За реку Смородину

Шуршала листва, впереди, за деревьями, шумела речушка, конь, недовольный неожиданным срывом с места, фырчал и дул ноздри…

— Ну прости-прости, — с несвойственной себе нежностью, Родослав пригладил тёмную гриву.

Вскоре рядом появился Евстигней и с укоризной посмотрел на него, как на расшалившееся дитя. Родослав знал этот его взгляд и его всегда корёжило от него, как чёрта от святой воды. Вот и сейчас его передёрнуло, и аж всего повело, будто не на друга глянул, а съел чего кислого.

— Родь, я, конечно, всё понимаю… — начал было Евстигней, но Родослав отвернулся от него и поехал дальше, — Мне самому гадко с ними бок о бок идти, но таким путём мы в лучшем случае к следующей ночи лишь прибудем! Да стой ты! Ты меня слышишь? — всё пытался вразумить он друга, — Родь, ну Родя… Вон, река впереди, давай, разворачиваемся…

Когда они подъехали к реке и остановились у берега, Родослав задумался о чем-то, а после взял и пустился на коне прямо через воду.

— Родька, сука!

Река не была широка и глубока не особо, но бурная, дном неровная, и конь бедный пошёл, как пьяный мужик по сугробам. Евстигней посмотрел на то, как Родослав дошёл до середины реки, понял, что делать больше нечего, в мыслях у себя обозвал его всеми обидными словами, что только знал, и отправился за ним.

Когда они перешли, то устроились на берегу, чтобы дать коням передохнуть и самим подсохнуть, ибо как ноги не поджимай, а всё равно намокли. Евстигней был недоволен, даже зол, пускай и не вусмерть.

— Не к ночи прибудем, к утру следующему за следующим… — бурчал он себе под нос, пока Родослав спокойно сидел и подъедал одну за другой ягоды, что успел сходить нарвать неподалеку. Он молча протянул ему парочку, и тот, также молча, но пред тем вздохнув с безмерной тяжестью, взял и съел.

— Сладкие…

— Ага.

— Медовые прям.

— Ага.

— Вообще не ягоды словно, а гузна пчелиные, фу, ты как их ешь?!

— Нравятся.

— Девкам сладкое нравится, а ты мужик.

— Ну иди земли поешь, она-то горька.

— Не пойду!

— Вот и не выё… — договорить Родослав не успел, ибо увидал, как Евстигней склонился к реке, чтобы черпнуть и отпить водицы и тут же резко схватил рыжего сзади за ворот. Тот аж завалился на спину, рассыпав ягоды какие по берегу, какие в воду.

— Да что с тобой такое?! — выпучив свои карие глаза, вскрикнул Евстигней, но Родослав указал в сторону, туда, где выше по реке виднелась мёртвая оленья туша с вымытыми наружу внутренностями.

Внутри всё скрутилось, в носу ощутился смрад стервы, и Евстигней побледнел. Не став подниматься, он поблагодарил друга, прикрыл глаза, и так они просидели ещё около часу. Родослав не только дал себе успокоиться, но и Евстигнею немного вздремнуть — жалко его, тихо зовущего во сне мертвую жену, будить было…

Эту и следующую ночь они встретили в пути, чтобы уж совсем не отстать и, будучи спящими, не быть удобною добычею для зверя или кого похуже. Всё случилось, как Евстигней и опасался — они прибыли к месту сбора дружины аж утром послезавтрашнего дня, когда солнце только-только засобиралось показаться из-за сумрачного горизонта.

Они были удивлены тому, что не встретили по приезде ни одного знакомого лица вокруг, а позже услыхали из чужих разговоров, что всех растерзали в поле какие-то жуткие девы. Родослав сразу назвал их полуденицами, и тогда Евстигней понял, отчего он не возвратился назад, даже когда утихомирил свой гнев. Вот только почему он не предупредил мужиков об опасности, решил не спрашивать. Родослав сам бы никогда не убил и всегда бы спас, будь он рядом — вот он и сделал так, чтобы не быть рядом.

— Хороша секира, откуда такая? — спросил у Родослава мужик, выше него на целую голову, бородатый, облачённый в кольчугу и с двуручным мечом за поясом. Одного только взгляда хватало, чтоб понять, что это — настоящий воин, а не пришедший с какого-то селишка, как Родослав с Евстигнеем. Родослав даже не сразу ответил ему, от его вида на короткий миг потеряв уверенность в том, что сечь нечисть он сможет так же, как пахал в поле, да дрова колол, пока не случилась Велесова ночь.

