точно дитя, нуждающееся в сказке перед сном.

— «Интересное» это какое?

— Про то, как батька в лесу лешего встретил расскажи.

— Так я же раз сто уже рассказывал.

— Сто первый расскажи, память у меня плохая, сам говорил мне, что у меня голова как дырка сквозная.

Немного подумав, Родослав решил рассказать, ибо с него не убудет, и начал, чуть поглаживая Цветимира по лохматой макушке в неосознанной попытке убаюкать, как давным-давно:

— Был он молодой совсем. И матушка тоже. Ни меня, ни тебя ещё не было. Матушке был нужен какой-то редкий цветок для очередного варева, и батька отправился за ним глубоко-глубоко в лес, где ни одной тропы ни протоптано, днём темно как ночью, и бродит всякое страшное, но не волк, не рысь и даже не тот, кто мёд ведает, а хуже.

Всё идёт, идёт, цветка нигде нет, устал уже, как тут видит на пеньке сидит седовласый старец с бородой до самой земли. Подумал, что отшельник какой или ведун, подошёл, спрашивает у него про этот цветок, а тот ему ни слова не молвит, а только показывает в сторону куда-то костлявым перстом, мол там то, что ищешь. И батька пошёл. И ходил кругами, каждый раз возвращался к старцу, а тот ему только вновь указывает перстом и молчит.

Долго так батька плутал, злился, видел одни и те же деревья вновь и вновь, пока не приметил, что каждый раз в старце что-то менялось — то перст его не просто костлявый, а ещё и со страшным загнутым когтём, то кожа какая-то зеленоватая… И вот, наконец, он увидел его в истинном облике — мхом, плесенью обросшего, скрюченного всего и с глазами злющими-злющими. Понял, что леший перед ним и попытался зарубить, но едва лишь занес секиру над ним, как очутился в лесной чаще. Он поплутал, вернулся к лешему, снова занёс секиру и снова оказался в чаще.

Додумался он в следующий раз как к нему выйдет, не зарубить попытаться, а метнуть секирою в него издалека. Сделал так, да вот как только полетела она, леший зашипел и снова отбросил его в чащу. В этот раз, когда батька вернулся к пню, на котором сидел леший, то увидел его с отрубленной головой и свою секиру всю в чёрной крови рядом на земле. Подобрал её, уже боялся, что снова очутится боги только знают где, но нет, леший был мёртв, некому было путать его больше. Посмотрел он на него и тут увидел у пенька тот самый цветок, о котором просила матушка, сорвал его и быстро-быстро вернулся домой, пока на ещё какую навь не нарвался.

Закончив, он думал, что Цветимир уснул, пока слушал рассказ, и уже было хотел аккуратно отнести обратно на его место, но не тут-то было, и, сонный лишь наполовину, младший подал голос:

— Здоровский был батька… Прям как ты.

— Я как он, а не он как я.

— Это в таких случаях говорят «весь в него», да?

— Да.

— А я в кого? В батьку или в матушку?

Родослав задумался. Ему не хотелось говорить Цветимиру, что ни в того, ни в другую, ибо отец был сильным, матушка умной, а он… А он был Цветимиром, ни больше, ни меньше. Веснушки у него были матушкины, пальцы длинные, как у неё… Пожалуй, он в неё.

— В матушку ты, — молвил Родослав, додумавшись до правдивого и необидного ответа.

— Здорово! Ты говорил, это ведь она тебе рассказывала про Велесову ночь всякое, почему нельзя после заката бродить и зачем рябина нужна?

— Она.

— Расскажешь мне тогда ещё про Велесову ночь?

— Да и это я тебе рассказывал сто раз!

— Ну, сто первый!

Деваться некуда, иначе не отстанет ведь, обидится и вновь замолкнет как немой.

— Бог есть — Велес. Покровитель ворожбы и скотины он, но ещё и доверили ему другие боги ключи от Яви и Нави для сохранности. Раз в год, на одну единственную ночь, он отворяет врата меж двух миров, перед тем как богиня Мара нашлёт на земли снега и льда. Вот и зовётся эта ночь Велесовой.

