- -
- 100%
- +
В памяти шевельнулось знакомое ощущение — не воспоминание, а скорее тень боли, которую что-то сглаживало изнутри, будто пепел накрывал угли: как кожа горела, отвергая заразу, как судороги выкручивали кости, а потом всё стихло, оставляя только холодную пустоту.
Самаэль проигнорировал иронию и с холодным расчётом заносил что-то в планшет. Дрон над его плечом вдруг пискнул и замер на секунду, прежде чем продолжить поток данных. Претор скользнул по экрану, потом снова посмотрел на меня — и в его глазах что-то изменилось. Теперь он смотрел не на бродягу. Он смотрел на загадку.
— Ты слышишь их… зов? — спросил он с изумлением, будто ставя точку в давно начатом предложении. — Ты говоришь об этом так, словно это обычное дело.
Я пожал плечами, насколько позволяли фиксаторы.
— В стоках всё обычное. Даже то, что необычное. Если начать падать в обморок от каждого стука в полной тишине, долго не протянешь.
Он чуть наклонил голову, будто примерял мои слова на какую-то шкалу.
— И что они тебе говорят?
Я на секунду замер. Не потому, что не хотел говорить, а потому, что пытался подобрать слово, которое не звучало бы как бред сумасшедшего.
— Не мне, — поправил я, и это прозвучало резче, чем я хотел. — Я вообще не думаю, что они мне что-то говорят. Я скорее… подслушиваю. Как будто стоишь рядом с лидером, который раздаёт команды своим амбалам. Только лидер — это их головной мозг, или мама, как часто они её называют, а его амбалы — те конструкты, основная масса, что ползут по шахтам и стокам. Как по мне, это какой-то единый организм, который щупальцами расходится из глубины по стокам, не поднимаясь выше. Но, думаю, это не надолго.
— Мама? — он переспросил, зацепившись за слово, и перевёл взгляд на Лию. Та встретила его глаза и вновь посмотрела на меня. Её выражение сменилось с брезгливости на любопытство.
— Ну, да. Знаете? Как у термитов. Колония, матка, рабочие. Я читал где-то. А я чисто так…
Претор чуть приподнял бровь.
— Подслушиватель.
— Ага. Наверное. И то только когда они рядом. Если в радиусе пары десятков метров нет ни одного из них, я глух как крот.
— Слеп, — сухо перебил меня Самаэль.
— Чего? — я не понял, переведя внимание на него.
— Кроты слепые — не глухие, — всё так же сухо, с небольшим вздохом добавил он, делая пометки в планшете. — Продолжай.
— А, ну да… И вот, — продолжил я. — Как будто выключили радио. А когда они приближаются, сигнал становится громче. Тогда я слышу, как они распределяют зоны, как выбирают, куда ползти, кого проверять. Это не слова, а… направление. Как ветер, который дует в одну сторону. Он шепчет: «сюда не надо». Или: «здесь будет масса». Я не знаю, откуда он берётся. Но когда он говорит «он здесь», тут я уже бегу, — разоткровенничался я.
Он сделал ещё одну короткую пометку в планшете.
— А когда ты не бежишь?
Вот тут я посмотрел на претора так, будто он произнёс какую-то глупость.
— Ну, когда бежать некуда, тогда я просто стою и жду, пока дверь откроется — неважно, с какой стороны. — Я обречённо вздохнул. — Одна открылась… И я здесь.
Претор поднял на меня глаза. В них не было ни одобрения, ни презрения — только холодный интерес.
— Значит, ты умеешь выживать не только в бегах. Ты умеешь выживать в клетке.
— А у меня есть выбор? — я издал короткое «ха», словно его слова были бредом. — Это единственное, что я умею. Вы тут этого чувства не знаете.
Он снова помолчал, взвешивая каждое моё слово.
— Скажи, Деон Каликс: ты когда-нибудь чувствовал, что этот голос… пытается заговорить с тобой напрямую?
Я прижал губы, прислушиваясь к себе.
— Если бы он заговорил со мной, я бы, наверное, уже не стоял на ногах. Скорее, стоял на костяных лапках. Либо орал, ползая на коленях, пытаясь выцарапать себе мозг. Не знаю… Я же говорю: я как тот мальчишка, который прячется за дверью и слышит, как взрослые решают, кого выпороть.
Самаэль чуть прищурился, как будто нашёл важную деталь.
— Твоё искусство строить метафоры иногда вводит меня в восторг.
