Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

Просыпаюсь уже в кровати. Тёплое одеяло заботливо наброшено поверх меня. Сиара рядом нет. Медленно сажусь, глядя на пустое место рядом.

Он ушёл. Или его забрали?

Сэбит на небе уже прошёл половину своего пути. Значит, около девяти утра. Непривычно. Я почти всегда просыпаюсь на рассвете.

Потягиваюсь, и дворец, как всегда, безмолвно откликается. Прямо на покрывале передо мной материализуется поднос с завтраком — свежий хлеб, фрукты, лёгкий бульон. Тёплый пар мягко поднимается над тарелками.

— Спасибо, — тихо говорю я.

Кристаллы в стенах мягко, почти нежно вспыхивают в ответ.

Сегодня Чинъён. На восходе третьего светила. До этого времени — свобода. Нам строго запретили тренироваться, чтобы не растратить силы. Честно говоря, я даже не знаю, чем себя занять. Мысли всё ещё тяжёлые, словно после бессонной ночи.

Первая идея — постучаться к Цукико. Но быстро отбрасываю её. Возможно, она тоже хочет выспаться. Хотя… наин редко позволяют себе такую роскошь.

Решаю просто побродить по дворцу. Посмотреть, как идут последние приготовления. Может, движение хоть немного заглушит то, что продолжает саднить внутри.

Дворец сегодня непривычно оживлённый. В коридорах снуют слуги, которых я раньше не видела. Некоторые принадлежат к расам, которых я не встречала: высокие существа с ветвистыми рогами, словно у древних оленей, другие — с жабрами на шее и влажной кожей, а кто-то передвигается на мощном змеином хвосте вместо ног. Воздух насыщен запахами еды, цветов и чего-то сладковато-дымного.

Несколько раз привычные мне коридоры неожиданно заканчиваются тупиками, будто дворец сам перестраивает свои внутренности. В какой-то момент я даже забываю, куда именно шла.

В итоге решаю всё же разбудить Цукико. Она всегда лучше меня знает, чем заняться в такие дни.

Уже на подходе к нашим покоям встречаю её в коридоре.

— Соён-сан! — Цукико заметно оживляется, увидев меня. — Я вас везде обыскалась!

— Я не стала тебя будить, — объясняю я. — Думала, ты хочешь поспать.

Наин весело хихикает, прикрыв рот ладошкой.

— Спасибо за заботу, Соён-сан. Но вы правда думаете, что у наин есть такая роскошь, как сон? Я на ногах ещё до рассвета.

Прикусываю губу, чувствуя лёгкую вину.

— Ой, не переживайте! — она быстро берёт меня за руку. — Я уже привыкла. А вы где были?

— Бродила по дворцу.

— О… — Цукико чуть прищуривается. — Это, пожалуй, не лучшая идея сегодня.

— Я… — запинаюсь. — Вроде никому не помешала.

Она смотрит на меня чуть дольше, чем обычно. В её глазах мелькает что-то понимающее, но она ничего не говорит. Просто мягко улыбается и тянет меня за собой.

— Пойдёмте лучше в сад. Вы поиграете на каягыме, а я потанцую. Мне так редко удаётся просто потанцевать!

Она легко крутится на месте, будто уже представляет себе музыку. Не могу сдержать лёгкую улыбку, глядя на неё. Несмотря на всё, что творится у меня внутри, рядом с Цукико становится немного легче дышать.

Захожу в свою комнату, беру каягым, и мы направляемся в сад.

Здесь удивительно тихо. Даже для дворца.

Воздух густой, насыщенный запахом влажной земли, сладких цветов и чего-то едва уловимо пряного. Сажусь в деревянной беседке, стоящей чуть в стороне от главной аллеи, и кладу каягым себе на колени. Тёплое дерево инструмента приятно ложится под пальцы.

Сначала просто касаюсь струн. Звук рождается тихий, чистый, с лёгкой вибрацией, которая разливается по воздуху, словно капля, упавшая в глубокую воду. Играю не громко. Мелодия получается задумчивой, чуть протяжной — те ноты, которые сами просятся наружу, когда внутри слишком много всего.

Цукико стоит посреди небольшой поляны перед беседкой. Она не сразу начинает танцевать. Сначала просто закрывает глаза, слушая. А потом — медленно поднимает руки, и её тело начинает двигаться.