Нужно в неё лечь спать пораньше, чтобы навьи жители не увидели тебя бодрствующим, не подумали, что подглядываешь или подслушиваешь их, и не обозлились. Некоторые из них могут принять человеческий вид, стучать в двери, окна, и в гости проситься, чтобы потом, как впустят их, всю жизнь высосать и с ума свести. А даже если не впустить, будут до самого утра ужасу наводить, скрестись, шепоты и тени всякие насылать.

Потому и нужны ветви рябины у порога и зажжённые свечи — увидят и даже не подумают подходить. К утру уходят они обратно к себе, и всё становится как прежде, а через пару дней выпадает первый снег — Мары рук дело. Или Морены, кто как её зовёт.

— Отчего же в этот раз они не возвращаются к себе, и зима все никак не приходит?.. — спросил Цветимир.

Родослав не знал. Он всегда верил в богов и всех, кто был по ту сторону, в Явь, Навь и Правь, но все ужасы ещё никогда не бывали чем-то иным кроме злых шепотков, ползущих по стене теней и лишь внутреннего чувства опасности… Всё это всегда было недосказанностью, неизвестностью. Леший — пьяный рассказ отца, любящего приукрасить, мавка — детский страх, чтобы не заплывать туда, где уже не чувствуешь дна, жердяй — сухие ветви, скребущиеся в окна. Он всегда верил в это, но не как во что-то, чему он будет собственными руками сносить головы, и что разорвёт жену его друга у него на глазах.

— Не знаю, Цвет… — он подтянул его к себе, — Пообещай мне, пока меня не будет, не забывать рябину класть и не тушить свечи на ночь, хорошо?

— Хорошо… – ответил тот ему, полежал немного в тишине, а потом ещё спросил, не удержался, — А отчего Мара то Мара, то Морена?

— Не знаю.

— А может, их две, и сестрицы они, как мы с тобой?

— Не сестрицы мы с тобой, а братья. Нет, Цвет. Спи давай, а то к полудню только встанешь.

Вскоре Цветимир уснул, тихо засопев у брата на плече. А он так и не спал — всю ночь сторожил его сон. Снаружи, по крыше что-то бегало, цокотало когтями, и он кутал его в одеяло так, чтобы не проснулся и не услышал, не испугался.

Едва за окнами забрезжил рассвет, как они поднялись и сели завтракать. Цветимир всё болтал о чём-то, а Родослав слушал его одним ухом. Ел кашу с овощами, закусывая твердоватым, но от того только повкусневшим хлебом, и лишь изредка поддакивал. Вслушивался не в его слова, а в шум с улицы, ожидая Евстигнея, что должен был вернуться с двумя конями.

— Снилась мне Златочка, представляешь? — тут Родослав волей-неволей прислушался к нему внимательней, поднял на него взгляд и застыл с ложкой, полной каши, поднесённой ко рту. Он ждал продолжения, но Цветимир уже успел переключиться на другое, и как завороженный гонял ложкой комочки каши по блюдцу, что-то приговаривая себе под нос.

— Снилась тебе Златочка, представляю, — переключившись обратно, Цветимир вскинул голову вверх, где-то с полминуты помолчал, вспоминая что хотел сказать, и, вспомнив, заговорил:

— В гости к себе звала, стояла вся такая красивая и солнечно так вокруг, птички щебечут. В руках держала два свёртка тканных. Спросил я прямо во сне, что это у неё, а она ответила, что доченьки её, но подошел, заглянул, и там никакие не доченьки, а журавушки две. Выпорхнули и полетели куда-то далеко-далеко… Вот так.

Родославу совсем не понравился этот сон. Он хотел спросить, точно ли она к себе в гости звала или сама к ним наведаться просилась, но не успел. Снаружи послышалось лошадиное ржанье, цокот копыт, а после и окрик Евстигнея.

— Пошёл я, Цвет… — Родослав поднялся, закинул мешок с вещами за плечо, взял секиру и глянул на брата, прежде чем шагнуть за порог. Он собирался уйти быстро, чтобы мысли о том, чтобы не уходить, догнали его тогда, когда он будет уже слишком далеко, но Цветимир не дал ему этого сделать, поднявшись следом за ним.

— Дай провожу тебя хоть… — попросил он, глядя на него тоскливо-тоскливо.

Родослав вздохнул.

— Пошли. Только Еньке ни слова о снах своих.