— Спасибо, — коротко ответил я без тени благодарности.
— Возможно, именно поэтому ты ещё человек. Ты не принимаешь их приказы. Ты только фиксируешь их. Но эти догадки нужно проверить.
Лия, молчавшая в тени, дёрнулась, будто хотела возразить, но сдержалась. Она не верила в такие тонкости. Для неё всё непонятное считалось мутацией — лишняя рука, не тот оттенок кожи, чужой слух. Для верхних слоёв — это табу. Закон позволял выжившего бродягу из стоков закинуть в печь, чтобы не осквернял чистоту верхних ярусов.
Дрон вновь пискнул и выдал новую строку данных. Самаэль пробежал по ней глазами, и его лицо стало ещё чуть холоднее. Он уже не просто собирал слова — он складывал пазл.
— Организм отверг какую-то чужеродную плоть. Адреналиновый цикл нарушен. Обнаружена глубокая психическая травма/блокировка. Уровень защиты сознания — усиленный. Занесено в протокол отчёта. Октавиусу будет полезна эта информация, претор.
Самаэль долго молчал, глядя на моё лицо. После заключения дрона он видел во мне не просто бродягу, а запёртую дверь, которую, если не открыть ключом, придётся вырезать плазмой. Он сделал неоднозначный жест. «Кошечка», отошедшая к мониторам после моего пробуждения, обратила на него внимание.
— Ева, — обратился он к ней, отстраняясь. Научное любопытство боролось в нём с раздражением от моей дерзости. — Возьми у него образцы костного мозга. Полное секвенирование ДНК. Вместе с Октавиусом исследуйте всё его тело до молекул. Проверьте нервную систему на совместимость с аугментацией. Отчёт обо всём, что найдёте и не найдёте, мне на стол через сутки. Выживет, — он мрачно глянул на меня, — хорошо. Нет — ещё лучше. Меньше бумажной работы для архива в реестре аномалий.
Ева кивнула без эмоций, будто ей поручили проверить исправность вентиляционной заслонки, а не разобрать живого человека на запчасти.
Лия двинулась следом, бросив на меня холодный взгляд. Я в последний раз глянул на неё. Мне было плевать, как она на меня смотрит. Мне было любопытно другое: почему я смотрю на неё, как влюблённый мальчишка?
Дверь закрылась. Загудели механизмы герметизации, затрещали мониторы. Я перевёл взгляд на молчаливую Еву.
— Ева, да? — «Кошечка» даже не дёрнула ухом, лишь добавила что-то в отчёты. — Слушай, если ты меня отпустишь, я принесу тебе много вкусных мышек, — я изобразил добродушную улыбку, но она даже не посмотрела. Пытаясь заполнить тишину голосом, я понимал, что это бесполезно. Но так хотя бы заставлял мозг работать и планировать.
Свет продолжал резать глаза. Оковы держали тело. Но теперь я понимал главное: они хотят меня. Мою суть. Моя аномальная анатомия была их целью.
В коридоре послышалось бормотание медиков. Они приближались к двери, готовясь перевести меня в другое место. Самаэль ещё не получил того, чего хотел: подтверждения, что я для него нечто уникальное. Ему нужны доказательства. Меня будут изучать как инструмент… или угрозу.
Я закрыл глаза, притворяясь спящим. Внутри, под слоем сарказма и цинизма, шевельнулось нечто похожее на надежду. Если они видят во мне ценность… значит, у меня появился шанс не быть горсткой пепла в печах санации какое-то время.
———
Когда медики вошли в комнату, я услышал характерный щелчок их конечностей. Половину тел заменяли протезы и аугментация. Даже у техномутантов я видел железа меньше. Эти были фанатиками кибернетики. Их руки блестели хромом, а гортани были увешаны гофрированными трубками.
Ева подошла ближе и без каких-либо эмоций окинула меня профессиональным взглядом. Мои глаза округлились, когда я услышал:
— Объект нужно доставить в лабораторию сканирования на нижнем этаже.
«Твою…! Она умеет говорить? И ведь чистый сагнатский. Как у неё это получается? Я слышал его только в записях, что находил в мусоре.»
Она вновь кинула на меня свой кошачий взгляд хирурга.
— И… сделайте ему инъекцию, чтобы он спал. Не люблю болтливое мясо.
Аугментированная рука медика выдвинула иглу из предплечья, клешня потянулась и воткнула её в мою шею.
