Umbra Siderum: НЕКСУС-АБЕРРО

Глава IV. «Черный Чемодан»

Медблок остался позади. Коридор пах иначе — сыростью и страхом.

Меня волокли по нему, будто я был не человеком, а мешком с отходами. Стальные импланты в пальцах охранников щёлкали, словно челюсти падальщиков, а хватка была такой, что рёбра ныли от каждого рывка. Я не сопротивлялся: сил не осталось, да и смысла в этом тоже не было.

Коридор тянулся вперёд, выгрызенный в сплошной массе креолита. Стены из грубого камня покрывала плёнка конденсата из гидравлического масла — капли стекали вниз, напоминая застывшую бирюзовую кровь. Свет здесь не горел по-настоящему: лишь полоса неонового стержня по обеим стенам, выхватывающая из темноты обрывки реальности, чтобы тут же снова швырнуть всё во мрак.

Высокая гермодверь, больше похожая на ворота склада, разъехалась. Мы прошли внутрь, и предыдущий свет теперь казался мне ярким полуденным солнцем — здешнее освещение давали лишь редкие аварийные лампы, выхватывающие из темноты куски бетона, чтобы тут же бросить всё обратно во мрак. Из-за этого тени казались живыми: они шевелились, тянулись, будто хотели ухватить за лодыжку и утянуть вниз, туда, где кончается даже отчаяние.

Когда меня швырнули в клетку, она лязгнула, точно пасть железной твари, наконец захлопнувшая зубы. Я едва устоял на ногах, но решётка не дала упасть — просто приняла, как яма принимает падаль.

Внутри пахло сыростью, кислым потом и чем-то ещё, от чего желудок сжался в тугой узел. Казалось, тут годами копилась чужая беда, и воздух насквозь пропитался ею. Этот запах въедался в кожу, оседал на языке неприятной горечью, и даже вдох казался предательством — словно ты добровольно глотаешь чужую боль. Пол был решётчатым: сквозь дыры тянуло холодом, и этот сквозняк не просто обжигал кожу — он вытягивал из тела остатки тепла, словно сама клетка хотела высосать из меня жизнь по капле.

Я знал, что под решётками — стоки и дренаж: видел такие сотни раз на нижних палубах Приуса. Но сейчас эти дыры казались не инженерным решением, а голодными пастями, готовыми проглотить всё, что от меня осталось. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за отверстия, по спине пробегал липкий холодок, а в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Ещё шаг — и ты просто провалишься вниз, в стоки, откуда уже не вылезешь».

В углу стоял бак с мутной водой. Жидкость внутри была серовато-зелёной, с маслянистой плёнкой на поверхности, и пахла железом и химией — будто её слили из системы охлаждения реактора. Разогнав пятно рукой, я припал к баку и жадно глотал воду, чувствуя, как по шее стекают холодные струйки. Вода царапала горло, отдавала горечью и запахом ржавчины, и на секунду показалось, что желудок сейчас вывернет наизнанку. Но я глотал дальше. Главное — хоть на миг заглушить эту сухую, царапающую боль, которая стала такой привычной, что я почти её не замечал. Каждый глоток был не просто водой — это была маленькая победа над жаждой, над слабостью, над тем, что пыталось меня сломать.

Напившись мутной воды, я с трудом сдержал тошноту. Осмотревшись, я заметил в углу старый матрас — точнее, то, что когда-то было матрасом: кусок ваты, обтянутый истлевшей тканью. Ситуация была вполне терпимой, мне приходилось спать и в худших условиях. В стоках Приуса это можно было бы назвать роскошью.

Я сел на матрас. Под рукой нашлась скомканная простыня — жёсткая и пахнущая плесенью, но всё же ткань. «Почти палата претора!» — усмехнулся я про себя. Эта колкость, брошенная в пустоту, немного ослабила напряжение: если я могу мыслить, значит, я всё ещё жив.

Тело всё ещё ныло, каждая мышца кричала от усталости, а синяки пульсировали в такт биению сердца. Я осторожно улёгся, натянул простыню до подбородка и замер. Пусть вокруг хоть весь мир рушится — сейчас меня защищала решётка, и впервые за долгое время я чувствовал себя почти в безопасности. Скорее, в короткой, хрупкой паузе между ударами. И этой паузы хватило, чтобы закрыть глаза. Всего на секунду. Просто дышать.

Я затылком чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, как чужая рука на затылке. Он давил так, что даже дышать становилось труднее — словно воздух в отсеке сгустился, пропитавшись чужой усталостью и страхом.

