Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

И вместе с этой виной, как всегда, всплывают воспоминания о нём.

Я помню, каким он был хорошим отцом. Помню, как он сажал меня к себе на колени и рассказывал истории о звёздах. Помню, как смеялся — громко, искренне, так, что от этого смеха становилось тепло даже в самые холодные дни. Помню, как гладил меня по голове и говорил, что я — самое лучшее, что у него есть. В те времена я искренне верил, что он никогда меня не предаст.

Именно поэтому его поступок ранит так сильно до сих пор.

Если бы он был плохим отцом — равнодушным, жестоким, холодным — мне было бы легче. Тогда предательство не казалось бы таким неожиданным. Но он был хорошим. Настоящим. И именно это делает всё произошедшее ещё более болезненным. Потому что я до сих пор не понимаю — как человек, который так любил меня, смог предать мою мать так жестоко.

Иногда мне хочется стереть его из памяти. Полностью. Чтобы не помнить ни его смех, ни его руки, ни то, как он называл меня своим сыном. Чтобы не было этой постоянной, режущей боли каждый раз, когда я вспоминаю, каким он был… и каким стал в итоге.

Но я не могу. Память слишком цепкая. И слишком честная.

Вдалеке, среди медленно плывущих островов и светящихся кристаллов, начинает проступать знакомое место.

Сначала я вижу только тёмный силуэт — огромный, массивный, парящий в полумраке. Библиотека Забытых Эпох. Она стоит на отдельном острове, окружённом лёгкой дымкой, словно сама не хочет быть слишком заметной. Её контуры строгие, почти мрачные: высокие каменные стены, покрытые древними узорами, и множество башен, уходящих вверх, будто они пытаются достать до самых Верхних слоёв. Даже издалека видно, как между башнями медленно движутся парящие платформы и летающие книги — маленькие тёмные точки на фоне тусклого свечения.

Чем ближе я подлетаю, тем отчётливее становится её величие. Это не просто здание. Это целый мир, законсервированный в камне и знаниях. Свет внутри окон — холодный, серебристо-голубой, почти неживой. А в самом центре, даже сквозь толстые стены, иногда можно заметить слабое, пульсирующее сияние — то самое, что исходит от огромного хрустального шара в главном зале.

Приземляюсь на каменную площадку перед входом. Высокие двери из тёмного дерева слегка приоткрыты, будто ждут меня. Изнутри доносится тихий шорох — тысячи страниц, которые сами переворачиваются где-то в глубине.

Вхожу.

Библиотека Забытых Эпох встречает меня привычной тишиной, которая кажется почти осязаемой. Огромный зал уходит вверх на несколько уровней, и даже из входа видно, как бесконечные ряды полок растворяются в полумраке. Книги и свитки парят в воздухе — одни медленно кружатся, другие неподвижно висят, будто ждут, когда их возьмут. Иногда одна из них сама раскрывается, и страницы тихо шелестят, будто кто-то невидимый читает их вслух.

В центре зала, как всегда, парит огромный хрустальный шар. Внутри него медленно плывут размытые изображения — то ли давно прошедшие события, то ли те, что ещё только могут произойти. Свет от шара мягкий, холодный, и он отбрасывает на пол и стены причудливые тени.

Делаю несколько шагов вперёд. Под ногами тихо звучит камень. Воздух здесь густой, пропитанный пылью веков и чем-то сладковато-горьким — запахом старой бумаги и магии.

И вот тогда я его замечаю.

Юджин стоит у одной из высоких полок, чуть в стороне от центра зала. Он не сразу меня видит — полностью погружён в чтение. В одной руке он держит раскрытую книгу, пальцы медленно проводят по строчкам, будто проверяя каждое слово. В другой — небольшая светящаяся сфера, внутри которой медленно движутся какие-то образы. Его длинные тёмные волосы с фиолетовыми и синими переливами собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и падают на лицо. Даже в полумраке библиотеки его глаза заметно выделяются — тёмно-каштановые, с едва уловимыми фиолетовыми искрами.