— Что, опять? — я вновь погрузился во тьму, чувствуя, как койка шевельнулась в сторону.
Глава III. «Хром и Боль»
Я вновь очнулся. Боль была короткой, сухой — будто кто-то провёл по коже раскалённой иглой и тут же стёр воспоминание о ней, оставив лишь звенящую пустоту. Я дёрнулся, и ремни напомнили о себе: они держали не грубо, а с пугающей точностью — каждый в миллиметре от места, где боль становилась невыносимой. Это была не жестокость, а расчёт.
Лицо казалось чужим. Голым, будто с меня содрали броню, которую я носил годами, слой за слоем, вместе с привычками, шрамами и памятью о том, кем я был. Волосы подстригли так ровно, что это не могло быть делом рук — скорее калиброванного лазера, который не терпит небрежности. Меня не просто почистили. Меня превратили в объект. Подготовили к работе.
— Изумительно, Ева, — голос Октавиуса звучал так, будто его прогнали через фильтры, металлическим эхом. — Эпидермис сохранил структурную целостность при уровне загрязнения, несовместимом с жизнью стандартных образцов. Черт его подери, это воистину уникальный экземпляр.
Октавиус выглядел как типичный лаборант в белом халате, обвешавший себя имплантами и хромом до состояния новогодней ёлки. Пах дешёвым алкоголем, что продают в барах. На правой кибернетической руке был встроен монитор для записи информации и отчётов, иногда выводящий 3D-проекцию органов. Сейчас он разглядывал мои внутренности. Вообще, само его имя выбивалось из того, что я видел. Словно тебе сказали слово «аристократ», ты представляешь чистое и изящное, но видишь холодное творение кибернетики. Из человеческого у него осталась разве что одна левая рука, хотя под халатом тело было толком не разглядеть. Его нижняя челюсть была полностью заменена на кибернетическую. Даже тембр речи казался странным из-за этой конструкции.
Ева стояла чуть в стороне, погруженная в инфопланшет. Она скользнула по Октавиусу коротким, многозначительным взглядом и исполнила жесты своими руками-лапками. Небрежно махнула рукой, глядя на меня подозрительно — будто разглядела во мне сбойный код, которого не должно существовать в программе.
— Господин Октавиус, — прошуршал знакомый дрон, озвучивая мысли урдианки с механической четкостью, — согласно регламенту, медицинскому персоналу не желателен летальный исход объекта. Наша репутация не позволит этого, поскольку он зарегистрирован в нашем реестре.
Октавиус лишь повел плечом — жест вышел неоднозначным, почти раздражённым.
— Не неси чушь, Ева. Этот сточный «воин» не может быть в твоем реестре. Он как минимум должен быть из знатных домов. Это какая-то ошибка.
— Тем не менее он там есть, ошибка это или нет, — резюмировал дрон.
— Объекту ничего не угрожает. — отмахнулся Октавиус. — Мои методы могут показаться жестокими, но не смертельными. Его жизнь зависит от того, насколько он умеет переносить боль после моих процедур.
Он стоял в полуметре, его хромированный череп вытянул линзы из глазниц. Вспыхнул зелёный свет, сканируя меня, как штрих-код на товаре. Он не смотрел мне в глаза. Он вообще не смотрел на меня как на человека. Для него я был объектом для сбора данных, ячейкой в бесконечной таблице.
Пальцы щелкнули. Из одного выдвинулась тонкая игла — холодная, идеально заточенная, созданная специально для того, чтобы не оставлять следов.
— Так, субъект Каликс. Уровень стресса: повышенный. Реакция на фиксацию: ожидаемая. Внешние загрязнители устранены. Провожу забор образцов тканей для анализа биоактивности.
Он говорил не со мной. Он говорил для отчёта.
Игла вошла в предплечье так же быстро, как удалилась. Забор крови был моментальным. Я чуть стиснул зубы, чтобы не дернуться. Но моя реакция была запоздалой. Не из гордости. Просто понимал: если дернусь, они примут это как «слабость», а слабость в отчёте эти лаборанты могут записать как нестабильность.
Рука Октавиуса тихо пискнула, будто датчик удивился показателям моей крови. Я не выдержал.
— «Субъект Каликс»? — голос вышел хриплым, но я вложил в него всю небрежность, на которую хватило сил. — Капец у вас протоколы. Научные тут все такие. Может, колбочек с анализами вам принести? Насобираю со всех стоков. Такие химические элементы обнаружите, что придётся переписывать всю химическую таблицу по новой. Вы же элитный медблок, а не какая-то лавка с травами против лихорадок?
