- -
- 100%
- +
— В магазине.
— Я понял, что в магазине. Но оно же...
— Олли, — перебил Освальд. — Я работаю. Я не нищий. Просто обычно мне лень готовить. Сегодня не лень.
Оливер посмотрел на него.
— Ты какой-то странный сегодня.
— Я? Нормальный.
— Нет, ты улыбаешься, но по-другому.
Освальд моргнул.
— Как?
— Не знаю. Как будто ты... ну, не здесь. Как будто думаешь о чем-то.
Освальд отложил вилку.
— Вообще-то, — сказал он, — я сегодня вечером уйду ненадолго.
Оливер замер.
— Куда?
— В поле.
— В какое поле?
— За городом есть одно место. Я там сейчас... ну, исследования провожу.
— Исследования?
— Я же биолог теперь, забыл? Временно. Надо понаблюдать кое-что.
Оливер смотрел на него с растущим подозрением.
— Кого?
— Что?
— Наблюдать за кем?
Освальд замялся.
— Ну... за животными.
— За какими?
— Разными.
— Например?
— Олли, это скучно.
— А мне интересно.
Освальд вздохнул.
— Ну, например, за енотами.
Оливер моргнул.
— За енотами?
— Да.
— Ты идешь в поле ночью смотреть на енотов?
— Они ночные животные.
— И что ты хочешь узнать? Как они мусор роют?
Освальд открыл рот. Закрыл.
— Там... ну, миграция. Я изучаю их маршруты.
— Миграция енотов.
— Да.
— Еноты мигрируют?
— Ну... некоторые.
Оливер смотрел на него.
Освальд смотрел в тарелку.
И вдруг Оливер засмеялся.
Громко. Заливисто. В голос.
— Ты... ты серьезно? — выдавил он сквозь смех. — ЕНОТЫ? Ты пойдешь в поле ночью смотреть на ЕНОТОВ?
— Они интересные животные, — пробормотал Освальд в тарелку.
— Ты придумал это на ходу?
— Нет!
— Правда?
— Ну... может, немного.
Оливер смеялся так, что чуть не упал со стула.
Освальд смотрел на него и не знал, смеяться ему или обижаться.
— Олли, прекрати.
— Не могу! — Оливер вытирал слезы. — Ты... ты мой папа- биолог, который сейчас изучает енотов! Ночью! В поле! Это же...
— Я биолог, — напомнил Освальд.
— Который изучает ЕНОТОВ!
— Олли!
— Ладно, ладно, — Оливер отдышался. — Иди, изучай своих енотов. Только не принеси блох.
— Еноты не переносят блох.
— Откуда ты знаешь? Ты же их только изучать собрался.
Освальд вздохнул.
Он посмотрел на часы. Встал из-за стола.
— Ладно, мне пора. Если выйду поздно — ничего не увижу.
— Ага, еноты спят, — хихикнул Оливер.
— Олли.
— Молчу-молчу.
Освальд снял фартук, накинул куртку. Подошел к двери.
— Ты посуду помоешь? — спросил он.
— Ага.
— Честно?
— Ну, не знаю. Может, утром.
— Олли.
— Ладно, помою. Иди уже к своим енотам.
Освальд улыбнулся — теперь уже нормально, тепло.
— Спокойной ночи.
— Ага.
Дверь закрылась.
Оливер посидел за столом еще минуту, доедая последний кусок мяса.
— Еноты, — повторил он вслух и снова фыркнул. — Ну отец дает.
Он встал, собрал тарелки, поставил в раковину. Включил воду. Намылил губку.
Потом вспомнил, что хотел посмотреть телевизор, и решил, что посуда подождет.
Он прошел в гостиную, плюхнулся на диван, нашел пульт.
Телевизор зажужжал, загорелся.
Оливер переключал каналы, не особо вникая.
Потом вспомнил.
— Сумка, — сказал он вслух.
На журнальном столике стояла сумка отца. Та самая, с которой он ходил на «исследования». Темно-зеленая, потертая.
Оливер вскочил, подбежал к двери, распахнул ее.
— ПАП! — крикнул он в темноту. — ТЫ СУМКУ ЗАБЫЛ!
Тишина.
Только ветер шуршал листьями. Только фонарь мигал у соседей.
— ПАП!
Никого.
Оливер постоял на крыльце, вглядываясь в темноту.
Улица была пуста.
— Странно, — пробормотал он. — Быстро ушел.
Он зашел обратно, закрыл дверь.