Он выглядит одновременно молодым и очень древним. Спокойным. Почти отстранённым. И при этом — удивительно сосредоточенным.

Останавливаюсь в нескольких шагах от него и тихо наблюдаю. Не хочу его отвлекать. Не сразу.

Юджин переворачивает страницу. Сфера в его руке слегка вспыхивает, и внутри неё на миг проступает изображение какого-то древнего города, который тут же растворяется в свете.

Только через несколько секунд он, будто почувствовав присутствие, медленно поднимает голову. Его взгляд находит меня. На лице не появляется ни удивления, ни резкой реакции — только тихое, спокойное узнавание.

— Сонхва, — мягко произносит он. Голос у него низкий, ровный, с лёгкой задумчивостью.

Подхожу ближе и опираюсь спиной о ближайший стеллаж.

— Брат. Ты снова тут? Ёнми, наверное, уже считает эту библиотеку своей главной соперницей. Она ещё не планирует всё здесь спалить?

Юджин не поднимает взгляд от книги. Только слегка улыбается уголком губ.

— Это не в её характере. Сжечь дотла — это скорее по части Арин.

Он закрывает книгу и наконец смотрит на меня. В его глазах — спокойствие, но и что-то ещё. Внимательность. Будто он уже понял, что я пришёл не просто так.

— Ты же знаешь, что я не смогу помочь, — тихо говорит он. — Память богов остаётся с ними. Как и их боль.

Тяжело опускаюсь на выступающий край стеллажа и провожу рукой по волосам. Здесь, среди пыльных свитков и забытых историй, я могу не притворяться. Не нужно быть весёлым Сонхвой. Можно просто быть младшим братом.

— Может быть, я смогу найти что-то, что поможет ей, — тихо говорю я. — Что-то в архивах. Что-то, что я упустил раньше.

Юджин некоторое время молчит. Потом медленно подходит и прислоняется спиной к стеллажу рядом со мной. Скрещивает руки на груди.

— Ничего не поможет, Сонхва. Ты это знаешь. Мать носит эту боль уже слишком долго. И никакие знания не смогут её стереть.

Смотрю в пол. Несколько секунд молчу, прежде чем тихо спросить:

— Как ты думаешь… это когда-нибудь пройдёт? Хотя бы немного?

Юджин поворачивает голову и смотрит на меня. В его взгляде нет осуждения. Только тихая, глубокая усталость — не от меня, а за меня.

— Вопрос не в том, пройдёт ли это, маленький человек, — отвечает он мягко. — Вопрос в том, как долго ты будешь носить это всё в себе в одиночку.

Усмехаюсь, но улыбка получается кривой.

— Если я человек, почему великий Хранитель Тайн не может хотя бы немного облегчить мою ношу?

— Потому что ты не только человек, — спокойно парирует Юджин. — Ты ещё и сын Судьбы. А она никогда не позволяла никому нести свои страдания вместо неё. Даже тебе.

Выдыхаю и опускаю голову.

— Если бы я мог… я бы просто забыл его. Полностью. Чтобы не помнить, каким он был. Чтобы не сравнивать. Чтобы не понимать, насколько сильно он её предал.

Юджин молчит несколько секунд. Потом тихо говорит:

— Ты не хочешь забыть. Ты хочешь, чтобы боль стала меньше. Это не одно и то же.

Поднимаю на него взгляд. Он смотрит на меня спокойно, но я вижу — он беспокоится. По-настоящему. Просто не показывает этого открыто.

— Ты снова пытаешься всё переварить в одиночку, — продолжает он тише. — Как и всегда. Приходишь сюда, шутишь, отвлекаешься… а потом уходишь с тем же грузом, что и пришёл.

Не отвечаю сразу. Потому что он прав.