— Слишком разговорчив для того, кого могут сейчас разобрать на части, — бросил Октавиус куда-то в сторону для собственного отчёта. Из другой стороны предплечья появилась пробирка с кровью. Он вознёс её над собой и стал изучать. Глаз мигнул фиолетовым бликом. Обратив на меня внимание, он сделал нечто похожее на улыбку — не знак дружелюбия, а фиксация новой переменной. — Реакция: вербальная, компенсаторная, с проявлением сарказма как защитной реакции. Отсутствует сдержанность. Возможная причина — детская травма.
Тишина повисла густая и равнодушная. Октавиус даже не моргнул — если у него вообще остались свои глаза. Я чувствовал, что разговариваю сам с собой. Просто потому что пока мог. Меня не замечали как человека. Я даже удивлён, что мне не запечатали рот. Для них я был болтливым куском плоти, временно пригодным для изучения.
Из тени у двери раздался короткий электронный щелчок, и голос прозвучал не от Евы, а из дрона. Тот висел в воздухе, как маленький шарик с единственным глазом, слегка покачиваясь на грав-двигателе, линза-сенсор мерцала тусклым голубым светом.
— Ваши методы приняты, занесены в протокол, Октавиус, — выдал дрон.
— Мой приоритет — доставить отчёт претору Самаэлю в срок. А со своими протоколами разбирайтесь сами. Мне на них наплевать, — произнес Октавиус всё тем же полуметаллическим голосом.
Ева бросила свой планшет и засуетилась позади, грациозно, на кошачьих задних лапах, перебирая инструменты и сверяясь с мониторами. Её лицо оставалось лишённым эмоций. Я был для неё не человеком, а пунктом в списке задач. Но что-то в её взгляде, мне показалось, изменилось.
— А теперь моя любимая часть, — довольно ухмыльнулся Октавиус. — Сканирование мозга. И начнётся через три минуты. Если будешь дёргаться — воткнем седатив в твою ягодичку.
— Стабилизация в норме, фиксация присутствует. Будет немного щипать, господин Деон Каликс.
Слова прозвучали из дрона так дружелюбно, что стало ещё страшнее: будто попытку проявить человечность они передали машине.
Я понял: всё только начинается. В голове крутились обрывки мыслей, но они рассыпались, не успевая сложиться в слова. Я уже ни о чём не мог думать, кроме предстоящей боли, страданий и ледяной безысходности, которая пробиралась под кожу глубже любой иглы.
Игла вошла в мою шею, и я стиснул кулаки, насколько позволяли ремни.
— Гематокрит в пределах допустимого, — бесстрастно отметил Октавиус, глядя не на меня, а на экран своей руки. — Уровень лактата повышен. Метаболическая нагрузка — высокая.
Дрон плавно повернулся к панели, будто сам считывал показатели.
— Стабилизация давления не требуется.
Октавиус, не отрываясь от дела, приложил к моей руке холодный датчик. Металл был ледяным, и от этого по коже побежали мурашки, а нервы взвыли от контраста.
— Эпидермис демонстрирует устойчивость к токсинам тяжёлых металлов и кислотным соединениям, — пробормотал он, водя прибором по коже. — Микрофлора поверхности практически отсутствует. Это не результат мутавируса. Это… особенность носителя.
Он сделал паузу, будто впервые запнулся на слове «носитель», подбирая более точный термин — и не находя его.
— Зафиксировать как «временная аномальная резистентность», — наконец произнёс он и снова щёлкнул переключателем на планшете.
Я изнемогал от боли сканирования, холодного прикосновения датчиков и манипулятора в спине. Он сканировал меня изнутри, словно ощупывая, куда лучше воткнуть очередную иглу в мой позвоночник. Я смотрел на его пальцы — тонкие, блестящие, точные, равнодушные. Они не знали усталости. Они просто делали свою работу.
Когда на голову мне надели обруч с датчиками, впервые я ощутил любопытство. И от этого подступил ком к горлу — не как паника, а как ощущение полной потери контроля. Холодные пластины легли на виски, затылок, лоб, будто хотели проникнуть глубже, чем просто считывать сигналы, будто стремились добраться до самой сути.