— От отца моего. А у него от его отца, — наконец угрюмо отозвался он и вернулся к тому, чем занимался: сидел и натачивал лезвие.

— Руну вижу на рукояти… Добрая руна, но что ж кривенькая-то такая? — Родослав уже было приготовился к очередной стычке, но подняв взгляд, поразился тому, что воин улыбнулся. Не зло и даже не ехидно. Просто взял и улыбнулся так, что от глаз змейками побежали морщинки. Он достал свой меч из ножен, сел рядом с ним и показал, тоже исписанный рунами. Но ещё больше Родослав поразился, углядев на его груди, висевший на кожаном шнуре, перунов знак.

— Какого бога почитаешь?

— Рода, — не задумываясь, ответил Родослав.

— Надо же! В основном все Перуна славят, Сварога, да Даждьбога. Удивил! А звать тебя как? Меня Ратибором.

— Родославом.

— Ну вот и знакомы мы теперь, Родослав! — Ратибор хлопнул его по плечу, вновь улыбнулся и поднялся, — Вставай, пошли к друзьям, да братцам моим. Они тут неподалеку устроились, байки травят, оружием хвалятся и мясо жарят. А остальные пускай кресты целуют и молятся.

Родослав заоглядывался по сторонам в поисках Евстигнея, нашёл его, как раз заканчивающим креститься, и когда тот подошёл к нему, что-то внутри Родослава стало больно скрестись и царапаться. Друг он его с самого детства, и одной с ним женщиной вскормлен, но ещё никогда Родослав не встречал подобных себе…

— Пойдем вещи разложим, Родь, подустал я с луком таскаться, пока не напало никого…

— Занят я, сам разложи, потом приду, — резко, холодно, как сталь о сталь, сказал Родослав, встал и пошёл с Ратибором, а Евстигней слова вымолвить не смог, так и остался стоять и глядеть ему вслед, как брошенный пёс.

Был уже вечер, темнело, а Родослав сидел у костра в кругу ратиборовых друзей. Был один, что рассказывал истории про варягов и их богов, мол бывал у них за буйным морем. Ратибор отчего-то поддерживал беседу неохотно — видно, божества северян не интересовали его, а только свои, вот и сидел, меч начищал. А Родослав слушал.

— Перуна они Тором величают, а Морену Хелью! Вот такие дела. А руна, что на секире у тебя, — вдруг обратился он к Родославу, — Райдо у них, «путь» то бишь. А Род наш по их знаешь как?

Родослав, заворожённый его речами, едва успел качнуть головой, собираясь вопросить как же Род у северян зовётся, как тут к ним подошёл Евстигней.

— Óдин, — он говорил как-то странно и шатко стоял, как будто пьяный, — А еще Высокий. А еще Одноглазый… А ещё…

— Откуда знания такие, рыжий? — спросил один из воинов, и Родослав тут же весь напрягся от того, каким он это сделал тоном.

— В роду варяги были у меня! — фыркнул Евстигней, тряхнул головой, икнул и тихо ругнулся от того, что его качнуло в сторону, — Помнишь, Родька? Что прадед из норвежцев у меня, Ньяль звали, про альвов их болтать любил всякое на ломанном нашем…

Мужики смотрели на Евстигнея с пренебрежением, молчали, а Ратибор глянул на Родослава и нахмурил свои брови, тронутые сединой.

— А ты чего, Рода славящий, с христианинами якшаешься?

Родослав молчал, будто слова были рыбьими костями и стояли у него поперёк горла так, что не сглотнуть и хлебом не заесть, и ни водой, ни брагой не запить.

— Друг я его и брат молочный, а вы черти все, вот вы кто! Сидите языками чешете, как бабки старые о том, кто распутница, а кто обмудок просто! А ну драться давайте!

Родослав тут же подскочил на ноги, но воин, что рассказывал о варягах, оказался быстрее, и уже схватил Евстигнея за грудки. Всего за какой-то миг до того, как он бы свернул ему челюсть набок, Родослав перехватил его кулак, с силой сжал и остановил.

— Не надо, мужики, отдыхайте сидите, сам отволоку его и дурь выбью, — с этими словами он взял Евстигнея за шиворот и потащил прочь, а тот поволокся за ним следом, затолкался, зашипел не то обиженно, не то полупридушенно от того, как ворот рубахи натянулся под самый кадык.