Я открыл глаза медленно, будто каждое движение стоило капли сил, и повернул голову в сторону. Напротив была ещё одна клетка, и в её густой тени точно кто-то сидел. Я прищурился, всматриваясь в полумрак. Да, там кто-то есть. Фигура сидела неподвижно, почти сливаясь с металлической обшивкой склада, и только редкие вспышки ламп выхватывали из темноты то когтистую кисть, то белёсый отблеск глаз.

— За что тебя сюда? — спросил он так тихо, что голос прозвучал не как звук, а как царапина по нервам. Хрип и гортанные нотки делали каждое слово чужим, словно он давно не говорил вслух, а только шептал в пустоту.

— Отвяжись, — бросил я, не глядя на него, плотнее подтягивая к себе жёсткую, пахнущую плесенью простыню. — Дай поспать.

— Понимаю, — монотонно отозвался он, и в этом слове не было сочувствия — только знание, выжженное долгим ожиданием. — Это единственное, чем тут можно заняться.

— Угу, — буркнул я. — Раз только это тут предлагают, я этим и займусь.

— Жаль… А я хотел пообщаться.

— Пообщайся со стеной, — сухо отрезал я.

И он умолк.

Тишина в отсеке была не пустой — она была тяжёлой, плотной, будто сама клетка накопила её за годы чужих страданий. Даже гул вентиляции звучал как далёкий стон. Я почти убедил себя, что теперь можно закрыть глаза и провалиться в забытье, пусть даже на пару минут.

Но в голове вдруг вспыхнул чужой шёпот — резкий, пронзительный, как осколок стекла:

«М-МАМА… Я… Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ… УСЛЫШЬ МЕНЯ… УСЛЫШЬ…»

Он ворвался в сознание не как мысль, а как физическая боль — острая, выворачивающая изнутри, будто кто-то сжимал мозг в кулаке. Я не выдержал и повысил голос, сам не замечая этого:

— Да заглохни ты уже!

Голос пропал моментально, будто его срезали ножом. На секунду я даже не поверил в тишину. Просто выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, но вместо облегчения пришла другая тяжесть — глухое предчувствие, что затишье ненадолго.

— Что ты сказал? — будто отойдя от шока, спросил незнакомец. Голос его дрожал, и эта дрожь отдавалась где-то под рёбрами, как эхо чужого страха.

— Я говорю, заглохни уже. Достал со своей мамой. Дай поспать, — буркнул я, снова устраиваясь на матрасе, который скрипел и пах плесенью, как склеп.

— Но… Это невозможно… — вдруг резко подался он к решётке, и металл звякнул под его хваткой, будто клетка сама испугалась. — Ты не мать… Это ты!.. Мы знаем тебя! Почему мы тебя не слышим?!

— Оглох? — холодно ответил я, поудобнее подтягивая простыню, которая царапала кожу наждаком. — Вызови медика.

— МАТЬ НЕ СЛЫШИТ ТЕБЯ! — взвыл он, и этот крик прозвучал не снаружи, а прямо внутри моей головы, сливаясь с тем самым голосом, будто они были одним целым.

Тут я резко открыл глаза. И в этот миг всё встало на свои места, как сломанные кости, вставшие на место — и от этого стало только больнее. Я понял, что слышал не его физический голос. Я слышал трансляцию его разума. Он взывал к своей матери телепатически, а я улавливал это, как чужую частоту. Он был заражён некровирусом. Не до конца, чтобы стать конструктом, но достаточно, чтобы потерять границы личности. Новый вид? Или просто его организм сдерживает заразу? Загадка, которую мне не хотелось разгадывать.

— ТЫ ДЕФЕКТ… ТЕБЯ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

«М-МАМА… ОН ЗДЕСЬ… ОН РЯДОМ… УНИЧТОЖИТЬ ДЕФЕКТ… УБИТЬ…» — голос накатил волной, оглушая. Он бил по вискам, заставлял зубы сжиматься до хруста.

«М-МАМА… МНЕ СТРАШНО… МНЕ НЕ УБИТЬ… НЕ УНИЧТОЖИТЬ… ПРОШУ… НЕ ОСТАВЛЯЙ… ПРИДИ КО МНЕ… СТРАХ…»

Слова сплетались в сплошной вой. Оставалось только одно желание — заглушить его любой ценой.

Я поднялся, пересиливая боль в рёбрах. Ноги подкашивались, но я подошёл к решётке и, глядя прямо на него, с яростью прошипел:

— ДА, ЗАТКНИ СВОЙ ПЕРЕДАТЧИК, ТРАНСЛЯТОР ХЕРОВ!!!

Я не сразу понял, что был зол на эту тварь. Такие чувства для меня редкость. Но мужчина резко отбежал от решётки, как от раскалённого железа. С глухим шлепком врезался в стену и сполз на пол. Это не был физический удар. Это был ментальный шок. Для вируса, способного уничтожить цивилизации, моя абсолютная пустота и равнодушие оказались непреодолимым барьером.