Танец у неё лёгкий, почти невесомый. Наин двигается мягко, но при этом очень точно — будто каждое движение уже давно живёт в её мышцах. Рука поднимается, запястье изящно поворачивается, и вслед за ним разворачивается всё тело. её юбка колышется, как лёгкая рябь на воде. Иногда она делает быстрый, почти неуловимый поворот, и тогда белая шерсть коротко вспыхивает на солнце. Она улыбается, не открывая глаз. Танцует не для меня. Танцует, потому что может. Потому что сегодня ей позволено.

Продолжаю играть. Мелодия течёт, перетекая из одной ноты в другую. Иногда добавляю более глубокие, низкие звуки, и тогда танец Цукико становится чуть медленнее, почти задумчивым. А потом снова возвращаюсь к светлым, переливчатым нотам — и она ускоряется, будто ветер подхватывает её за руки.

Вокруг нас тихо, но не мертво.

По верхушкам деревьев пролетают птицы с длинными, полупрозрачными крыльями, которые слегка светятся в тени, будто сделаны из тончайшего пергамента. Их движения почти бесшумны — только мягкий шелест, когда они меняют направление. Иногда одна из них садится на ветку неподалёку и поворачивает голову, будто тоже слушает.

В воздухе медленно кружатся крупные насекомые. Одни — с крыльями, покрытыми тончайшим серебристым налётом, другие — совсем крошечные, с тёмно-синими и фиолетовыми переливами на спинках. Они не жужжат назойливо. Их полёт больше похож на медленное, почти задумчивое парение. Один из них садится на край беседки рядом со мной и неподвижно замирает, будто тоже заворожён звуком струн.

Почти теряю ощущение времени.

А потом взгляд случайно скользит вправо — туда, где одно из крыльев дворца выходит окнами прямо в сад.

И я вижу её.

Соха стоит у открытого окна своей комнаты. В руках у неё большой, пышный букет — белые и бледно-розовые цветы, которых я раньше здесь не встречала. Она медленно наклоняет голову, почти прижимаясь лицом к лепесткам, и глубоко вдыхает их аромат. Глаза у неё полуприкрыты. На губах — лёгкая, довольная улыбка.

Всё происходит за считанные секунды. Но этого достаточно.

Мелодия обрывается резко, неловко. Пальцы срываются со струн, и вместо чистого звука рождается короткий, неприятный дребезг. Резко убираю руки с каягыма, будто струны вдруг обожгли кожу.

Цукико останавливается. Её руки медленно опускаются. Она поворачивает голову в мою сторону, и на лице у неё больше нет прежней лёгкой улыбки. Она смотрит на меня внимательно, почти серьёзно. Не спрашивает. Просто смотрит.

А я всё ещё смотрю на окно.

На букет в руках Сохи.

На то, как она снова вдыхает аромат, будто это самое приятное, что может быть в этом мире.

И внутри меня, тихо, но очень отчётливо, что-то тяжёлое и горячее начинает подниматься к горлу.

Цукико поворачивает голову вслед моему взгляду. На секунду она замирает, а потом тихо произносит:

— Опять цветы… Ей и правда каждый день их приносят.

Слова падают тяжело. В груди мгновенно вспыхивает что-то горячее и колючее. Боль и обида смешиваются с горьким, почти физическим ощущением предательства. Смотрю, как Соха медленно проводит пальцами по лепесткам, будто наслаждается каждым мгновением. Как будто это самое естественное дело на свете — получать цветы от него каждое утро.

— Соён-сан… — тихо говорит наин. — Не берите в голову.

Медленно поворачиваюсь к ней. Голос выходит ровный, но холодный:

— Нет, Цукико. Я возьму это в голову. Я слишком долго закрывала глаза. Слишком много позволяла.

Цукико прикусывает губу.

— Вы ввязываетесь в очень опасные игры…

— А что же мне делать? — перебиваю, и в голосе уже слышится сталь. — Позволять ему и дальше играть со мной?

— Они — боги, — тихо отвечает она. — А мы — души.

— И это я уже слышала, — резко бросаю я. — Но я отказываюсь быть просто покорной душой, которой можно то приближать, то отталкивать, когда заблагорассудится.

Цукико молчит. Смотрю ей прямо в глаза.

— Скажи мне честно. Ты когда-нибудь видела, как Минхо выходил из покоев Сохи?

Наин мгновенно опускает взгляд. Уши слегка прижимаются.

