Врата в Идемун. Книга 1. Благословение

Огромный парящий остров встречает меня привычной прохладой и тишиной. Двери открываются сами, как только я приближаюсь. Внутри почти пусто — лишь несколько светящихся свитков медленно плывут между этажами, а в воздухе витает лёгкий запах старой бумаги и благовоний.

Поднимаюсь на второй уровень и останавливаюсь у одного из самых старых стеллажей. Здесь хранятся записи, касающиеся древних печатей и тех, кто когда-либо имел к ним доступ. Именно сюда я и хотел попасть с самого утра.

Провожу здесь несколько часов. Перебираю свитки, читаю старые записи, иногда просто стою, глядя в пустоту между полками. Мысли всё равно возвращаются к одному и тому же — к разговору с Минхо, к Хёнджину, к тому, что сейчас происходит с Донхоном.

В какой-то момент я просто сажусь на каменную скамью у окна и закрываю глаза. В библиотеке безмолвно. Здесь никто не ждёт от меня ответов, никто не смотрит с тревогой или вопросом. Здесь можно просто быть.

Вдруг слышу тихие шаги в главном зале.

Кто-то входит.

Не сразу поднимаюсь. Просто откладываю свиток и прислушиваюсь. Шаги лёгкие, почти неслышные, но я сразу узнаю их. Мягкие, осторожные — словно кто-то старается не потревожить тишину этого места.

Через несколько минут в проёме между стеллажами появляется Миёнсу.

Она выглядит так, будто только что вышла из самого сердца стихии. Длинные платиново-белые волосы, обычно уложенные в изящную причёску, сегодня слегка растрёпаны. Одна тяжёлая коса перекинута через плечо, а мелкие жемчужины и ракушки, вплетённые в неё, поблёскивают при каждом движении. На ней — длинное, почти прозрачное платье холодного серебристо-голубого оттенка, будто сотканное из морской пены и лунного света. По ткани медленно переливаются тонкие светящиеся линии, словно течёт вода, а по подолу и рукавам рассыпаны мелкие ракушки, жемчуг и светящиеся капли, которые мягко светятся даже в полумраке библиотеки.

Миёнсу останавливается, когда замечает меня. Её глубокие голубые глаза, похожие на цвет океанских глубин после шторма, смотрят прямо, но в них читается тревога. Даже здесь, далеко от моря и лесов, от неё исходит лёгкий, едва уловимый запах дождя и мокрой листвы.

— Юджин? — тихо зовёт она.

Поднимаюсь и делаю несколько шагов ей навстречу.

— Миёнсу. Что-то случилось?

Она крепче сжимает свиток, который держит в руках, и на мгновение опускает взгляд. Потом спокойно, но прямо говорит:

— Воды ведут себя странно. И не только воды.

Безмолвно жду.

— Дожди идут там, где их быть не должно. А там, где они нужны — сухо. Животные в лесах беспокойны, некоторые виды начали мигрировать не в своё время. Даже деревья… они будто напряжены. Чувствую это. Это не просто каприз погоды. Это… глубже. Как будто кто-то или что-то нарушает естественные циклы.

Она делает короткий вдох и продолжает уже тише:

— Я пыталась сама успокоить воды и леса, но эффект был слабым и недолгим. Тогда я поняла, что мне нужны старые знания. Ритуалы завершения циклов. Те, что использовались в древности, когда равновесие природы нарушалось по-настоящему.

Окидываю её взглядом. Даже в тревоге Миёнсу сохраняет ту природную, дикую грацию, которая всегда отличала её от остальных. Она выглядит одновременно хрупкой и невероятно сильной — как море перед бурей.

— Ты сделала правильно, что пришла, — говорю я. — Такие вещи лучше не оставлять без внимания.

Она чуть приподнимает глаза и смотрит на меня с лёгкой, виноватой улыбкой.

— Я не хотела тебя беспокоить. Просто… когда я поняла, что дело серьёзное, первой мыслью было — прийти сюда. А когда увидела тебя… стало немного спокойнее.

Мягко улыбаюсь.

— Ты можешь меня беспокоить. Особенно когда дело касается природы. Это твоя сфера, но если равновесие нарушается — это уже касается всех.

Делаю шаг ближе и добавляю:

— Расскажи подробнее. Что именно ты почувствовала?

Миёнсу глубоко вздыхает и начинает рассказывать.