— А что мне ещё делать? — тихо спрашиваю я. — Идти к матери и смотреть, как она каждый раз умирает внутри, когда смотрит на меня? Или к Року, который до сих пор не может простить мне то, что я вообще родился?

Юджин не отвечает. Он просто кладёт руку мне на плечо — тяжело, но ненадолго. Это его способ поддержки. Без лишних слов.

— Если хочешь, я могу помочь найти информацию, — говорит он наконец. — Но только если ты обещаешь не пытаться исправить то, что исправить нельзя. И дашь себе право иногда просто быть рядом с ней. Без попыток её спасти.

Смотрю на него, и тихая усмешка появляется сама собой.

— Ты слишком мудрый для своего возраста, брат.

— А ты слишком упрямый для своего, — отвечает он, слегка улыбаясь. — Иди уже. Или оставайся. Но если останешься — хотя бы не трогай свитки с меткой «Запрещено». Последний раз ты едва не вызвал временной разрыв.

Поднимаю руки в знак капитуляции.

— Обещаю. Хотя, если честно… мне просто хотелось побыть здесь. С тобой.

Юджин молча кивает. И в этой тишине между нами становится немного легче.

Долго нахожусь в библиотеке.

Брожу между стеллажами, иногда снимаю с полок старые свитки и книги, пролистываю их без особой цели. Юджин тоже занят — сидит за одним из длинных каменных столов и медленно переворачивает страницы огромного фолианта. Свет от хрустального шара в центре зала падает на него неровными пятнами, делая его профиль ещё более спокойным и отстранённым.

Не выдерживаю долго молчать.

— Знаешь, если ты будешь так долго сидеть в одной позе, Ёнми точно решит, что ты превратился в статую. Она уже жалуется, что ты проводишь здесь больше времени, чем с нею.

Юджин не поднимает глаз от книги, но уголок его губ слегка приподнимается.

— Она преувеличивает. Я бываю здесь не чаще трёх раз в неделю.

— Ого, целых три раза. Прямо-таки семейный человек, — усмехаюсь я, прислоняясь к стеллажу. — А что насчёт Отбора? Ты уже знаешь, кого пошлют в этот раз?

Юджин наконец отрывается от книги и смотрит на меня.

— Я никогда не знаю таких вещей. Избранные уже готовятся. Но думаю, Джию и Соён… они будут среди тех, кто пройдёт дальше.

Киваю, но не продолжаю эту тему. Вместо этого снова перевожу разговор на более лёгкое.

— А ты когда-нибудь думал, что если бы не Ёнми, ты бы вообще не выходил из этой библиотеки? Она тебя буквально вытаскивает в мир.

Юджин молчит несколько секунд. Потом тихо отвечает:

— Она действительно не даёт мне окончательно раствориться здесь. И я ей за это благодарен.

Он закрывает книгу и откидывается на спинку стула. На несколько мгновений в зале становится особенно тихо. Только тихий шелест парящих страниц где-то в высоте да далёкое потрескивание старого дерева.

Юджин смотрит в сторону хрустального шара, где медленно плывут размытые образы прошлого. И вдруг произносит совсем другим тоном — тише, серьёзнее:

— Знаешь… тебе повезло.

Приподнимаю бровь.

— Ты разговариваешь с баловнем Фортуны. Мне всегда везёт.

Он качает головой.

— Я о другом. Я никогда не видел мать счастливой. Ни до того, как она вернулась с тобой, ни после. Она всегда была как будто не здесь. И с каждым веком становилось только хуже. А ты… ты знал её иной. Ты помнишь её другой.

Молчу. Эти слова неожиданно сильно бьют. Опускаюсь на край стола напротив него и смотрю в пол.

— Ты ненавидишь меня за это? — тихо спрашиваю я.

Юджин медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах нет ни злости, ни зависти. Только тихая, глубокая грусть.

— Нет. Это не твоя вина. И не моя. Мы оба просто… оказались в этом.