— Правильно, Родь, правильно! С младенчества вместе, я за тобой хвостом вечно!.. Да пошло оно всё! Можешь убить меня вообще, чего терять-то, верно?!

Дотащив его до своей палатки, Родослав уложил его отдыхать, но грубо, с пинка, а после дал напиться воды, достав бурдюк с ней. Евстигней пил, морщился, вода стекала у него по подбородку, но Родослав не отпустил его, пока не убедился, что выпил достаточно.

— Получше?

— Получше… — вздохнул и отозвался Евстигней, приоткрыв один глаз, а второй, под которым красовался синяк от кулака златиного отца, прикрыв.

— Ты как напиться-то умудрился? С собой что ли взял?

— Взял…

— Чего именно?

— Вина…

Не зная, что сказать, Родослав замолк. На душе у него было скверно, а в палатке тесно и пахло перегаром. Но оставлять Евстигнея одного нельзя было — Родослав был уверен, что ночью мужики пойдут искать его спящего, чтобы отомстить ножом под бок.

Немного посидев в тишине и подумав, Родослав догадался, отчего ему было скверно — от того, что оставил единственного друга, убитого горем, одного. Ради него ведь отправился воевать, знал, что на глупости тот падок, а уж тем более теперь, когда от сердца кусок оторван… Людей одной с ним веры мало, но они есть, а друг такой у него один. Для тех мужиков он просто тот, кто почитает Рода и других их богов, а для Евстигнея он Родька — вечно хмурый, нелепо щурящийся, когда что-то не может разглядеть, ниже него на целых полголовы, и как-то раз в детстве поджёгший себе пятку, когда они скакали летом через огонь. Даже для родного брата он был совсем другим, так что таким он не был и не будет больше ни для кого, кроме Евстигнея, который и для него Енька.

— Как дурак поступил, Ень, прости меня. С тобой быть мне надо было, потренировались бы хоть пред тем, как нечисть явится… — эти слова дались ему куда легче, чем он думал, и скверны внутри стало как-то поменьше просто от того, что произнёс их вслух, а не пережёвывал у себя в мыслях по второму кругу в кашу, даже не безвкусную, а горчащую.

— Да не, это я как дурак… Ты же впервые встретил кого-то, кто верит с тобой в одних богов. А я… Знаешь, я так Златушку даже не ревновал, когда она к подружкам бегала, — Евстигней приподнялся на локтях, сел и виновато посмотрел на Родослава, но глазами всё равно дурноватыми и с румяными от вина щеками, — А хочешь, кстати, ещё кое-что узнать?

— Хочу.

— Она… Жена моя… Златонька, Златушка… Умерла когда, на сносях оказывается была. С самой свадьбы никак, уже и не ждали мы, а тут махонький такой животик, не было под платьем видно. Не успела она рассказать мне, а я увидел, рана-то была рваная, глубокая. И там во всём этом мясе, крови, маленькие, на человечков ещё даже не похожи, на червячков каких-то страшненьких… Сынки наши с ней, или доченьки, или один сынок, а вторая доченька, бог знает. Матерью она могла быть, а я отцом, представляешь? Бегали бы через пару лет такие, либо светленькие, как она, либо рыжие, как я, и кричали бы: «Батя, батя»! А я им такой: «Это я, я батя!». Вот славно бы было, а?

— Славно… Жаль мне, очень жаль, — не сказал, прошелестел потухшим пламенем Родослав, невольно вспомнив цветимиров сон и опустив взор вниз. Евстигней, будто горе было не его, а чьё-то чужое, сидел и улыбался, а, заметив, как друг поник от его речей, пододвинулся к нему для того, чтобы пихнуть в плечо, и продолжить, ехидненько и беззаботно усмехнувшись, как отрок дурака валяющий:

— А знаешь, что я своим детям про тебя рассказал бы?

— Что же?

— Что ты вот этот гриб противный, коричневый и мохнатый, который на берёзах растёт, только оживший.

— Вот те раз… — меньше всего на свете ожидая, что Евстигней выдаст что-то такое, Родослав в изумлении моргнул быстро пару раз один за другим, будто пытался сморгнуть дурацкий сон. Рыжий загоготал, да так глупо, что Родослав позабавился не столько со сравнения себя с грибом, сколько с его смеха. Только вот сам смеяться он, как нормальные люди, не мог, а лишь выдыхать воздух из носа чуть громче обычного.