Посмотрел на сумку.
— Ну и ладно, — пожал плечами. — Сам виноват.
Он вернулся на диван, уткнулся в телевизор.
На экране шла какая-то старая комедия. Оливер смотрел, но не видел.
В голове крутилось: ено-о-оты. Исследователь блин.
Он улыбнулся и поджал ноги.
Телевизор бормотал.
За окном шумел ветер.
Оливер и не заметил, как провалился в сон прямо на диване.
А в поле за городом, в темноте, под луной, шоколадная собака с желтыми глазами бежала через высокую траву.
Свободная.
Счастливая.
И совсем-совсем не изучающая енотов.
Луна висела над горизонтом огромная, желтая, почти круглая.
Собака бежала через высокую траву.
Шерсть развевалась на ветру, лапы пружинили от земли, и мир вокруг пах так, как человеку никогда не понюхать. Мокрой землей. Норами мышей. Зайцем, который пробежал тут час назад. Дымом от костра где-то далеко.
Освальд любил это.
Здесь он не был биологом. Не был отцом. Не был тем дураком в красной рубашке, который вечно всё портит.
Здесь он был просто собакой.
Он бежал.
По полю, через лесополосу, обратно в поле. Круг за кругом. Просто чтобы чувствовать, как работает тело, как дышат легкие, как ветер свистит в ушах.
Иногда он останавливался. Прислушивался. Нюхал воздух.
Сова ухнула где-то слева. Мышь пискнула в траве — тонко, испуганно. Освальд фыркнул и побежал дальше.
Мышей он не ловил.
Во-первых, он вообще-то врач, как-то несолидно. Во-вторых, сырые мыши — это не гигиенично. В-третьих, он просто не хотел.
Ему нравилось бежать.
Нравилось, как луна освещает поле.
Нравилось, что в такие минуты он ни о чем не думает.
Оливер лежал на диване и смотрел телевизор.
Комедия была старая и дурацкая — какие-то дядьки бегали и падали в бассейн. Оливер смеялся, хотя шутки были глупые.
На журнальном столике стояла пустая тарелка из-под мяса — он так и не помыл посуду, забил.
Телевизор бормотал.
Оливер зевнул.
Потом вспомнил.
Компьютер.
Он сел.
У отца был компьютер. Мощный. Освальд говорил, что он «для работы», но Оливер видел, какие там игры. Красивые. Дорогие. Те, про которые в школе рассказывали, но никто не мог поиграть, потому что компы у всех слабые.
Оливер встал.
Подошел к двери в кабинет.
Остановился.
Нельзя. Папа не разрешал.
Но папы нет.
До утра.
Оливер постоял еще секунду.
Потом открыл дверь.
Кабинет был маленький. Стол, стул, компьютер. На полках какие-то книги по медицине, которые Освальд никогда не читал. На подоконнике — кактус, который Освальд поливал раз в месяц, и кактус как-то выживал.
Оливер нажал на кнопку.
Компьютер зажужжал, засветился, загрузился.
На рабочем столе были иконки. Много иконок.
Steam. Epic Games. Еще какие-то лаунчеры.
Оливер кликнул.
И пропал.
Собака лежала на пригорке и смотрела на луну.
Шерсть была мокрая от росы, но тепло — он набегался, разогрелся. Сердце билось ровно, спокойно.
Он думал об Оливере.
О том, как тот смеялся за ужином. Как назвал его «исследователем енотов». Как сказал «спокойной ночи».
Он смеялся. По-настоящему.
Он не злился.
Может, всё налаживается?
Собака зевнула и положила голову на лапы.
Можно было поспать тут, под луной. Но надо возвращаться. До утра.
Он встал, отряхнулся и побежал обратно.
— Ух-ты, — сказал Оливер в полной тишине.
На экране была такая графика, что у него глаза разбегались. Тени, отражения, детали — всё как в кино. Он гонял персонажа по полю, прыгал, стрелял, и игра даже не тормозила.
—ух-ты.., — повторил он.
Он просидел в этой игре часа два. Потом открыл другую. Потом третью.
У отца было всё.
Все игры, о которых говорили в школе. Все новинки. Все дорогие штуки, которые Оливер даже не просил, потому что знал — дорого.
А у отца они просто были. Лежали в библиотеке.
Оливер кликал, запускал, пробовал.
В какой-то момент он залез в корзину и увидел там чеки. Цифры были такие, что у него челюсть отвисла.
