- -
- 100%
- +
— Стараюсь соответствовать мероприятию, — Джулиан хмыкнул. — А ты ещё здесь? Я уж думал, ты сбежишь при первой возможности.
— Джейсон намекал, что будет «сюрприз», — Барнс закатил глаза. — Пришлось остаться — люблю страдать.
Кэт закатила глаза и, шепнув Джулзу что-то на ушко, упорхала в сторону бара, чтобы присоединиться к Эмме. Джулиан же похлопал Нико по плечу и кивнул в том же направлении.
Барная стойка, подсвеченная изнутри, была островком спокойствия в бушующем море вечеринки. Эмма, отгородившись от общего веселья, изучала меню коктейлей. Она уже с наслаждением потягивала через соломинку что-то мятно-зеленое, а Кэти скептически разглядывала стоящий рядом бокал с перламутрово-розовым напитком.
— На вид как клубничный сироп, разбавленный водкой и слезами клоуна, — констатировала она, и Эмма рассмеялась, пододвигая бокал.
— Суди сама. На вкус, впрочем, не лучше.
Кэт осторожно отхлебнула и поморщилась.
— Боже, правда. Это что, новый способ пыток?
— «Слезы клоуна» — это уже прогресс, — заметил присоединившийся Джулиан, ловя взгляд невесты. — В прошлый раз у неё был коктейль под названием «Похмелье единорога». На вкус как помада с привкусом сожаления.
— Он был восхитителен, — парировала Эмма, делая еще один глоток своего мятного спасения. — И гораздо лучше, чем эта... розовая субстанция.
— Он был таким же восхитительным, как кусок жирной говядины, маринованный в переполненной пепельнице.
— Боже... ненавижу тебя, — Эмма сморщила носик, и обе девушки рассмеялись, и этот звук напомнил о том, как они проводили время раньше. Она поймала взгляд брата и поняла, что он думает о том же. Джулз сиял, как прожектор, его энергия была почти осязаемой.
Ник, как обычно, стоял, чуть позади, засунув руки в карманы брюк, его осанка выдавала легкое напряжение, маскируемое под небрежность.
— Почему отсиживаетесь в баре?
— Спасаемся от пьяной оравы нападающих, — парировала Эмма, сделав вид, что раздраженно закатывает глаза, но улыбка выдавала ее.
— Это моя вечеринка! И я приказываю всем танцевать. Хватит киснуть и давиться клоунскими коктейлями! Кэт, идем, — Джулз потянул невесту на танцпол,— а вы,— он обратился к Эмме и Нику,— идете с нами! Попробуйте побыть цивилизованными людьми хотя бы пять минут.
Ник закатил глаза с таким видом, будто ему предложили прыгнуть за борт.
— Спасибо, но нет. Я свою цивилизованную повинность уже отбыл, выслушав тост. Лучше я просто постою здесь и понаблюдаю, как ты пытаешься не оттоптать Кэти ноги.
— Мы вполне способны обойтись без танцев, Джулз, — холодно отрезала Эмма, чувствуя, как жарот воспоминаний об их прошлом танце разливается по щекам . — Ради тебя мы можем просто... не убивать друг друга. Это будет наш подарок.
— Подарок, точно. На все годы вперед.
Джулиан лишь хмыкнул и с силой, на которую способен только очень пьяный или очень любящий человек, толкнул Ника вперёд, прямо к Эмме. Тот, потеряв равновесие, сделал шаг и инстинктивно выбросил руку вперёд, чтобы не налететь на неё. Получился жест, похожий на приглашение.
Эмма посмотрела на его протянутую руку, затем в его глаза — тёмные, нечитаемые. Устроить сцену? В день рождения брата? Это было бы верхом эгоизма. Вздох, почти неслышный, сорвался с её губ. Она положила свою холодную ладонь в его горячую.
Он держал её за талию с такой осторожностью, словно боялся повторения прошлого опыта. Она закинула руки ему на плечи, создав видимость близости, которую их тела тщательно отрицали, сохраняя сантиметры дистанции. Зазвучала «Only You» Yazoo — синтезаторная меланхолия, пронзительная и ностальгическая.
Это чистый мазохизм, — пронеслось в голове у Ника. За что? За то, что не смог вовремя отойти? За то, что посмел на что-то надеяться?
Он снова чувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань платья, слышал её ровное, чуть учащённое дыхание. Он мог бы притянуть её ближе, опустить лицо к изгибу её шеи…как тогда. Но он не позволит себе этого. Не здесь. Не после всего.