Провожу рукой по лицу и тихо выдыхаю.

— Если бы все так думали…

— Отцу тоже больно, — тихо говорит Юджин. — Он никогда не признается в этом. Но его отношение к тебе — лишь один из способов выместить эту боль. Боль от того, что он никогда не был для неё тем, кем был твой отец. Даже на мгновение.

Смотрю на брата. Он говорит спокойно, почти отстранённо, но я знаю — эти слова даются ему нелегко. Юджин всегда умел видеть то, что другие предпочитали не замечать.

— Иногда мне кажется, что я просто живой укор для них обоих, — тихо признаюсь я.

Юджин некоторое время молчит. Потом встаёт, подходит и кладёт руку мне на плечо. Тяжело. По-мужски.

— Ты не укор, Сонхва. Ты — напоминание. А это не одно и то же. Просто… некоторые не готовы жить с напоминаниями.

Киваю, хотя на самом деле не согласен. Просто не хочется продолжать этот разговор.

Ещё какое-то время я брожу между стеллажами в библиотеке, проводя пальцами по корешкам книг, которые даже не пытаюсь читать. В конце концов я решаю, что хватит. Домой возвращаться не хочется. Там слишком тихо, и тишина только сильнее заставляет думать.

Вылетаю из библиотеки и какое-то время просто ношусь над островами, не выбирая направления. Просто лечу. Ветер треплет волосы, и это немного помогает. Когда впереди появляется остров Минхо, на секунду задумываюсь.

Не планировал заходить. Но мысль «а что если?» возникает сама собой. И я, не успев толком её обдумать, меняю курс.

Райко встречает меня у входа, как всегда, без лишних слов и проводит в кабинет.

Минхо сидит за столом, опираясь локтем о столешницу и глядя на шахматную доску. Фигуры расставлены уже давно — я это понимаю сразу. Он не играет. Он думает. И судя по тому, как он на них смотрит, думает уже довольно долго.

— Никогда не понимал, что ты в них видишь, — говорю, заходя в кабинет.

Минхо поднимает на меня глаза. На губах появляется привычная ироничная полуулыбка.

— А ты и не должен это понимать. Ты когда-нибудь вообще предупреждаешь о своём визите или это у тебя уже вошло в привычку?

Усмехаюсь и, не дожидаясь приглашения, плюхаюсь на низкий пуф напротив него.

— Если бы я предупреждал, то и сам бы не знал, когда приду. Как я могу планировать то, чего не планирую?

Минхо коротко хмыкает и снова переводит взгляд на доску. Какое-то время смотрю на фигуры, потом машинально перевожу взгляд в окно. За ним — привычный вид сада, но Минхо почему-то тоже смотрит туда. Он встаёт из-за стола и подходит к окну, будто хочет лучше рассмотреть что-то внизу.

Поднимаюсь с пуфа и подхожу ближе. Внизу, в саду, прогуливается Соён вместе со своей наин. Она идёт медленно, иногда останавливаясь у клумб. Минхо смотрит на неё не отрываясь, чуть сдвинув брови.

Вдруг Соён останавливается и поднимает голову, будто почувствовала взгляд. Она смотрит вверх, прямо в нашу сторону. Минхо резко отводит взгляд от окна и возвращается к столу, будто его что-то очень заинтересовало на шахматной доске.

Стою у окна и тихо присвистываю.

— Ого… — говорю, не скрывая улыбки. — Я, кажется, только что увидел нечто крайне любопытное.

Минхо не поднимает на меня глаз.

— Не начинай.

— А что такого? — спрашиваю я с улыбкой. — Я не осуждаю. Просто… узнал этот взгляд. Сам когда-то так смотрел. Только, знаешь, обычно на людей, а не в окно.

Минхо наконец смотрит на меня. Взгляд спокойный, но с лёгкой усталостью.

— Ты опять начинаешь приписывать мне человеческие слабости.