— Начинаю сканирование мозговой активности, — голос Октавиуса звучал спокойно, без предупреждения. — Фиксирую базовый уровень альфа- и бета-ритмов.
В этот момент дрон чуть наклонился, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой.
— Внимание: кратковременные всплески дельта-волн в височных долях, — произнёс он чётко. — Повторить замер.
Октавиус нахмурился — или мне так показалось из-за сдвинувшихся линз.
— Повторить, — кивнул он.
И тут свет мигнул.
Раз. Другой. Мониторы погасли разом — все, включая тот, что был встроен в руку Октавиуса. Гул аппаратуры оборвался, и на три секунды в лаборатории повисла абсолютная, звенящая тишина. Даже дрон замер, будто выключенный.
Боль ушла. Вся. Разом. Будто кто-то выдернул из меня раскалённый стержень, оставив после себя только пустоту и лёгкое покалывание в пальцах. Я лежал, не смея дышать, боясь спугнуть это нежданное чудо. Три секунды. Целых три секунды без боли. Я успел почувствовать, как расслабляются мышцы, как отпускает стиснутые до хруста зубы, как воздух входит в лёгкие свободно, без сопротивления.
— Какого чёрта?! — рявкнул Октавиус, и его металлический голос в тишине прозвучал особенно резко. — Что за сбои в сети? Я требую объяснений! У меня на столе уникальный образец, а вы мне тут устраиваете отключения!
Ева подняла голову. Её взгляд скользнул по погасшим мониторам, потом — вверх, к потолку, словно она надеялась увидеть там причину перебоя. Она смотрела долго, пристально, будто пыталась взглядом продавить бетон и добраться до энергоузла. Словно её взгляд мог решить проблему. В её позе, в наклоне головы было что-то почти человеческое — раздражение, смешанное с любопытством. Но она молчала.
А я лежал и улыбался. Впервые за всё время. Три секунды свободы. Три секунды без боли. Я закрыл глаза и попытался растянуть их в целую вечность — но вечность не даётся бродягам из стоков.
Свет вспыхнул. Гул аппаратуры вернулся, обрушившись на меня лавиной звуков. Мониторы ожили разом, замигали индикаторы, дрон дёрнулся и снова заработал, будто ничего не произошло. Иглы и датчики снова вцепились в моё тело, и боль вернулась — резкая, злая, будто мстила за те три секунды передышки.
— Продолжаем, — сухо бросил Октавиус, даже не удостоив меня взглядом. — Зафиксировать сбой в сети. В отчёт. Если повторится — вызову техников, пусть разберутся.
Ева молча вернулась к своему планшету. Её лицо снова стало непроницаемым. Ни один мускул не выдал того, что она думала. Но на долю секунды её взгляд скользнул по мне — и я готов был поклясться, что в нём мелькнуло что-то похожее на понимание.
А потом всё пошло своим чередом. Как будто ничего и не было. Как будто я не успел почувствовать свободу.
А я лежал, стараясь не думать о том, что они сейчас видят у меня в голове. Потому что хуже всего было не то, что они найдут. Хуже всего было то, что я сам не знал, что там есть.
— Субъект Каликс, — голос Октавиуса прозвучал как финальная печать на документе. — Образцы тканей, крови и нейронной активности собраны на 87%. Первичный анализ показывает отсутствие биоактива при наличии аномальной резистентности к токсинам и нестандартной мозговой активности. Рекомендация: продолжить наблюдение и провести углубленное исследование биохимии. Анализ спинного мозга. Вполне вероятно, мы найдём там присутствие спор.
Он закрыл планшет, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.
Ева наконец посмотрела на меня — не с сочувствием, не с интересом, а так, словно проверяла, не испортился ли образец. Её взгляд был коротким, холодным и очень точным.
Пределом испытания моего организма стало мгновение, когда игла вошла в мой позвонок. Боль окатила меня жгучей волной, которая мгновенно распространилась по всему телу, и я едва не закричал, стиснув зубы до скрипа. Каждая клеточка моего тела словно вспыхнула огнём, а сознание на мгновение помутнело от невыносимой боли. Минута моего позора и слабости — организм сам сказал мне «хватит». Он будто перещёлкнул предохранитель, чтобы я не сгорел от перегрузки. Мир вокруг меня стремительно терял краски и объём: всё стало серым, плоским, лишённым глубины и жизни. Я слышал лишь отдалённый треск мониторов и монотонные голоса, доносившиеся словно из другого мира. И в какой-то момент сознание покинуло меня — я отключился.