Эмма смотрела куда-то за его плечо, но видела лишь размытые огни и тени.Она машинально двигалась в такт музыке, и с каждым аккордом её защитная стена давала трещину. Он не пытался ничего сказать, не пытался её задеть. Он просто был. И в этой тишине, под этот грустный электронный бит, её сердце сжималось от невыносимой, непонятной тоски по чему-то, чего никогда не было. И быть не могло...
Музыка затихла, растворившись в общем гуле. Они замерли, всё ещё в этой позе. Танец закончился, а необходимость стоять так близко — нет.
И тогда Ник сделал это. Медленно, почти церемонно, он взял её руку, всё ещё лежавшую у него на плече. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её пальцам. Он наклонился, и его губы, сухие и горячие, коснулись её кожи чуть выше костяшек. Это не был пафосный светский жест. Это было что-то иное — тихое, лишенное всякой игры, почти что извинение. За тот вечер в баре. И за его продолжение в отеле.
Она не шевелилась. Не могла. Её рука будто онемела, а по спине пробежала волна жара, противоречащая ледяному ужасу, сковавшему её изнутри.
И в эту идеальную, звенящую тишину, как нож в мягкую ткань вечера, врезался голос.
— Тебе мало того унижения, что ты испытал на прошлой неделе? Или тебе нравится, когда тебя выставляют дураком? Может, ты только этим и живешь?
Голос Джеремипрозвучал, как хлыст. Николас узнал бы его из тысячи — этот слащаво-ядовитыйтембр, полный фальшивого благородства.
— Решил почтить нассвоим присутствием? — Джулиан шагнул вперёд, блокируя путь. — Неужели тыснизошел...
— Я не получил ответана свой вопрос, — Джереми демонстративно проигнорировал именинника, не сводяхолодных глаз с Ника. — Тебе в принципе нравится, когда тебя отшивают? Или кайфуешьтолько, когда это делает моя девушка?
Тишина, наступившая после слов Джереми, была оглушительной и абсолютной. В ней раздался отчётливый, сухой щелчок. Не в ушах, а где-то за грудиной, будто лопнула последняя, отчаянно натянутая струна, сдерживавшая всё.
Взгляд Ника, острый и раненый, метнулся к Эмме. Она не смотрела на него. Её глаза были прикованы к узору на палубной доске, а пальцы, бледные и беспомощные, судорожно комкали ткань её платья, будто пытаясь вцепиться хоть во что-то в этом рушащемся мире.
Она рассказала ему. Мысль пронеслась, обжигая и лишая воздуха. Они вместе. Смеялись. Обсуждали меня, как последнего дурака. Картина встала перед глазами с такой ясностью, что мир на секунду поплыл: Эмма и Джереми, та её смущённая улыбка, и этот его снисходительный смех. Она ему все рассказала. И про бар. И про отель...
— Джереми, не нужно... пожалуйста... — её голос, тонкий и неестественно тихий, будто из другой вселенной, едва долетел до него сквозь нарастающий в ушах гул — ровный, монотонный шум ярости, заливавший сознание.
Кровь ударила в виски тяжёлыми, мерными ударами, совпадая с бешеным ритмом сердца. Николас видел, как Джереми окидывает его медленным, оценивающим взглядом — с ног до головы, с холодным любопытством ученого, разглядывающего неинтересного подопытного.
— Барнс, я с тобой разговариваю. Язык проглотил, что ли?
Ник сжал кулаки.
— Мне глубоко плевать на твоё мнение, Рикмор, — его собственный голос прозвучал чужим — низким, хриплым, лишённым всяких оттенков. Звериным. — На тебя. На твою девушку. На все эти жалкие, дешёвые спектакли.
— Неужели? — Джереми сделал театральную, сладострастную паузу, смакуя каждое мгновение. — Тогда почему же ты так покраснел? — Его губы растянулись в безупречной, ослепительной улыбке, обнажая ровный ряд белых зубов. — Или просто злишься, что у тебя никогда не будет того, что есть у меня? Думаешь, у тебя есть хоть один шанс?
Эмма отпрянула, будто от удара током. Её лицо исказила гримаса боли. — Прекрати, — её шёпот был едва слышен, но в нём шипела настоящая сталь. — Пожалуйста.
Но Джереми уже разошёлся. Он сделал шаг вперёд, смотрел Нико прямо в глаза. И презрительно улыбался.
— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — Барнс чувствовал, как мелкая, неконтролируемая дрожь начинает подниматься от коленей к грудной клетке, сжимая рёбра.
— Ты даже не осознаёшь, насколько смешон, — прошипел Джереми, делая ещё один шаг, сокращая дистанцию до опасной. Воздух между ними сгустился, наполнился запахом дорогого парфюма и скрытой угрозы. — Думаешь, она когда-нибудь посмотрит на тебя иначе? — Он бросил быстрый, насмешливый взгляд на Эмму, а затем снова впился глазами в Николаса, наслаждаясь каждой секундой его муки.
И тут что-то в Нике оборвалось окончательно.
Всё произошло в одном сгустке времени: резкий, нерассчитанный выпад вперёд, больше инстинктивный, чем осмысленный. И — пустота. Джереми, как и ожидалось, легко и изящно уклонился, сделав полушаг в сторону. Ник, потерявший равновесие и точку опоры, грузно и нелепо пошатнулся, едва не грохнувшись на начищенный до блеска палубный настил. В глазах зарябило, мир распался на огненные круги и чёрные пятна. Одна-единственная мысль, простая и чудовищная, заполнила всё сознание: Сейчас. Сейчас я убью его. Голыми руками.
— ХВАТИТ!
Голос Эммы ударил, как обухом, прорезав багровый туман. Он прозвучал негромко, но с такой бесповоротной, леденящей силой, что заставил вздрогнуть обоих. В её расширенных зрачках, отражавших свет фонарей, плескался уже не испуг, а чистый, неразбавленный ужас — не за Джереми, а за него, за Нико.
— Достаточно. Оставьте свои личные войны за пределами яхт-клуба. Иначе я вызову охрану, и вас обоих выставят отсюда, как мусор!
Джереми замер. Искусственная, слащавая маска на его лице дрогнула, обнажив на секунду холодное раздражение. Затем он с преувеличенной медленностью достал из кармана пластинку жевательной резинки. Фольга блеснула в свете, как маленький, насмешливый нож, прежде чем он лениво отправил её в рот.
— Избавлю тебя от этой неприятной необходимости, дорогая, — его улыбка вернулась, став ещё шире и безжизненнее. — У меня нет ни малейшего желания участвовать в этом провинциальном балагане.
Он повернулся к выходу, отточенным движением поправляя манжет. Через плечо, небрежно, словно бросая монетку нищему:
— Я в городе до понедельника. Ты знаешь, где найти.
И его последний взгляд — острый, отточенный, полный ледяного презрения и глумливого торжества — скользнул по фигуре Николаса, прежде чем он растворился в толпе.
— Адьос, амигос.
Эмма машинально сделала шаг в его сторону, порыв, рождённый годами привычки, долгом. Но нога замерла в воздухе. Что-то внутри, новое и хрупкое, сжалось в тугой, болезненный узел. Она резко развернулась, на сто восемьдесят градусов, всем телом отвернувшись от уходящего Джереми, и её взгляд, полный немого вопроса и беззащитной грусти, нашел Нико.
Она не понимала, зачем Джереми так яростно, с таким сладострастием, добивал его. Но она видела результат: ещё мгновение — и Ник перешёл бы черту, за которой нет возврата. Джулиан, пришедший в себя одним из первых, уже крепко держал друга за плечо, железной хваткой не давая ему сорваться с места.
— Успокойся, — прошипел Джулиан ему прямо в ухо, голос напряжённый и резкий. — Он только этого и ждал. Он играет. Не становись для него легкой добычей.
Николас сделал несколько прерывистых, шумных вдохов, пытаясь загнать обратно в клетку дикое, бьющееся о рёбра существо — свою ярость. Она отступала, медленно и неохотно, оставляя после себя лишь пустоту и жгучее, тошнотворное чувство стыда. Стыда за свою потерю контроля, за свою уязвимость, выставленную на всеобщее обозрение.
— Извини, — выдохнул он, обращаясь к Джулиану,— я должен был... я должен был держать себя в руках.
Эмма, движимая невыносимым желанием что-то исправить, хоть как-то стереть эту боль с его лица, неуверенно протянула руку. Её пальцы дрогнули в сантиметре от предплечья Нико. В его глазах, которые он наконец поднял на неё, не было прежней ярости. Там плавали другие чувства — глубокое разочарование и непонимание. И направлены они были прямо на неё.
— Не трогай меня, — его голос был тихим, но в нём звучала такая окончательная, бесповоротная горечь, что её ладонь замерла в воздухе, будто обожжённая.