Давно они вот так не сидели друг с другом и не смеялись. Будто никакие чудища не могут явиться с минуты на минуту, а главная забота в жизни — это, как раньше, собрать побольше урожая и нарубить побольше дров.

— Попросить хочу тебя, Родь, — отсмеявшись, первым заговорил Евстигней.

— О чем?

— Ты иглы или шила не брал с собой случаем?

— Брал, мало ли что порвётся.

Евстигней достал из мешочка у себя на поясе что-то маленькое и блестящее — серьгу с янтарьком в ней. Не поняв, что он хотел от него, Родослав недоуменно глянул на него, и Евстигней объяснил:

— Златонькины были. Любила она их, всё говорила, что глаза у меня как янтари эти. Вот хочу на память себе одну. А вторая, в виде луны, полумесяца, у нее осталась… — он передал её Родославу, и тот принялся разглядывать. Красивая была серьга, в виде лучистого солнца, а в камешке словно заточены были все звёзды с ночного неба, так переливался он и сверкал.

— Уверен ты?

— Уверен.

— Значит, ягоды сладкие есть по-бабски, а серьгу носить не по-бабски? — не смог удержаться от колкости Родослав, однако, полез искать шило по сумам, что оставил лежать в дальнем углу палатки.

— Да вкусные были ягоды, зря я выё... Ай! — пока Евстигней говорил, Родослав успел проколоть ему ухо. Стёр ему кровь с мочки, да отодвинулся назад, поглядеть, как ему с серьгой. Красиво было. Он хотел смолчать, но Евстигней не позволил, сам спросил.

— Уродливо.

— Господи. Девкам ты такие же «приятности» говоришь? — оскорбился тот, хоть и за все годы их дружбы уже знал, что услышать «урод» от язычника как от православного самую лучшую на свете похвалу.

— Такие же, — честно ответил Родослав.

— Вот поэтому ты и не женат до сих пор. У тебя вообще была хоть? Не рассказывал ты никогда…

— Была.

— Так чего не рассказывал?! — Евстигней аж подался вперед, грозясь завалиться на него, но Родослав помог упасть ему в противоположном направлении, так чтобы, если что, то заснуть поскорее и на мягком.

— А нечего рассказывать. Был проездом в селе нашем торговец с дочерью молодой. Ночь поздняя была, на наш с Цветимиром дом первым наткнулись, потому что на краю самом, и попросились на ночлег. Подумал - люди добрые, ну и пустил. Не спалось мне, вышел во двор воздухом подышать, а там и торговца дочка тоже сидит. Разговорились мы, разнежилась она, ну и пошли в сарай… А на рассвете, как темень отступила, увидала она символ Рода у меня на груди, закричала, ко Христу взывая, заплакала и побежала, юбки на ходу натягивая все набекрень. Больше я с отцом её и не видел.

Евстигней был уже полусонный и сил засмеяться у него не было, а только на одинокое «хе-хе».

— Нечисть когда всю пересечём, домой вернёмся, буду я тебе жёнушку искать, а то пропадешь ты без меня. Всю Русь перепугаешь, а до варяжек не доплывёшь.

— Да не надо мне никакой жёнушки… — сказал Родослав, но Евстигней уже спал, лежа на спине. Родослав аккуратно повернул его на бок, на случай, если будет тошнить от выпитого, а сам вышел наружу.

Не спалось ему и этой ночью, и потому он решил сводить коня к реке попить. Набросил на плечи меховую накидку, взял с собой секиру и пошёл с конем к воде.

Пока конь хлебал, Родослав глядел вдаль, рассматривая звёзды и ночное светило, изъеденное таинственными рытвинами, как лист гусеницами. Конь утолил жажду, и Родослав засобирался обратно, как тут наземь, откуда-то сверху, что-то плюхнулось. Конь испугался, заржал, но Родослав успокоил его и склонился к земле, не выпуская узды из руки, чтобы разглядеть, что это такое упало, а когда разглядел, то по спине его пробежался холод.

Это был чёрный ворон, скрюченный, окровавленный, с червями, полезшими из клюва и глаз. Подняв голову кверху, Родослав увидел, что из-за леса, у которого разбилось войско, вылетела целая стая воронья. Какая птица кричала и летела дальше, какая падала вниз и корчилась… А в лесу показались огни сотен не человеческих и не звериных глаз.