———
— Как там твой школьный проект? — Ди и Амелия пробрались на крышу одного из домов-муравейников. До платформы верхнего яруса оставалось ещё пять уровней, но отсюда, с крыши, искусственное небо казалось ближе. Обратная сторона платформы наверху состояла из экранных плит в виде сот, которые ночью показывали звёздное небо. Выглядело почти натурально, если не вглядываться в мелочи.
— Плохо, — сказала она, уставившись на искусственное небо. — Я его разломала прямо на уроке. — Она чуть рассмеялась. — Потом, правда, получила тумаков от родаков, но я довольна. — Она сняла рюкзак со спины и расстегнула молнию.
От рюкзака запахло чем-то сочным и вкусным. Свежей выпечкой с мясом. И ещё чем-то — тёплым. Домашним. Чай. Специи. Что-то, чего Ди не нюхал никогда.
Она присела на вентиляционную трубу, тянущуюся вдоль крыши.
— Оно того стоило? — Ди обернулся, подошёл, присел рядом, чуть заглянув в рюкзак. — Мы столько свалок тут прошуршали, чтобы ты в итоге сломала свой проект?
— Ты был прав: школа для неудачников, — отмахнулась она. — Там одни заучки, которые меряются своими оценками. — Она достала термос с чаем и свежую выпечку, которую взяла с кухни, когда убегала из дома.
Ди ухмыльнулся. Его фраза про «неудачников» тогда была больше от зависти, чем от отвращения. Он бы всё отдал, лишь бы оказаться на её месте.
— Зря ты так, — он вздохнул.
— Есть будешь? — Она не обратила внимания и была увлечена распаковкой для мини-пикника на крыше. Ей нравилось кормить Ди. Она спросила просто из вежливости, хотя видела, что он голодный. Он был для неё человеком с другого мира. Мира, где выжить — значит украсть еду, а не купить. И мира, где ты сам можешь стать чьей-то едой. И ей было это интересно. Интересно, как ребёнок выживает в этой злой и безжалостной среде.
Ди взял выпечку из её рук. Это была свежая булочка с мясом. Запах был настолько вкусным, что Ди едва не захлебнулся слюной. Но старался не подавать виду, что он голодный.
— Да, давай. Спасибо. — И аккуратно надкусил булочку.
— А как твоя гидропоника? — Амелия разложила еду на импровизированном столе между ними, но налила себе лишь чай.
Ди прожевал кусок и, проглотив, ответил:
— Вполне неплохо. — Он надкусил ещё. — Теперь, благодаря тебе, у меня есть вода. Хочу добыть семена и споры для грибов.
— Семена? — она прищурилась. — И где думаешь их брать?
— У утилизаторов. Иногда попадаются. Настоящие. Не синтетика.
— А если не найдёшь? — она наклонила голову набок, вопросительно взглянув на него.
Он пожал плечами, глядя на булочку, от которой уже пахло вкусным фаршем со специями.
— Тогда придётся искать где-нибудь ещё. У меня есть семена цветов, но ими не накормишься.
Она замолчала. Посмотрела на небо и игриво болтала ногой, отпивая чай из термоса и передав его Ди. Фальшивые звёзды мерцали ровно. Без сбоев. Идеально.
— А я... — начала она. — Я могу принести, если хочешь. Там, наверху, много садов. И наверняка кто-то поделится.
Он откусил ещё булочки, и слюна потекла у него по подбородку, позорно выдавая голод. Амелия увидела и чуть улыбнулась. Ди опустил термос на трубу и смущённо протёр рукавом.
— Просто есть хочу, — буркнул он, стесняясь, заметив, как Амелия улыбается.
— Вижу. — Она по-доброму улыбнулась. — Я взяла много сегодня. Моя няня очень вкусно готовит. С собой ещё возьмёшь.
— Почему ты дружишь со мной? — спросил он вдруг, откусывая сочный фарш с булочкой. — Там друзей мало? Я же явно не подхожу под твой... Ну, это...
Амелия вдруг нахмурила брови. Его слова её даже как-то обидели. Друзья у неё там были, но в основном либо заучки, либо пафосные мажоры, которые постоянно хвастаются новыми девайсами.
— Дурак, — чуть прошипела она и скрестила руки на груди. — То, что я с Помпея, это ещё не значит, что я должна дружить с такими же. Там одни напыщенные зануды.