Они вышли и увидели Евстигнея, держащего за узду двух коней, с новеньким луком со стрелами в расписном колчане за спиной, и с каким-то мешком в руке.

— Ну привет, Родь, — завидев друга, улыбнулся ему Евстигней, а завидев Цветимира рядом, и ему тоже, — Братца провожаешь, Цвет, или с нами едешь?

— А что, можно? — мигом оживившись, вопросил юноша.

— Не можно, — даже не став придавать тому какого-то особого значения, отрезал Родослав.

— Ладно тебе уж. На вот, подарочек, — сказав это, Евстигней подкинул ему мешок, и Родослав поймал его, — Сейчас бы в лаптях драных воевать, не позорься, красавец.

Развязав мешок, Родослав достал новенькие, высокие, аж до колен, сапоги из тёмной воловьей кожи.

— Да куда мне, с дуба рухнул?..

— Бери, не ерепенься!

Сев на крыльце, он переобулся, а встав, ощутил их удобство, и поблагодарил друга, как тут заметил что-то странное у его лица. Подойдя к нему, он взял его за подбородок чтобы склонить к себе и рассмотреть, а после спросил:

— Это что у тебя?

— Отец златин… — под глазом у Евстигнея красовался большущий темнющий синяк, скулу рассекала глубокая ссадина, а нижняя губа была опухшая от удара, — Но лук всё равно мне сделал…

— Не про то я, — не отнимая руки от его лица, Родослав повернул его в бок. Из рыжих волос торчали два журавлиных пера.

— Да пролетали журавли, обронили прямо перед мною, я и подобрал, красивые же… Чего ты пристал-то?! Седлай комоня, для тебя следом за собой тащил! Меня отец златин ещё и под зад пнул, тоже поглядеть хочешь, показать?!

Евстигней был возмущён докрасна, Родослав хмур и задумчив, а Цветимир с нежностью наглаживал фырчащую конскую морду, приговаривая: «Какая хорошая лошадка». Лошадь, а вернее конь, и впрямь был хорош. Грива густая, длиннющая, черная как вороново крыло, шкура блестящая, мышцы упругие… Родослав аж залюбовался им.

— Этот мой или другой? — спросил он, глянув на второго, которого держал Евстигней, светлого, но всего в мелкое, где коричневое, а где рыжее пятнышко.

— Этот-этот. Как ты и просил, у тебя выносливый, у меня быстрый.

Взобравшись в седло, Родослав понял, что друг не обманул его, ведь конь даже и не подумал взбрыкнуть, несмотря на вес него самого и секиры у него за спиной.

— Хороший, — сказал он, похлопав коня по чёрной лоснящейся шее.

— Как назовёшь?

— Конём, — снова не ответил, а как отрезал Родослав с непоколебимым видом.

— Да назови ты его хоть Чернобуркою!.. — изумился Евстигней.

— Или Уголёчком… У нас кота звали Котом и что с ним стало? Убежал куда-то и потерялся, бедненький, — с жалостью глядя на коня, которому было суждено остаться безымянным, вторил Цветимир, но Родослав был непреклонен.

— Он умер. А козу ты назвал Пылинкой, с ней что-то другое стало, по-твоему?

Вскоре им стало не до разговоров. Мимо них кто проехал на коне, а кто прошёл на своих двоих, прошествовали мужики с села. У кого в руках топор, у кого коса, у кого серп или вилы — не одни Евстигней с Родославом решили пойти сражаться. Следом за ними шёл поп, читал молитву, крестил каждого уходящего. Приметив Родослава с Цветимиром, он стал злого-злого вида, и прервал свою молитву. Подошёл к братьям, а вместе с ним и мужики, что шли воевать, приостановились. Евстигней остался рядом с братьями недоумевать, чем они вновь не угодили старику.

— На битву с силой нечистой решил отправиться, Евстигней? Похвально. А ты, Родослав, неужели тоже? Сегодня ночью у вашего дома, говорят, бес был. Полазил по крыше, но ни тебя, ни Цветимира не тронул — ушёл и соседской корове голову до костей обглодал. Может, вы бесам душу продали, что они вас, язычников, не трогают? Или своих в вас видят?