Он подтянул колени к груди, обхватил их — пальцы дрожали, впивались в собственные кости. Будто он пытался удержать себя от того, чтобы не броситься на прутья.

Он не отводил взгляда. В его почти бесцветном глазу не было спокойствия. Другой глаз — залитый кровью — словно жил своей жизнью. Там был только страх. Чистый, первобытный ужас существа, которое впервые осознало, что оно одно и никто не придёт на помощь.

Это и был его первый раз. Он потерялся. Он был не охотником — он был загнанным зверем, который не знает, куда бежать, и уже не верит, что выход существует.

Голос в голове стих, оставив звенящую пустоту. В этой тишине я слышал лишь тихий, прерывистый хлюп — как будто он сдерживал рыдания, пытаясь остаться хотя бы чуточку похожим на чудовище.

Я стоял, уставившись на него пожирающим взглядом. Моё естество его ненавидело. Просто всем существом — окажись он по эту сторону решётки — я бы разорвал его в клочья. Давно забытое чувство, будто достал старую, любимую книгу из долгого ящика. И он это чувствовал. Наверное, от этого и скулил. Но мне было плевать. Мне хотелось спать, а этот кусок вонючего мяса мешал.

Чуть успокоившись, я процедил ему в тень:

— Ещё один писк из твоей пасти — и… — запнувшись, осёкся. «А что и"? Я тут, он там. Не достану». Да если и достану, он физически может быть сильней меня. — Ну, ты понял! Спи давай, — многозначительно добавил я, будто он действительно оценил серьёзность угрозы.

Я отвернулся, чтобы лечь на матрас, представляя, как мирно засыпаю, но раздался краткий рев сирены. Гермодверь раскрылась с тяжёлым вздохом. За ней стояла огромная клетка — высотой и шириной с саму дверь. Она была плотно накрыта брезентом, потемневшим от копоти. Я удивился, что такую махину вообще протащили в проём. Её везли на гравиплатформе двое охранников мимо моей камеры — платформа едва слышно гудела, сопротивляясь чудовищному весу. Я услышал тихий гулкий рык под тканью и лязганье цепей.

«Что они, мать твою, притащили сюда?»

Охрана оставила клетку у стены. Гравиплатформа отъехала, и решётка с гулким стуком упала на пол.

— Надеюсь, с этим проблем не будет, — произнёс первый, поправляя ремень. — Беатрисс сказала быть с ним поосторожнее.

— Претор заверял, что клетка из особого сплава титана и хрома класса «Инферно». Выдержит.

— Если не выдержит, опробую свой дробовик, — рассмеялся первый, похлопав по оружию.

— Встань в очередь, — с вызовом ответил другой, и они направились к выходу.

Первый остановился напротив клетки недоделанного конструкта.

— Смотри-ка, а этот тих, — изумился он. — Что с ним? Больше не тянется к нам как обезумевший маньяк.

— Ты его так? — в голосе была насмешка.

Если бы я ответил правду, он бы смеялся до самой своей комнаты. И я лишь пожал плечами.

— Пойдём, — поторапливал напарник. — У нас ещё дел много.

Они направились к выходу.

— О, а тут случай был. Мы с пацанами поймали синего, из одержимых. Так этот хер клетку зубами перегрыз и помер… — смех. — Представляешь? Собственный зуб в мозг ему вошёл, прикинь?.. — Оба заржали.

Двери закрылись с глухим лязгом, отрезав голоса. По полу прошла короткая вибрация.

Проводив их взглядом, я прижался лицом к решётке. Сон пропал начисто.

Я перевёл взгляд на скулящего в своём вольере заражённого, затем на таинственную клетку под брезентом. Меня разрывало любопытство. Жгучая любознательность — приоткрыть брезент и глянуть, что там.

«Мутант? Особый вид конструкта? Или какой-нибудь усыпленный голем?» — мысли метались, цепляясь за детали: глухой рык, короткий лязг цепи.

— Может, Лие дали успокоительное? — одними губами произнёс я и улыбнулся, представляя её там.

Но улыбка растаяла.

Мысли подбрасывали образы, но ни один не объяснял эту тяжёлую, неподвижную угрозу. «Нет, это не Лия…» — шутка вышла пустой. То, что скрывалось за тканью, изумляло массой. Химия требует инъекций, а тут стояла тишина, будто не химия, а сама пустота глотала попытки вырваться.

Я отлип от решётки, нащупал матрас и сел, не отводя взгляда от клетки. Она будто смотрела на меня в ответ — тяжёлым взглядом неизвестности.

— Ты не боишься… — тихо прошипел мужчина, словно спрашивая разрешения.