— Сколько он потратил? — прошептал Оливер. — На игры?
Он сидел, смотрел на цифры, и внутри что-то шевелилось.
Он покупал это для себя?
Или...
Нет, бред. Для меня он даже не знает, что я люблю.
Но откуда тогда столько игр?
Оливер помотал головой и вернулся к геймплею.
Собака бежала по лесу.
Не быстро, трусцой. В темноте было хорошо — глаза видели отлично, нос ловил каждый запах. Где-то справа спали птицы. Слева прошла лиса, оставив густой, терпкий след.
Освальд остановился у ручья.
Попил воды.
Посмотрел на свое отражение.
Собака с желтыми глазами смотрела на него из воды.
Я устал, — подумал он. — Но домой пока не хочется.
Там Олли спит.
А здесь... здесь я просто я.
Он посидел у ручья, слушая ночь.
Потом встал и побежал дальше.
Оливер вышел из кабинета на ватных ногах.
Глаза слипались, но внутри всё горело от впечатлений. Он столько всего попробовал! Столько всего увидел!
Телевизор в гостиной всё еще работал — старая комедия давно кончилась, теперь шла какая-то передача про рыбалку.
Оливер плюхнулся на диван.
— Ща посплю, — пробормотал он. — Минуточку.
Он закрыл глаза.
Телевизор бормотал про снасти и наживку.
Оливер провалился в сон за три секунды.
Небо на востоке начало светлеть.
Собака стояла на краю поля и смотрела на приближающийся рассвет.
Он устал. Лапы гудели, язык вывалился, шерсть была вся в репьях и грязи.
Но хорошо.
Так хорошо, как не бывает в человеческой шкуре.
Он постоял еще немного, впитывая последние минуты ночи.
Потом развернулся и побежал домой.
Пора превращаться обратно. Залезать в окно. Мыться. Переодеваться. И делать вид, что он просто рано встал и уже готовит завтрак.
Оливеру в школу.
А Оливер...
Оливер спит на диване, наверное. Смотрел телик и уснул.
Освальд улыбнулся по-собачьи — высунул язык.
Хороший мальчик.
Мой мальчик.
Он побежал быстрее.
Впереди метнулся енот. Освальд прибавил скорость, не думая — просто так быстрее. Енот свернул к дороге, Освальд за ним. Кусты кончились, под лапами оказался асфальт.
Свет фар. Гудок.
Он не успел…
Глава 7
Необычный взрослый
Оливер проснулся оттого, что затекло плечо. Он лежал в странной позе — свернувшись калачиком на самом краю кровати, вцепившись в подушку так, будто она могла защитить от всего, что таилось в темноте. За окном светлело, но солнца не было. Облака висели низкие, тяжёлые, готовые пролиться холодным октябрьским дождем.
Он прислушался. Тишина. Ни шагов внизу, ни звяканья посуды, ни голоса, который за последний месяц почти привычно бубнил: «Олли, завтрак готов».
Освальд не вернулся.
Оливер сел на кровати. В груди образовалась холодная, вязкая пустота. Не страх. Не обида. Что-то хуже — привычность. Ну вот, снова. Бабушка в коме, отец исчез. Остался один, как всегда. Он медленно, механически натянул джинсы, вчерашнюю футболку, сунул ноги в тапочки.
Он вышел в коридор. Дверь в комнату Освальда была распахнута настежь — пустая, неубранная постель, скомканное одеяло на полу. В доме пахло сыростью и чем-то еще — металлическим, сладковатым, тревожным. Оливер сжал челюсти и начал спускаться вниз на кухню.
Он увидел его сразу.
Освальд сидел за кухонным столом, ссутулившись, уронив голову на сложенные руки. Его пальцы были сжаты в кулаки, костяшки побелели. На столе перед ним стояла нетронутая кружка с чем-то темным — чай, остывший уже много часов назад. И тишина.
Оливер замер на нижней ступеньке.
— Эй... — его голос сорвался, вышел сиплым, почти чужим. Он не знал, как назвать этого человека. Все месяцы — «ты», неловкое, обтекаемое, без имени. Но сейчас даже это застряло в горле.
Освальд дернулся. Медленно, с усилием поднял голову.
И Оливер увидел.
Это было хуже, чем он представлял.