— Скажи это своим родителям, — беззлобно отвечаю я.

— Мои родители — исключение, которое лишь подтверждает правило, — Минхо снова переводит взгляд на доску. — И не надо делать из меня влюблённого юношу. Мне это не идёт.

Откидываюсь на спинку пуфа и какое-то время молча наблюдаю за ним. Потом тихо говорю:

— Ты сегодня какой-то… задумчивый. Даже для тебя.

Минхо переставляет одну из фигур.

— А ты сегодня какой-то разговорчивый. Даже для тебя.

Губы слегка изгибаются в усмешке.

— Пришёл, потому что хотел немного нормального общения. А тут уже второй раз за сегодня натыкаюсь на человека, который смотрит в одну точку и делает вид, что всё в порядке.

Минхо поднимает на меня взгляд. На этот раз в нём меньше иронии и больше усталости.

— Ты был у Судьбы?

На секунду замолкаю, а потом тихо вздыхаю.

— Да. И у Юджина тоже. Как обычно.

— И теперь решил зайти ко мне, чтобы я тебя отвлёк?

— Что-то вроде того, — признаюсь честно. — Хотя честно говоря, я и сам не очень понимаю, зачем сюда прилетел. Просто… не хотелось возвращаться домой.

Минхо какое-то время смотрит на меня, потом снова опускает взгляд на доску.

— Если хочешь, можешь посидеть. Только не ной мне в халат. Он, знаешь ли, из натурального шёлка.

Смех выходит тихим, почти беззвучным, и плечи чуть расслабляются.

— Ты всегда умел поддержать, друг.

Минхо снова переставляет фигуру. Смотрю на доску и спустя несколько секунд тихо спрашиваю:

— Это про неё?

Он не отвечает сразу. Потом говорит, не поднимая глаз:

— Частично.

— А частично про Донхона?

На этот раз Минхо всё-таки смотрит на меня. В уголках его губ появляется знакомая ироничная улыбка.

— Ты сегодня слишком наблюдательный для баловня фортуны.

— Просто я не слепой, — пожимаю плечами. — И не дурак. Если что… я рядом. Если понадобится помощь. Не обязательно стратегическая. Просто… если что.

Минхо долго смотрит на меня, потом тихо, почти устало, говорит:

— Она пока не нужна. И, скорее всего, не понадобится. Так что можешь не напрягать свою светлую голову попытками меня спасти.

Не спорю.

Я знаю Минхо достаточно хорошо, чтобы понимать — если он не хочет говорить, то и не стоит давить.

Некоторое время наблюдаю за ним, затем как ни в чём не бывало говорю:

— Существа на Золотом перекрёстке шепчутся, что твари из Тёмной глуби зашевелились.

Минхо смотрит на меня уже с интересом.

— Много существ?

— Пару-тройку.

— Достаточно… надо будет посмотреть воочию.

— Твари могут шевелиться, только почувствовав хрупкость баланса. Есть предпосылки?

Минхо молчит и не отвечает. Продолжаю:

— У меня, к слову, никаких планов. Могу слетать быстро и посмотреть.

Минхо какое-то время задумчиво смотрит в окно. В саду уже никто не гуляет. Затем поворачивается ко мне и кивает.

— Думаю, ты можешь это сделать. Чем быстрее, тем лучше.

Киваю и поднимаюсь с пуфа. Уже собираюсь уходить, но Минхо вдруг произносит, не поднимая глаз от доски:

— И не забудь: если увидишь что-то действительно странное — сразу возвращайся. Не играй в героя.

— Я никогда не играю в героя, — отвечаю, уже выходя. — Я просто иногда им становлюсь по случайности.

Минхо хмыкает, но ничего не говорит. Закрываю за собой дверь и выхожу в коридор, где меня уже ждёт Райко. Он провожает меня к выходу из дворца, и я снова взмываю в небо.