— Я не могу докладывать вам о делах господина Минхо…

— Делах, — тихо повторяю я. Ногти впиваются в ладони. — Значит, делах.

Разворачиваюсь и решительно направляюсь к окну Сохи. Иду спокойно, почти небрежно, будто просто гуляю по саду. Когда я останавливаюсь под её окном, Соха поднимает взгляд. На лице у неё — лёгкое удивление, которое быстро сменяется привычной мягкой улыбкой.

— Доброе утро, Соха, — говорю, глядя прямо на неё. — Хотя уже скоро обед.

— Доброе утро, Соён, — отвечает она спокойно. — Хотела бы я проспать до обеда, но, увы, не получилось…

Чуть наклоняю голову.

— Что же тебе помешало?

Соха проводит пальцами по цветам в букете и загадочно улыбается.

— Сам Минхо сегодня утром принёс мне этот букет.

— Лично? — уточняю я.

— Да.

— И только ли букет он тебе преподнёс, Соха?

Соха тихо хихикает, прикрывая рот ладошкой.

— Соён, как бестактно… Спрашивать о таком.

Прежде чем успеваю ответить, рядом со мной появляется Цукико. Она низко кланяется.

— Насколько я знаю, Минхо-ним всё утро провёл в своём кабинете, — тихо говорит она.

Соха поворачивает к ней взгляд. В её глазах на мгновение вспыхивает что-то ядовитое.

— Ты обвиняешь меня во лжи? — голос остаётся сладким, но в нём появляется холодок.

— Никак нет, — быстро отвечает Цукико, снова кланяясь.

Больше не хочу здесь оставаться. Разворачиваюсь и выхожу из сада быстрым, ровным шагом. В груди всё ещё горит.

Цветы. Утренние визиты. Что ещё между ними происходит, пока я пытаюсь понять, кто он на самом деле?

Я больше не собираюсь играть по его правилам.

— Соён-сан! — Цукико догоняет меня и хватает за руку. — Подождите! Что вы собираетесь делать?

— Я устала, Цукико, — отвечаю, не останавливаюсь. — Я пойду к нему.

— Нет! — она крепче сжимает мою руку. — В кабинет господина Минхо никто не заходит без разрешения.

Останавливаюсь и смотрю на неё.

— Совсем никто?

Она утвердительно кивает.

— Что ж… — тихо говорю я. — Приятно быть первой и единственной хоть в чём-то.

— Нет, Соён-сан, пожалуйста, послушайте меня, — Цукико тянет меня назад. Голос у неё становится тише, почти умоляющий. — Я не могу рассказывать вам о том, что делает господин Минхо. Но я и не отказывала вам в помощи. Пожалуйста, не горячитесь. Пойдёмте в вашу комнату. Вы пообедаете там. А я… попробую что-нибудь разузнать.

— Про него напрямую ты ничего не расскажешь, — сухо замечаю я.

— Нет, — признаётся она. — Но косвенно… возможно. Прошу вас.

Смотрю на неё несколько долгих секунд. Внутри всё ещё кипит, но я понимаю, что если сейчас пойду к Минхо в таком состоянии, то могу наговорить лишнего. А мне нужно не просто выплеснуть злость. Мне нужно понять.

Медленно выдыхаю и киваю.

— Хорошо. Идём.

Цукико облегчённо вздыхает и идёт рядом со мной. Мы направляемся обратно в мои покои.

В комнате не нахожу себе места.

Дворец, как всегда, безмолвно откликается на моё присутствие — низкий столик с едой и мягкие подушки уже ждут меня. Но я лишь механически перекладываю еду с тарелки на тарелку. Кусок не лезет в горло. В груди всё ещё горит после разговора в саду. Цукико ушла уже давно, а время тянутся мучительно медленно, будто само издевается надо мной.

В голове снова и снова всплывают его слова. Те, что он говорил тихо, почти шёпотом, когда мы были одни.

«Пикник, Соён. Просто пикник. Только ты и я. Без масок. Без игр. Хотя бы на один вечер».

«Знаешь… С тобой я почти забываю, что нужно носить маску…»

Сжимаю край стола так, что костяшки белеют.

Когда же ты на самом деле играешь, Минхо? И зачем ты продолжаешь носить эту маску, если я уже видела, что под ней? Зачем снова прятаться за Сохой и её букетами, если ты сам говорил, что рядом со мной почти забываешь об этом?

Дверь тихо открывается. Цукико возвращается. Мгновенно поднимаю взгляд.