Барнс резко дёрнул плечом, не столько стряхивая ее несостоявшееся прикосновение, сколько отсекая саму попытку. Его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по её лицу в последний раз, прежде чем он отвернулся.
— Ник... — её губы шевельнулись, но вопрос встал в горле комом. Он уже шёл прочь, его спина — прямая и негнущаяся — растворялась в полумраке, ведущем вглубь яхты.
Глава 16
— Я поговорю с ним, Эмс. Дай нам пару минут, — Джулиан сделал попытку улыбнуться, но гримаса получилась кривой и усталой.
Эмма лишь кивнула.
Вопросы, острые и безответные, сверлили сознание, заглушая шум вечеринки. Почему он так посмотрел? Что я сделала не так? Прикосновение его губ к её коже всё ещё пылало на тыльной стороне ладони — парадоксальный жест, одновременно нежный и вызывающий, перевернувший всё внутри с ног на голову. А затем этот взгляд... В нём не было злости. Было нечто хуже: глубокая обида и немое обвинение в предательстве. Разве это я виновата в том, что Джереми ведёт себя как последний засранец?
В трюме пахло холодным металлом, морской солью и старой краской. Ник сидел на ящике с аварийным снаряжением, его спина, прямая и негнущаяся, была обращена ко входу.
— Ник?
— Меня здесь нет, — голос прозвучал глухо, словно из глубины ящика.
Джулиан вздохнул — звук выдоха гулко разнёсся в замкнутом пространстве— и опустился на ящик напротив.
— Хватит разыгрывать спектакль, — сказал он без предисловий. — Объясни, что случилось. Почему ты набросился на Эмму?
Нико медленно поднял голову. В тусклом свете лампы его лицо казалось беспристрастным, но глаза... Глаза выдавали всё. Джулиан увидел в них не гнев, а настоящую, животную боль — ту, что заставляет сжиматься горло и отводить взгляд.
— Она рассказала ему, — прошипел Ник, и слова обожгли воздух. — Выложила всё, как на ладони. А он взял и использовал это... как оружие.
Его кулаки сжались с таким усилием, что суставы побелели.
— Постой, — Джулиан нахмурился, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — О чём ты? Рассказала что?
— О той ночи! — Николас внезапно сорвался с места, ящик с оглушительным грохотом опрокинулся на пол. — Разве она не понимала? Не могла просто промолчать? Она же знала, как это... унизительно.
— Ты слышишь себя? — Джулиан встал, преграждая другу путь к отступлению. — Тот пьяный танец, Ник, он уже неделю как в сети! Под хештегами, с комментариями. Тридцать тысяч просмотров, если не больше. Джереми просто не мог его не видеть. Эмма здесь ни при чём...
— Плевать мне на тот танец в баре! — голос Ника сорвался на хрип, в нём зазвенели сдавленные слёзы ярости. — Она рассказала ему о том, что было потом. В моём номере.
Тишина, наступившая после этих слов, была плотной, почти осязаемой. Воздух в трюме стал спёртым и тяжёлым, будто его откачали. Джулиан замер, вглядываясь в искажённое лицо друга. Ярость смешивалась в нём с чем-то более уязвимым и страшным — с всепоглощающим стыдом.
— Чёрт возьми, Ник... — Джулиан шагнул ближе, опустив голос. — Что именно произошло в твоём номере? Говори.
Молчание было ему ответом. Барнс отвернулся, его взгляд упёрся в заклёпку на стене.
— Эй, — Джулиан положил руку ему на плечо, и почувствовал, как тот вздрогнул от прикосновения. — Что бы там ни случилось, я не верю, что Эмма стала бы... намеренно...
— Тогда откуда он знает? — вопрос вырвался, полный горького торжества. — Откуда он знает детали, Джулз?
— Да Рикмор мог наговорить что угодно! — Джулиан сжал его плечо. — Он же провокатор, Ник. Он видит слабину и бьёт точно в неё. Ему нужно, чтобы ты именно так и отреагировал — потерял лицо, взорвался, выставил себя дикарём. И если ты ищешь виноватого — смотри на него. Не на Эмму. Потому что ей... — он запнулся, подбирая слова, которые не ранят ещё сильнее, — потому что ей не всё равно. Поверь мне.
Джулиан умолк, давая словам осесть. Сверху, сквозь толщу палубы, доносился приглушённый гул праздника — смех, бит, звон стекла. Там была жизнь. А здесь кипела своя, тёмная и беспощадная война.