— Я уже отвечал тебе, жрец, — Родослав смотрел на попа, не отводя взгляда, и тот, видно почуяв в нем силу, с которой ему не совладать, вместо него грозно посмотрел на Цветимира своими блеклыми глазами, так что тот, бедный, аж весь сжался и отвернулся.

— А ты что молчишь, юродивый?! Креста на мне боишься?!

Тут-то Родослав не стал больше терпеть. Дёрнул коня за узду, заставив встать на дыбы прямо перед попом, и тот, ужаснувшись звериной махины, размахивающей копытами, шатнулся в сторону, да не удержался и рухнул прямо наземь. Был он теперь не страшен в своей чёрной рясе, а жалок и весь в пыли. Усмирив коня, Родослав наклонился к нему, и он, решив, что для того, чтобы помочь подняться, протянул ему дрожащую сухую руку, но вместо того Родослав зарычал на него, скаля зубы, как волк клыки:

— Хочешь увидеть настоящего беса — тронь моего брата.

— Родь, не надо… — тихо всхлипнул Цветимир откуда-то, и Родослав быстро успокоился, будто только что чуть не затоптал старика. Он подозвал брата к себе и потрепал по волосам.

— Ну всё, иди домой. Кашу и за себя, и за меня доешь. Вернусь я, как выпадет снег, — на этом они и попрощались. Цветимир, всё оглядываясь на брата, пошёл домой, а Родослав, позвав за собой Евстигнея, отправился в путь, протолкнувшись сквозь столпившихся зевак. Евстигней же ненадолго задержался, всё же не выдержал и помог попу встать, но благословения его принимать не стал, а сразу же молча поехал следом за другом. А поп ещё долго стоял посреди опустевшей улицы и зло смотрел им вслед.

Глава 6

— Вот ведь погань языческая, даже стариков бьют! Не то что мы, честной, праведный люд, только жену, ежели уж больно разумничалась, да детей, ежели мешаются!

— Да ну… Может прав он?.. Знает уж много очень про то, что навью называет.

— Сдурел что ли, тоже нехристью заделался?!

— Д-да шучу я!.. Нас если бы никого рядом не было бы, он бы батюшку и вовсе сгубил!

— И сожрал бы. А что? Не знали, что такие, как он и братец его, в жертву своим божкам когда-то людей приносили?

— Да его этот братец…

Мужики, что шли позади, не ожидали, что Родослав вдруг остановит коня и развернётся к ним. Взгляд у него был стеклянный, а зрачки узкие от дневного света.

— Что мой братец? — поинтересовался он с таким видом, будто в то же время представлял себе, как славно бы было порвать им рты, разорвав щёки голыми руками аж до самых ушей. Впрочем, отчего «будто»?

— А ничего, — смелый от оружия за спиной, ответил мужик и улыбнулся гнилыми зубами, — Тупой он слишком, чтобы в жертву кого-то принести. И полудохлый. И…

— Продолжай.

Поняв, что то не просто словесная перепалка, а зреющая ссора, Евстигней на своем коне встал преградою меж другом и злоязыким.

— Он вместе с вами с нечистью воевать едет! Умолкни, утомил, паршивый! — воскликнул он, а сам обернулся на Родослава. Тот зрел сквозь него, точно его тут и не было.

— А ты чего за него впрягаешься-то так? Что тогда другу моему в спину глаз беса мёртвого кровавый швырнул, что сейчас! Ты его расцелуй давай ещё в обе щёки, что уж мелочиться-то?!

Евстигней весь побагровел. Теперь и ему самому был нужен кто-то, кто отвадил бы от драки. В тот самый момент, когда он уже думал спуститься с коня, Родослав вдруг погнал своего прочь, да так внезапно и так быстро, что только щёлкнула уздечка, взвилось вверх облако пыли из-под копыт, и чёрная блестящая шкура была далеко-далеко отсюда. Не раздумывая, Евстигней помчался за ним, позабыв о скверных мужиках.

— Да стой ты! Через поля же ехать условились! — нагнав Родослава, крикнул он, но тот, похоже, не захотел услышать его.

Приостановил коня Родослав только тогда, когда они с Евстигнеем оказались у леса. Вдвоём, безо всей той вооруженной ватаги — безо всех тех, кто считал Родослава чуть ли не за дьявола во плоти.