— Ну? — спрашиваю нетерпеливо.

Она закрывает за собой дверь и подходит ближе. Уши слегка прижаты, голос тихий:

— Сегодня у госпожи Сохи в комнате не было никаких гостей. Как я и говорила.

— Значит, Соха соврала, — тихо говорю я.

Цукико пригибает уши ещё сильнее.

— Но её Аръин сказала… что иногда у неё действительно бывает… гость. Не надолго. Не настолько, чтобы… чтобы между ними могло что-то произойти.

— Не продолжай, — обрываю я её. Мне и так достаточно. — Что ещё она сказала? Насколько они с этим… гостем близки?

Наин колеблется секунду, но всё же отвечает:

— Она сказала, что госпожа Соха очень любит проводить время с господином Минхо и ценит его внимание.

Медленно сажусь на кровать и провожу ладонями по лицу, будто пытаюсь стереть усталость и злость. Несколько секунд молчу, прежде чем тихо произнести:

— Что мне делать, Цукико? Я устала от этих игр. Я хочу выяснить всё здесь и сейчас.

Она смотрит на меня внимательно.

— И что вам это даст?

Поднимаю на неё глаза.

— Как что? Понимание. Я покажу ему, что всё знаю. Что мной нельзя играть, как ему вздумается.

Цукико тихо вздыхает и подходит ближе. Когда она говорит, в её голосе нет ни осуждения, ни жалости — только спокойная, почти грустная прямота:

— Он бог хитрых и коварных игр, Соён-сан. Вы правда хотите отказать ему в том единственном, что составляет его суть?

Замираю.

— Что тогда? — тихо спрашиваю. — Быть игрушкой в его руках? Пусть играет, как хочет?

— Нет, — качает головой Цукико. — Будьте его партнёром по игре.

Горько усмехаюсь.

— У него уже есть Соха. Похоже, они отлично понимают друг друга в этом.

— Она слишком предсказуема, — тихо отвечает наин. — Потому что принимает его правила. Играет так, как он хочет.

Смотрю на неё, не знаю, что ответить.

Цукико делает ещё один шаг и останавливается напротив меня.

— Я запуталась, Цукико… Ты предлагаешь мне играть, но по своим правилам?

— Да, — кивает она. — Но не бейте в лоб. Не идите напролом. Играйте. Умно. И тогда вы сможете выиграть.

Молчу, глядя на неё. Внутри всё ещё бурлит желание пойти прямо к нему и потребовать ответов. Но где-то глубоко внутри понимаю, что Цукико права. Если я сейчас ворвусь к Минхо с обвинениями, он просто наденет ещё одну маску. Или оттолкнёт меня снова.

А мне нужно не это.

Мне нужно, чтобы он перестал прятаться.

— Что ж… — тихо говорю я. — Я буду играть. Но у меня нет кучи масок и я не мастер хитрых стратегий. Моя игра проще: честность и открытость. То, чего он от меня точно не ждёт.

Цукико молча кивает. В её глазах нет ни осуждения, ни одобрения — только спокойное понимание.

Два светила уже прошли четверть своего пути. У меня совсем мало времени, чтобы разобраться с этим до Чинъёна. Иначе мысли и чувства не дадут мне сосредоточиться ни на испытании, ни даже на встрече с Джию.

Поднимаю взгляд на наин.

— Цукико, — спокойно говорю я. — Можешь попросить господина Минхо зайти ко мне? Сказать, что мне нужен его совет по поводу платья для Чинъёна.

Цукико чуть прищуривается, а потом тихо, почти с лёгкой улыбкой отвечает:

— Он будет рад помочь вам с этим.

Она выходит. Остаюсь одна. Время тянется медленно и вязко, будто само сопротивляется. Наконец раздаётся стук в дверь. Не дожидаясь разрешения, Минхо входит.

Моё сердце на мгновение замирает.

Он улыбается своей обычной мягкой, чуть хищной улыбкой, будто вчера ничего не было. Будто это не он вчера резко оттолкнул меня в библиотеке после того, как целовал так, словно хотел меня поглотить.

Руки непроизвольно сжимаются в кулаки.

— Вот уж никогда не думал, что ты, Соён, не сможешь определиться с платьем, — произносит он, окидывая меня взглядом. — Я всегда отмечал твой отменный вкус.

— Благодарю, — отвечаю спокойно. — Но боюсь, мне не сравниться в нём с Сохой.