Николас закрыл глаза, провёл ладонью по лицу, смазывая усталость.
— Ты прав, — он выдохнул, и в этом выдохе сдалась последняя линия обороны. Дрожь в теле пошла на убыль, оставляя после себя лишь тягостную, липкую пустоту и осознание собственной глупости. — Я просто... сорвался.
На палубе, у перил, кутаясь в лёгкий палантин, их ждала Кэти. При их появлении она бросила на Барнса взгляд — не злой, но усталый и полный немого вопроса.
— Эмма ждёт тебя, — сказала она Джулиану, голос ровный. — Она приготовила сюрприз. Настоящий.
— Надеюсь, не пинок под зад в качестве основного презента, — Джулиан попытался шутить, но улыбка не добралась до глаз. Он обменялся с Ником быстрым, понимающим взглядом и направился к корме.
Эмма стояла у самого борта.
В руках она сжимала пожелтевший от времени лист бумаги. Увидев его, Джулиан замер на полпути. Глаза его расширились, в них мелькнуло детское, почти забытое изумление.
— Это не может быть... — он прошептал. — Ты же не... Поверить не могу. Когда ты успела? Это то...
— Ты всё правильно понял, — голос Эммы дрогнул, но она удержала его ровным.
Нико, подошедший следом, нахмурился. Усталость и остатки горечи сдавили горло.
— Ты собрала нас, чтобы вручить брату какую-то старую бумажку? — прозвучало резче и грубее, чем он планировал.
Эмма вздрогнула, будто от пощёчины. Её взгляд, быстрый и острый, как лезвие, скользнул по его лицу. Но это был не просто укор. В её глазах он прочитал усталость, разочарование и что-то ещё — смутную, едва уловимую грусть, которую не смог расшифровать. Это что-то заставило его внутренне сжаться.
— Это карта, осел! — Джулиан, оживлённый, как ребёнок, ткнул друга в плечо и принялся размахивать бумагой у него перед носом. — Настоящая карта сокровищ! Та самая! Она спрятала мой подарок где-то здесь, на территории клуба!
— Ну что, капитан? — Эмма повернулась к брату, и в её улыбке, наконец, появилось что-то настоящее, чистое, из другого времени. — Готов к последнему в жизни приключению?
Джулиан посмотрел на пожелтевший лист, на кривые линии, нарисованные детской рукой, на красный крест в углу. И рассмеялся — громко, искренне, по-мальчишески.
— Смотри не лопни от счастья, — пробормотал Ник, но в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
Глава 17
Переговоры приближались с неумолимостью прилива, отмеряя время не днями, а красными кружками в календаре, сокращающими отсрочку перед неизбежным.
Миром Эммы был теперь ее рабочий кабинет, в центре которого стоял стол, заваленный бесконечными папками с контрактами игроков, договорами с инвесторами и рекламными партнерами, а также всяким другим хламом, который то и дело отрывал от самого важного.
Ритм её жизни теперь задавали не желания, а чужие дедлайны. Ранние подъёмы плавно перетекали в бесконечные виртуальные встречи, где улыбки были отрепетированными, а согласие — единственной возможной валютой. Цифры в электронных отчетах прыгали перед глазами, подобно графику показателей на мониторе аппарата жизнеобеспечения, отслеживающего активность какого-то механизма, между шестернями которого она оказалась. Все её решения, её команда, её наследие постепенно обрастали пунктами, подпунктами и условиями, продиктованными голосами из телефонных трубок. Иногда, глядя на своё отражение в затемнённом экране монитора во время очередного созвона, она не узнавала себя.
Джулиан, напротив, расцветал. Новые горизонты, перспективы, игра в большие ставки — всё это было его стихией. Он нырял в этот хаос с азартом серфингиста, покоряющего невероятную волну, тогда как Эмма чувствовала, как её накрывает с головой, лишая воздуха. «Ради семьи. Ради команды. Ради памяти деда». Мантра, которая не давала сойти с ума.
Параллельно с профессиональным опустошением происходило другое, тихое крушение — личное. Джереми, который сначала попросту «тактически отступил», теперь перешел в состояние «глухой обороны». Его нечастые звонки сменились еще более редкими, лаконичными сообщениями, которые приходили с опозданием в несколько часов. «Всё в порядке». «Занят». «Поговорим позже». Тон был ровным, вежливым и смертельно далёким, будто он писал не любимой женщине, а малознакомому коллеге.