Мне предстоит путь на самый край Нижних слоёв — к Обсидиановому павильону Вечных Весов, а оттуда вниз, под него, к Обелиску входа в Чистилище, и затем в саму расщелину, ведущую в Тёмную глубь.

Третье светило Чхольбит только присоединилось к Сэбит и Натхва, и все три начали своё медленное движение по небосводу. Начинаю свой путь.

По дороге невольно думаю о том, что не всем в этом мире везёт встретить кого-то по-настоящему близкого — будь то дружба или любовь. Даже богам.

У Юджина есть Ёнми. Когда он говорит о ней, в его глазах появляется теплота, а голос становится мягче. Минхо… даже он, при всей своей циничности и иронии, может испытывать что-то настоящее. Даже если и не признаёт этого вслух. А я… я тоже когда-то любил. Земную женщину. Она выбрала не меня — ещё до того, как мать забрала меня в мир богов. Это разбило мне сердце. Но след, который это чувство оставило во мне, до сих пор отзывается теплотой, а не только болью.

И вдруг в голове возникает тихий, почти неслышный вопрос:

А удастся ли мне ещё хоть раз испытать это? По-настоящему. Без боли. Без того, чтобы в итоге остаться с пустотой в груди и чувством, что я снова оказался лишним.

Лечу уже довольно долго, когда впереди начинает проступать знакомый силуэт.

Обсидиановый павильон Вечных Весов парит в воздухе на самом краю Нижних слоёв, окружённый медленно плывущими облаками и далёкими всполохами северного сияния. Три светила уже клонятся к закату, окрашивая небо в глубокие оранжево-золотые тона. Павильон выглядит особенно мрачно и величественно на фоне этого неба — чёрный обсидиан, золотые весы в центре и тяжёлая, почти давящая атмосфера справедливости.

Уже было направился вниз, под павильон, чтобы подлететь к Обелиску, но вдруг замечаю в нём силуэт. Любопытство заставляет меня остановиться. Я меняю курс и подлетаю ближе, скрываясь за одной из чёрных колонн.

В павильоне стоит Суминхи.

Она смотрит на золотые весы в центре. Плечи у неё устало опущены, спина — не такая прямая, как обычно. В её позе нет привычной холодной непреклонности. Она кажется… меньше. Ранимее. Беззащитнее. Будто в этот момент она не воплощение железной воли и абсолютной справедливости, а просто женщина, которая устала нести на себе слишком много.

Что-то внутри меня сжимается резко и сильно, и тело слегка подаётся вперёд. Смотрю на неё и вдруг ловлю себя на мысли, что хочу защитить её. От всего. От этого мира, от долга, от собственной холодности, от того, что заставляет её стоять здесь одной с опущенными плечами. Желание такое сильное и внезапное, что я делаю непроизвольный шаг вперёд.

Камень тихо хрустнул под моей ногой.

Суминхи мгновенно выпрямляется. Плечи расправляются, спина становится идеально прямой, а на лице вновь появляется привычная холодная маска. Она медленно поворачивает голову в мою сторону. В её тёмно-серых глазах с серебристыми искрами не осталось ни следа той ранимости, которую я только что видел.

— Сонхва, — произносит она ровным, отстранённым голосом. — Что ты здесь делаешь?

Замираю, глядя на неё. Разница между тем, какой она была секунду назад, и тем, какой стала сейчас, настолько резкая, что внутри не отпускает.

— Пролетал мимо… Не знал, что здесь хоть кто-то бывает.

Суминхи слегка сжимает губы. В её глазах мелькает привычное презрение.

— Пролетал мимо края Нижних слоёв? — произносит она холодно. — Часто ты тут летаешь?

Хочется сказать что-то нормальное. Хочется спросить, что с ней. Но вместо этого я выбираю привычный путь — сарказм. Он всегда проще, чем признаваться в том, что меня задевает то, что я вижу.

Криво усмехаюсь и делаю ещё пару шагов вперёд, не подходя слишком близко.