Минхо слегка прищуривается. Улыбка остаётся, но становится чуть внимательнее.

— Или ей вы сегодня тоже успели помочь с… платьем?

— Нет, — отвечает он после короткой паузы. — Сегодня ты первая.

— Ну хотя бы в этом, — натянуто улыбаюсь я.

Минхо делает шаг ближе. Голос становится ниже:

— Соён… с тобой всё хорошо? Если ты злишься из-за вчерашнего, то…

— О нет, Минхо-сан, — перебиваю мягко, но холодно. — Не берите в голову. Это же просто… игра.

Он останавливается.

— Игра? — тихо переспрашивает он.

— Да, — киваю. — Мы все играем в одну большую игру. Разве не так? Мне просто нужно принять её правила и смириться. Тогда, наверное, всем станет легче.

Минхо смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. Что-то в его выражении меняется.

— Соён, я…

Он протягивает руку, но я быстро отступаю к большому зеркалу, стоящему у стены.

— Подождите, Минхо-сан, — произношу, глядя на него через отражение. — Вы ведь пришли помочь мне с платьем. Поцелуи потом.

Медленно провожу рукой по воздуху. Дворец мгновенно откликается. На мне появляется первое платье — тёмно-синее, с глубоким вырезом на спине. Я поворачиваюсь перед зеркалом, будто действительно рассматриваю себя.

— Это? — спрашиваю я. — Или это?

Вспышка алого света — и на мне уже другое платье, гораздо более открытое, с высоким разрезом на бедре. Я провожу ладонью по ткани, словно проверяя ощущение.

Минхо молчит. Улыбка с его лица медленно исчезает.

— Соён, что ты…

— Всё не то? — перебиваю я. — Тогда, может быть… совсем без платья?

Делаю ещё одно движение. Ткань на мне начинает медленно растворяться в лёгкой алой дымке, обнажая кожу. Смотрю прямо на него через зеркало, не отводя взгляда.

Минхо резко встаёт. В два шага оказывается рядом, хватает плед с кровати и резко накидывает мне на плечи, плотно закрывая меня. Его руки на мгновение остаются на моих плечах — твёрдые, горячие.

— Хватит, — тихо, но жёстко произносит он.

Впервые за всё время вижу на его лице не привычную маску спокойствия или лёгкой насмешки. Вижу растерянность. И что-то ещё — более глубокое и опасное.

Минхо всё ещё стоит слишком близко. Его руки всё ещё лежат на пледе, которым он только что накрыл меня. Несколько долгих секунд мы просто смотрим друг на друга. В комнате повисает тяжёлая, натянутая тишина, в которой слышно только наше дыхание.

Наконец он медленно убирает руки и делает шаг назад. Голос у него чуть ниже обычного, почти хрипловатый:

— Соён… что это было?

Медленно поправляю плед на плечах, не отводя от него взгляда. Когда отвечаю, голос выходит ровный и спокойный. Ни слёз, ни дрожи. Только холодная, сдержанная злость.

— Что случилось, Минхо-сан? — тихо спрашиваю я. — Разве это не часть игры?

Он слегка морщится.

— С каких пор ты играешь в игры?

— С тех пор, как мне надоело быть просто игрушкой.

— Ты не…

— Не говорите слов, значение которых не имеет веса, — резко прерываю его.

Делаю шаг в сторону, обходя его, и останавливаюсь у окна. Несколько секунд молчу, прежде чем произнести без всякой интонации:

— Сегодня утром я видела, как она вдыхала аромат цветов, которые вы ей принесли. Красивый букет. Она выглядела очень довольной.

Минхо молчит. Медленно поворачиваюсь к нему.

— Вы каждый день присылаете ей цветы. Заходите к неё. Проводите с ней время. А вчера, после того как целовали меня так, будто я вам нужна… вы оттолкнули меня и сказали, что это была ошибка.

Делаю паузу, давая словам повиснуть между нами.

— Скажи мне, Минхо. Это тоже часть твоей игры? Или ты просто привык прятаться за Сохой каждый раз, когда тебе становится слишком страшно?

Его челюсть заметно напрягается. Привычная мягкая улыбка на этот раз даже не пытается появиться. Он проводит рукой по лицу — жест, который выдаёт его сильнее, чем он, вероятно, сам осознаёт.

— Соён…

— Нет, — перебиваю холодно. — Сегодня я не хочу слышать «Соён» таким голосом. Я хочу ответа.