— Я что сказал? — грубо оборвал я.

Мужчина умолк. Теперь в его тишине слышалось лишь подчинение.

Я незаметно для себя уснул. Провалился в темноту без сновидений. Мирно, спокойно. Как будто тьма нежно меня убаюкала.

———

Стоки. 3 года назад.

Моё жилище не отличалось просторностью и комфортом. Оно представляло собой бетонную конструкцию размером три на четыре метра — бывший узел связи диспетчеров стоков, зажатую между магистральной трубой охлаждения и внешней обшивкой кротогорда. В воздухе витал запах прелого, нагретого пластика гидропоники и моего пота.

Единственным источником звука, помимо гула труб, была Пона. Она бесшумно появилась из вентиляционной шахты под потолком, мягко приземлившись на все четыре лапы. В зубах она держала крысу — крупное лысое животное с рудиментарным третьим глазом на лбу. Кошка положила добычу у моих ног, села рядом и начала умываться, словно намеренно не обращая на меня внимания. Гордая охотница.

Я оттолкнул мёртвую крысу в угол, к остальным трофеям.

— Хорошая девочка, — произнёс я хрипло, почёсывая кошку за ухом. — Снова очищаешь вентиляцию от паразитов?

Она мурлыкнула, и звук напоминал треск статического электричества.

— Только будь осторожнее там. Оставаться здесь в одиночестве не самое приятное занятие.

Пона слегка прижалась к моей руке, позволила погладить себя и направилась к своему спальному месту.

Мне всё ещё казалось странным, что в этом месте такое редкое животное выбрало именно меня. Я читал, что многие виды животных были завезены сюда колонистами тысячи лет назад и постепенно адаптировались к местным условиям. Кошки же стали своеобразным символом аристократии — их держали только самые состоятельные и влиятельные жители.

В то время как собаки, хомячки, свиньи, коровы и другие домашние животные спокойно уживались в Шпиле и Нижних Ярах, кошки в этих местах были редким исключением. Их почти невозможно было встретить на улицах, и уж тем более никто не ожидал увидеть кошку в стоках — тёмных и сырых туннелях, где обычно обитали лишь крысы и другие нежелательные гости.

Когда я её нашёл — маленькую, но удивительно грациозную, с блестящей шерстью и пронзительным взглядом, — это было настоящим физическим потрясением. Она сидела в углу, словно ожидая кого-то, и мне даже показалось, что она искала именно меня.

Я с улыбкой посмотрел ей вслед и вернулся к работе с фильтром для воды. Устройство никак не хотело функционировать должным образом, а растения в гидропонике могли погибнуть. Помимо обычных овощей, я выращивал редкие грибы, которые быстро раскупались в Нижних Ярах. Эти грибы обладали свойствами дурмана и сидатила, и я понимал причину их популярности — жизнь в Шпиле и работа в Нижних Ярах являются значительным стрессом для обычного человека.

Кошка издала какой-то звук и, выгнув спину, поскребла когтями о стену, затем зевнула.

Ударив по фильтру, я всё же сумел вставить третий фильтр, и аппарат тихо зашумел, выдав тонкую струйку чистой воды.

— Наконец-то! — произнёс я, вытирая руки о свою одежду. Затем я взял миску и первым делом налил воды для своей помощницы. Кошка благодарно потерлась мордочкой о мою руку и начала пить.

— Фильтров должно хватить на неделю, — сказал я, нежно поглаживая её.

Пона слегка выгнулась, не отрываясь от миски с водой.

Ночью она всегда спала у меня на груди. Всегда. Как будто охраняла. Я просыпался от того, что она устраивалась под самым подбородком, сворачивалась клубком, и её вибрация отдавалась в рёбрах, как второй пульс. Я не мог пошевелиться, чтобы не разбудить её. И не хотел. Это было единственное тепло, которое я знал.

Иногда она приносила мне крыс прямо на грудь, пока я спал. Я просыпался от того, что что-то холодное и мокрое касалось моего лица. Открывал глаза — а там Пона. Сидит. Смотрит. Ждёт. Гордая. Как будто говорит: «Смотри, я тебя кормлю». Я брал крысу, говорил «спасибо», и она уходила. Довольная.

Она боялась грозы. В стоках не было грозы, но были выбросы токсина. Когда трубы начинали гудеть громче обычного, она забивалась под плед и сидела там, пока всё не стихало. Я гладил её через ткань и говорил, что всё хорошо. Она не верила. Но оставалась.

Она мурлыкала только для меня. Никогда — при других. Я проверял. Когда приходили торговцы или бандиты, она замолкала. Сидела в углу. Смотрела. Но стоило им уйти — она возвращалась ко мне и мурлыкала. Так, что вибрировали стены.