Губа — рассечена, запекшаяся корка темной крови тянулась от уголка рта к подбородку. Под левым глазом расплывался лилово-багровый синяк, веко припухло, почти заплыло. Волосы — обычно мягкие, кудрявые, чуть взлохмаченные — сейчас висели грязными, спутанными патлами, в них застряли сухие травинки и комочки земли. На скуле — длинная, рваная царапина, свежая, еще влажная. И лицо... лицо было серым, изможденным, с темными кругами, провалившимися глазами. Он будто постарел на десять лет за одну ночь.
Но самое страшное — его взгляд. Не желтый, не дикий. А пустой, потухший, устремленный куда-то сквозь Оливера, сквозь стены, в ту черноту, откуда он только что вернулся.
Оливер почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Не жалость. Нет. Страх. Животный страх, от которого холодеют пальцы и немеют губы.
— Ты... — выдохнул он, не в силах отвести взгляд от этого разбитого, чужого лица. — Ты где был?
Освальд моргнул, будто выныривая из глубокого омута. Его губы шевельнулись — он поморщился от боли, потрогал рассеченную губу пальцем, посмотрел на кровь, выступившую снова. Потом перевел взгляд на Оливера, и в его глазах мелькнуло что-то живое — узнавание, вина, отчаяние.
— Я же говорил... — голос был хриплым, простуженным, едва слышным. — На исследования. В поле.
Он попытался улыбнуться — своей обычной, натянутой улыбкой, которой прикрывал всё: страх, боль, неловкость. Но улыбка вышла кривой, губа снова разошлась, и тонкая струйка алого потекла по подбородку. Он вытер ее тыльной стороной ладони, размазав по щеке.
Оливер смотрел на эту кровь, на эту жалкую попытку сделать вид, что всё нормально, и внутри него что-то взорвалось. Страх трансформировался в ярость — единственное оружие, которое он знал.
— В поле? — его голос зазвенел, срываясь на фальцет. — Тебя что, еноты там побили?!
Освальд замер. Его разбитое лицо на миг исказилось. Это был тихий, надрывный, болезненный кашель-смех, вырывающийся из груди вместе с хрипами. Он затрясся, схватился за ребра (они, кажется, тоже болели), и из его глаз брызнули слезы — то ли от смеха, то ли от боли, то ли от бесконечной, всепоглощающей усталости.
— Еноты... — выдохнул он, давясь смехом и кровью. — Боже, Олли... если бы это были просто еноты...
Он уронил голову на руки и продолжил смеяться — беззвучно, сотрясаясь всем телом. Его плечи ходили ходуном.
Оливер смотрел на это и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Это было неправильно. Всё неправильно. Освальд должен был отшучиваться, неловко улыбаться, переводить тему. Он не должен был смеяться над собой с разбитым ртом и синяком во всю скулу. Он не должен был выглядеть так, будто его переехали, а потом заставили ползти домой сквозь лес. Он не должен был...
— Ты чего смеешься?! — закричал Оливер. Его голос сорвался, стал тонким. — Ты весь в крови! У тебя лицо разбито! Ты... ты...
Слова кончились. Он стоял посреди кухни, сжимая кулаки, и чувствовал, как предательски защипало в носу. Он не будет плакать. Не будет. Он не маленький. Ему плевать. На Освальда, на его ночные похождения, на его дурацкие синяки и на этот противный смех! Но, а что же было на самом деле?.. А если Освальду было очень страшно или больно? Нет. Всё равно на него, почти всё равно.
— Всё хорошо, — прохрипел Освальд, поднимая голову. Его лицо было мокрым дождя, который, видимо, застал его ночью. Но он снова пытался улыбаться — уже не натянуто, а с какой-то отчаянной, безнадежной лаской. — Правда, Олли. Всё хорошо. Я просто... неудачно упал. В овраг. Темно было, скользко. Ничего страшного.
— Ничего страшного? — Оливер отступил на шаг. — У тебя пол-лица в фингалах! Ты ходишь, как зомби! Что с тобой такое?!
Освальд сжал челюсти. В его глазах мелькнула тень — предупреждение.
— Олли, не сейчас. Пожалуйста. Я устал. Я... мне нужно отлежаться. Вечером всё объясню. Обещаю.
— Врешь, — прошипел Оливер. — Ты всегда врешь.
Он отвернулся. Смотреть на это разбитое, виноватое лицо больше не было сил. В груди клокотало что-то темное, горячее — смесь страха, злости и еще одного, самого страшного чувства, которое он отказывался признавать. Жалости. Он жалел этого чужого, неловкого человека, который притащился на рассвете избитый и грязный, и настолько изнеможённый, что даже не в состоянии принять душ.