— Наверное, не чаще тебя. Хотя, судя по всему, ты здесь бываешь достаточно часто. Интересный выбор места для прогулок. Донхон, наверное, в полном восторге от таких романтических встреч. Если у него, конечно, остаётся на них время.

Глаза Суминхи сужаются. Она выпрямляется ещё сильнее, будто пытается стать выше и неприступнее.

— Это тебя не касается, полубог.

— Не касается, — спокойно повторяю, глядя ей прямо в глаза. — Просто интересно наблюдать. Ты стоишь здесь одна, смотришь на весы, а твой жених тем временем бегает за своей Избранной. Довольно… показательная картина.

Суминхи долго молчит. Её взгляд становится тяжёлым, почти режущим. Когда она наконец отвечает, голос у неё низкий и очень холодный:

— Если ты пришёл сюда, чтобы поиздеваться, то можешь сразу убираться. Я не в настроении выслушивать твои жалкие попытки казаться остроумным.

Смотрю на неё и вдруг понимаю, что не хочу продолжать.

Не сейчас. Не после того, как только что видел её другой — без этой брони. Но отступать уже поздно.

— Я не издеваюсь, — тихо говорю я. — Просто… иногда мне кажется, что ты сама себе хуже всех врагов.

Суминхи не отвечает. Она просто поворачивается спиной к весам и смотрит на меня долгим, тяжёлым взглядом. В нём нет ни злости, ни раздражения. Только усталость и что-то ещё — такое, что она явно не собирается показывать.

— Убирайся, Сонхва, — произносит она наконец. Голос уже не такой холодный, как минуту назад. Просто ровный. Пустой. — У тебя есть дело. Иди занимайся им.

Стою ещё несколько секунд, глядя на неё. Потом тихо киваю.

— Как скажешь.

Разворачиваюсь и выхожу из павильона. Не оглядываюсь. Но даже не видя её, я всё равно чувствую — она до сих пор стоит там, спиной к весам, и смотрит мне вслед.

Ныряю под павильон и падаю вниз. Падение контролируемое — не спешу, позволяя телу медленно опускаться сквозь густой, тяжёлый воздух. Скоро вокруг становится темнее. Свет трёх светил почти не проникает сюда, и лишь слабое золотистое свечение от верхних слоёв иногда скользит по чёрным стенам скалы.

Опускаюсь всё ниже, пока наконец не касаюсь ногами каменистой площадки. Передо мной возвышается обелиск — высокий, идеально ровный столб из чёрного обсидиана, пронизанный тонкими золотыми прожилками. Сейчас он тёмный и матовый, почти неживой. Золотые линии на его поверхности не светятся. Они просто лежат в камне, будто ждут разрешения, которого я и не собираюсь просить.

Мне не нужен обелиск.

Обхожу его по широкой дуге, не подходя близко. Моя цель — не Чистилище. Моя цель — то, что находится под ним.

За обелиском, ближе к дальней стене огромной пещеры, зияет глубокая расщелина. Она уходит вниз, в самую Тёмную глубь Нижних слоёв. Даже стоя здесь, чувствую, как оттуда тянет холодом и чем-то тяжёлым, почти осязаемым. Воздух вокруг расщелины кажется плотнее, а звук шагов по камню — глуше.

Подхожу ближе и останавливаюсь у самого края. Смотрю вниз. Расщелина широкая, но не настолько, чтобы в неё можно было просто шагнуть. Нужно спускаться. Внизу уже почти ничего не видно — только густая тьма и редкие, едва заметные всполохи какого-то тусклого, нездорового света.

Стою несколько секунд, глядя в эту черноту. Мысль о том, зачем я вообще сюда прилетел, вдруг становится какой-то размытой. В голове до сих пор стоит образ Суминхи — с опущенными плечами, без привычной холодности. И то, как быстро она снова надела эту маску, когда заметила меня.