Он выстраивал стену. Кирпич за кирпичом, день за днём. Она чувствовала, как между ними растёт пропасть — тихая, холодная и бездонная. И каждый раз, когда она пыталась заговорить об этом, он сначала игнорировал ее сообщения и звонки, а потом попросту отнекивался.
Джереми: Не выдумывай.
Джереми: Эмма, у меня много тренировок. Я не могу отвечать тебе каждые пятнадцать минут.
Джереми: Все в порядке.
Но в паузах, в лёгкой хрипотце его голоса, в том, как он «забывал перезвонить» или «не видел пропущенного» читалась истина. Горькая и окончательная.
Она ловила себя на том, что листает старые переписки, ища в них следы того человека, чья улыбка когда-то заставляла сердце биться чаще. Это был он настоящий? Или лишь удобная маска, которую теперь сняли за ненадобностью?
Она решила дать ему время и пространство — классическая женская тактика, продиктованная больше гордостью, чем надеждой. Пусть остынет, одумается, соскучится. Но дни складывались в недели, а тишина на том конце провода лишь продолжалась, становясь осязаемым доказательством его безразличия.
И тогда, в тот самый момент, когда на неё обрушилась подготовка к переговорам, цунами бумаг, стрессовых брифингов, бессонных ночей, безразличие Джереми...
…её мысли всё чаще и навязчивей стали возвращаться к Нико
***Первые две недели после дня рождения Джулиана прошли в ритме жёсткой, почти военной дисциплины. Николас решил выжечь Эмму из своего сознания калёным железом. Его жизнь превратилась в бесконечный марафон: две тренировки в день, встречи с агентом, обязательные созвоны с матерью, которая на своем темпераментном итальянском заставляла его забывать обо всем на свете кроме желания больше не думать вообще. Он даже сходил на свидание. На два.
Брюнетка из рекламного агентства была идеальна — остроумна, красива, с понимающим взглядом. Она сама подсела к нему в кафе, сама пригласила его к себе, и всё шло по отлаженному сценарию: сначала черный кофе, как прелюдия к основному действию. После, уже в ее комнате, бархатистое итальянское вино, клубника, оставляющая сладкий след на губах.
Когда она потянула его за воротник рубашки, он прижал ее к себе так сильно, как сам от себя не ожидал. Её поцелуй был властным и уверенным. Нико отключил мысли, позволив телу плыть по течению. Пока в самый неподходящий момент, в полумраке чужой спальни, с его губ не сорвалось одно-единственное, несвоевременное:
— Эмма…
Всё закончилось мгновенно. Извинения, холодный взгляд, хлопнувшая дверь.
Вторая попытка — паб, Джулиан в роли неумелого сводника, милая блондинка за соседним столиком.
Они строили друг другу глазки добрых тридцать минут. И Ник был уже готов подсесть к ней, чтобы узнать имя. Но стоило ей рассмеяться, чуть громче, чем следовало, по его мнению, как в сознании всплыл другой смех — сдержанный, похожий на перезвон колокольчиков, от которого по спине всегда пробегал ток. Он не смог произнести ни одной фразы, которая не казалась бы ему ложью.
И тогда, тогда он просто смирился. Смирился с тем, что её тень навсегда вросла в подкорку, стала фоновым шумом его существования.
Она была повсюду, как наваждение.
Когда он заходил в кабинет к Джулиану — она сидела за столом, уткнувшись в документы, и лишь на секунду поднимала на него взгляд, равнодушный и скользящий, будто он был частью интерьера. Когда он выдыхался на поле, отрабатывая удары до мышечной дрожи, её смех доносился с трибун — лёгкий, свежий, но такой опьяняющий.
Даже в раздевалке, этом последнем святилище чисто мужского пространства, она возникала в самый неожиданный момент — словно чувствовала, когда его оборона даёт трещину.
Его тело реагировало на каждое появление с безмолвным, унизительным предательством. Учащённый пульс, сведённые челюсти, взгляд, который, вопреки всем приказам, сам цеплялся за мельчайшие детали: как прядь волос выбивалась из её идеально уложенного хвоста, как она прикусывала нижнюю губу, сосредоточенно читая что-то на экране своего телефона, как ткань её платья струилась по изгибам тела.
И он злился. На нее. На себя. На мир.
В тот день тренировка была особенно изматывающей. Ник остался в раздевалке один, когда все уже разошлись. Полумрак, тишина, нарушаемая лишь каплями воды из душа. Он медленно собирал вещи, пытаясь навести порядок не только в сумке, но и в собственном сознании.