— Я гулять, — бросил Оливер, хватая с вешалки свою красную безрукавку.
— Олли, сейчас дождь будет... — Освальд попытался встать, но резко побледнел и схватился за стол. Видимо, ходьба тоже давалась ему с трудом.
— А мне плевать! — крикнул Оливер уже от двери. — Сиди тут со своими енотами! Может, они тебя еще раз побить придут!
Он резко открыл дверь, выскочил на крыльцо и побежал. Не по дорожке к калитке, а сразу через газон, обогнув гараж, туда, к забору, чтобы сократить путь. Холодный ветер ударил в лицо, первые капли дождя упали на щеки, холодно и мокро, но не страшно.
Он бежал, пока хватало дыхания. Пока не оказался под навесом дешёвого кафе, где кроме молодого бариста никого не было. Тогда сев за самый непримечательный столик, он начал плакать.
Он плакал не от жалости. Он плакал от страха. Потому что врал сам себе. Потому что ему было не всё равно. Потому что этот странный, неуклюжий человек с разбитой губой и виноватыми глазами — его папа, и он, кажется, втянут во что-то страшное и ему от этого больно физически.
А еще потому, что глубоко внутри, там, где даже себе страшно признаться, Оливер уже знал правду. Ту самую, которую Освальд так отчаянно скрывал, прикрываясь дурацкими улыбками и неуместными шутками.
Он просто не хотел ее принимать. Пока не хотел.
Оливер сидел на своём столике уже который час, до костей продрогший, но не желавший признавать поражение. Он пялился в ту сторону кустов, откуда в прошлый раз появилась она. Темная собака с желтыми глазами. Сегодня она ему была нужна как никогда. Как доказательство. Как опора в мире, где единственный взрослый рядом оказался грязным, избитым лжецом.
Но собаки не было. Кусты оставались неподвижными. Только ветер шелестел пожухлой листвой. Внутри у Оливера все больше сжималось в холодный, злой комок. Его бросили все. Сначала бабушка (хоть и не по своей воле), теперь этот... Освальд, оказавшийся никчемным, а теперь и собака, его единственный союзник в этом абсурде.
Сумерки сгущались, окрашивая небо в сиреневый цвет. Становилось по-настоящему страшно возвращаться в тот пустой, пахнущий болью дом. Но идти было некуда.
И тут, на дальнем конце аллеи, ведущей от их улицы, он увидел фигуру.
Это был Освальд. Он шел медленно, заметно прихрамывая, в той же грязной, помятой куртке. Но он был чист — видно, что умывался, даже попытался причесать влажные волосы. Разбитая губа и синяк под глазом теперь выглядели еще контрастнее на бледном, вымытом лице. Он выглядел... жалко. Не страшно, а именно жалко. И он явно искал Оливера. Его взгляд скользил по пустым скамейкам, по тропинкам.
Оливер замер. Вся ярость, весь стыд и разочарование дня вспыхнули в нем с новой силой. Он не хотел его видеть. Не хотел слышать этих жалких оправданий, смотреть на эти синяки, которые были доказательством... чего? Его слабости? Его лжи?
Еще до того, как Освальд мог его заметить, Оливер сорвался со скамейки. Не побежал, а рванул с места с такой скоростью, на какую только были способны его маленькие ножки, заряженные целым днем злости и страха. Он побежал не к Освальду, а от Освальда в конце аллеи. В сторону, противоположную от того места, где он стоял, вглубь парка, туда, где были густые заросли и задний выход на другую улицу.
Его кеды глухо стучали по асфальту, потом по земле. Он не оглядывался. Он просто бежал, чувствуя, как холодный ветер режет щеки и выжигает из легких тот парковый воздух, которым он дышал весь день. Он бежал от одного единственного, невыносимого зрелища: своего отца, который, несмотря на все свои синяки и хромоту, все равно пришел его искать. Это было хуже любой злости. Это было невыносимо. Поэтому он бежал. Пока не сбилось дыхание, пока в висках не застучало. Пока он не оказался на совершенно незнакомой улице, один, в сгущающихся сумерках, окончательно потерявший и точку опоры, и направление.
А Освальд не отставал, за Оливером было очень легко проследить. Всего то увидеть мальчика в ярко красной безрукавке гуляющего по парку во одиночестве, в поздние время.
И вот спасение для Оливера. Ему удалось выбежать на небольшую улочку, где были небольшие домики и свет светился только на высоких этажах. Только в одном неприметном магазинчике из трёх таких горел свет. Оливер без раздумий вбежал в него.