Смотрю ему прямо в глаза. Ни тени слезинки. Только прямая, жёсткая решимость.

— Ты боишься того, что происходит между нами. Я это вижу. И вместо того, чтобы разобраться с этим, ты снова уходишь к ней. К цветам. К привычной, удобной игре. А меня отталкиваешь, потому что я слишком близко подобралась к тому, чего ты сам не хочешь признавать.

Минхо молчит. Слишком долго. Он делает шаг вперёд, но останавливается на полпути, будто сам не уверен, имеет ли он право приближаться.

— Ты… — голос у него срывается. — Ты серьёзно решила, что я использую Соху, чтобы убежать от тебя?

— А разве это не так? — спокойно спрашиваю я. — Или ты собираешься сказать, что между вами ничего нет? Что вы просто «дружите»?

Он снова молчит. И это молчание говорит больше, чем любые слова.

Тихо, почти устало выдыхаю и качаю головой.

— Я не прошу у тебя любви, Минхо. И не прошу обещаний. Но я также не собираюсь быть той, кого можно целовать, когда тебе захочется, а потом отсылать обратно, потому что «мы не должны». И я точно не собираюсь делать вид, что не вижу, как ты прячешься за другой женщиной.

Смотрю на него уже без всякой маски.

— Если ты хочешь играть — я готова играть. Но только не в догонялки. Если ты приходишь ко мне, то ты остаёшься. Как бы страшно тебе ни было. Иначе… — делаю короткую паузу, — иначе не приходи, Минхо.

Минхо смотрит на меня так, будто видит впервые. В его глазах мелькает что-то редкое — смесь удивления, раздражения и настоящей, почти животной растерянности. Он явно не привык, что его «жертва» сама идёт в наступление и не даёт ему спрятаться за привычными масками и отстранением.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но я поднимаю руку, останавливая его.

— Не сейчас, — тихо, но твёрдо говорю я. — Я сказала всё, что хотела. Сейчас я хочу остаться одна.

Он ещё несколько секунд стоит неподвижно. На лице — не привычная маска. На лице — настоящее замешательство.

Дверь за Минхо закрывается. Всё ещё стою посреди комнаты, глядя на то место, где он только что был. В ушах до сих пор стоит его голос — растерянный, лишённый привычной лёгкости. Медленно опускаю руки. Плед падает на пол. Не поднимаю его.

В комнате становится очень тихо.

Подхожу к окну и прислоняюсь лбом к холодной деревянной раме. Сердце всё ещё колотится, но уже не от волнения. В груди сидит тяжёлая, густая злость. Она не уходит. Вместе с нею остаётся и боль — от вчерашнего отстранения, от сегодняшнего разговора, от того, как он молчал, когда я упомянула Соху. Эта боль глубокая и тупая, но теперь я чувствую её иначе. Она не парализует меня. Она делает меня собраннее.

Выпрямляюсь.

Больше не хочу ждать. Не хочу гадать, где заканчивается его игра и начинается что-то настоящее. Не хочу быть той, кого можно целовать до дрожи, а потом отталкивать со словами «это было ошибкой».

Я устала прятаться от правды.

Минхо боится. Я это вижу. Он боится того, что происходит между нами. Но только ли этого?

В голове всплывают его слова, сказанные на пикнике тихим, почти шёпотом:

«Ты уверена, что хочешь это знать? Возможно, то, что ты увидишь под ними, страшнее твоего самого жуткого кошмара».

Не знаю, что именно скрывается за его масками. Но я знаю, что там есть и свет, и тьма. И я больше не собираюсь принимать только то, что он готов показать. Одного без другого не существует.

Провожу ладонью по деревянной раме.

С этого момента всё меняется.

Я не боюсь его тьмы. Даже если он сам её боится. Если он будет приходить ко мне — пусть приходит весь. Полностью. Без внезапного отстранения посреди поцелуя. Без слов «мы не должны». Без того, чтобы на следующий день приносить цветы другой женщине. А если снова попытается убежать — я больше не буду молча это терпеть.

Пусть ему будет неприятно.

Пусть мне самой будет больно.

Я готова.

Потому что я больше не та Соён, которая ждёт и страдает в тишине. Та часть меня остаётся здесь, в этой комнате. А дальше — только то, что я сама решаю.

Я больше не позволю ему убегать.

Ни от меня.

Ни от себя.

Ни от того, что между нами происходит.