Магазинчик был крошечным, забитым от пола до потолка всякой ерундой: дешевыми сувенирами, фигурками из кристаллов, пакетиками с травами, старыми комиксами и пыльными книгами в потрепанных переплетах. Пахло воском, пылью и чем-то сладковато-травяным. А также был раздражающий звук дешёвых, китайских, колокольчиков подвешенных на полке
За прилавком, на скрипучем стуле, был продавец. Светло-русые с рыжинкой волосы спадали на лоб, очки съехали на кончик носа. Он явно мирно посапывал.
Резкий, громкий звук хлопнувшей двери и звон колокольчика сработали, как выстрел. Мужчина вздрогнул, вскочил так резко, что стул отъехал назад с пронзительным скрипом. В полудреме, он резко выпрямился и глухо ударился затылком о свисавшую с потолка старую лампу. Лампа закачалась, бросая по стенам безумные тени.
— А-а-а, черт! Кто там?! — выругался он, хватаясь за голову, его голос был сонным и раздраженным. Он поправил очки и, морщась от боли, уставился на вход.
И увидел Оливера.
Мальчик стоял, прислонившись к стеллажу с кристаллами, все еще переводя дух. Лицо его было перепачкано, на щеках — четкие белые дорожки от высохших слез, которые он яростно вытирал по дороге. Глаза были красными, широко распахнутыми от паники и остатков бега. Он выглядел абсолютно потерянным, как загнанный щенок.
Раздражение в глазах продавца моментально испарилось, сменившись живым, острым интересом. Он тут же смягчил выражение лица, натянув на него маску доброжелательной, слегка озабоченной улыбки.
— Ой-ой-ой, — сказал он, уже совсем другим тоном, мягким и сочувственным. — Прости, испугал ты меня. Я тут, бывает, вздремну... А ты кто такой? И что случилось, дружок? Ты... плакал?
Оливер все еще пытался отдышаться. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах шумело. Он смотрел на этого странного продавца с рыжинкой в волосах и почему-то не мог вымолвить ни слова. Вместо ответа его взгляд упал на бейджик, приколотый к безупречной белой рубашке.
«ГЕНРИ В...» — дальше буквы стерлись, бейджик был старый и букв почти не было видно. Оливер прищурился, пытаясь разобрать.
— Генри В... Зебра? — хрипло выдавил он, шмыгнув носом. — Генри Зебра?
Генри замер. Его бровь медленно, почти театрально поползла вверх. Он моргнул. Потом еще раз. И вдруг — совершенно искренне, неожиданно для самого себя — рассмеялся. Не громко, а тихо, с каким-то удивлением.
— Зебра? — переспросил он, качая головой. — Нет, малыш. Везерби. Генри Везерби. Хотя Зебра, пожалуй, звучало бы интереснее. Меньше ответственности.
Он все еще улыбался, но его глаза — эти светлые, холодновато-голубые глаза — уже снова внимательно, цепко рассматривали лицо Оливера. Он подошел чуть ближе, но не нависая, а присаживаясь на корточки, оказавшись почти на одном уровне с мальчиком и поправил его куртку, застегнув молнию.
— А ты, значит, Оливер, да? — спросил он мягко, хотя Оливер еще не называл своего имени. Генри просто знал. — И кто же тебя так расстроил? Или... что?
Оливер закусил губу. Внутри все бурлило. Злость. Страх. Стыд за утреннюю сцену. Стыд за то, что убежал. Стыд за то, что сейчас у него опять защипало в глазах. И этот чужой взрослый смотрел на него спокойно, не давя, не пытаясь обнять или поцеловать. Просто слушал.
— Может тебя кто-то обидел? — спросил он еще тише, наклонившись ещё немного, так что Оливер был чуточку выше. В его голосе не было фальшивой слащавости, только спокойное, взрослое участие. Полная противоположность нервной, сломанной энергии Освальда.
— Или ты потерялся?
И Оливер всё рассказал. Он не мог не доверять этим ясным, голубым глазам, этой светлой и опрятной одежде и этому спокойному и такому успокаивающему лицу.
Генри слушал, не перебивая. Он не садился обратно и не отвлекался. Он просто стоял, слегка склонив голову, и его голубые глаза за стеклами очков были внимательны, как два спокойных озера. Это молчаливое, полное участие внимание было тем, в чем Оливер отчаянно нуждался после хаоса последних дней.