Слушаю её внимательно, не перебивая.

Но внутри меня уже начинает складываться тревожная картина.

Слишком многое совпадает. Хаотичное поведение природы, нарушение естественных циклов, ощущение, что что-то «просачивается» наружу… Это слишком похоже на последствия тех сил, которые сейчас находятся в движении. На то, о чём говорил Минхо. На то, что связано с Донхоном… и с Хёнджином.

Миёнсу рассказывает дальше, а я слушаю, кивая в нужных местах. Но мысли уже работают в другом направлении.

Пусть лучше думает, что это просто нарушение древнего равновесия. Пусть ищет ритуалы и способы восстановления. Чем меньше она будет знать о настоящей причине, тем безопаснее ей будет.

— Иди за мной, — говорю я, поворачиваясь. — Ритуалы завершения циклов хранятся не в обычных разделах.

Мы поднимаемся на третий уровень библиотеки. Достаю несколько тяжёлых свитков и передаю ей два из них.

— Начни с этих. Здесь описаны древние способы восстановления природного равновесия. Если то, что происходит, действительно связано с нарушением старых циклов — здесь может быть что-то полезное.

Миёнсу берёт свитки и прижимает их к груди.

— А ты?

Бросаю взгляд на стеллажи и тихо отвечаю:

— Я поищу записи о тех, кто когда-либо имел доступ к силам, способным влиять на природу в таких масштабах. Если это не природное явление… значит, за этим стоит кто-то конкретный.

Она смотрит на меня пару секунд, потом спрашивает:

— Ты тоже чувствуешь, что это серьёзно?

Встречаю её взгляд и отвечаю без лишних эмоций:

— Чувствую. Поэтому мы будем искать до тех пор, пока не поймём, что именно происходит.

Внутри же я думаю совсем о другом.

Если Хёнджин действительно начал двигаться… то природа — это только начало.

И я не знаю, насколько долго смогу скрывать это от Миёнсу.

Мы ищем долго.

Часы тянутся медленно. Миёнсу сидит за низким столом у окна, склонившись над свитками. Её платиновые волосы падают на страницы, иногда она беззвучно вздыхает или проводит пальцем по строке, будто пытаясь почувствовать смысл через прикосновение. Перебираю более древние записи — те, что хранятся в глубине зала и почти не открываются без моего разрешения.

Ничего.

Ни одного прямого указания на то, что могло бы вызвать такие нарушения в природе. Только обрывки, намёки, старые предупреждения о том, что равновесие всегда хрупко, когда в мире появляются трещины, связанные с богами.

— Здесь почти ничего нет, — говорит Миёнсу, не поднимая головы. — Как будто кто-то специально стёр следы.

Не успеваю ответить.

В главном зале раздаются шаги. Уверенные, ровные. Сразу узнаю их.

Донхон.

Миёнсу поднимает голову. На её лице мелькает лёгкое удивление, но она быстро берёт себя в руки. Когда он появляется в проёме между стеллажами, она встаёт и коротко кланяется.

— Донхон-ним.

— Миёнсу, — кивает он в ответ. Голос ровный, сдержанный. — Не ожидал встретить тебя здесь.

Она чуть улыбается уголком губ, но в глазах остаётся та же тревога, которую она так тщательно скрывает.

— Я искала старые записи. По поводу… природы.

Донхон смотрит на неё несколько секунд, будто хочет спросить что-то ещё, но не спрашивает. Просто кивает.

— Удачи.

Миёнсу снова садится за стол. Она не говорит ему ни слова о том, что почувствовала. Не упоминает странные дожди, беспокойство животных, ощущение, что что-то просачивается наружу. Просто опускает глаза в свиток и делает вид, что полностью поглощена чтением.

Встаю.

— Идём, — тихо говорю Донхону.

Он следует за мной без вопросов. Мы проходим мимо стеллажей, поднимаемся по узкой лестнице и заходим в закрытую часть библиотеки — туда, куда не ступает почти никто. Двери закрываются за нами сами. Внутри становится тише. Холоднее. Здесь хранятся знания, которые нельзя просто взять и открыть.

Донхон останавливается посреди зала и смотрит на меня прямо.

— Ты знаешь, зачем я пришёл.

Это не вопрос.

Киваю.

— Хочу увидеть записи о своём рождении, — говорит он спокойно, но твёрдо. — Всё.

Несколько секунд не произношу ни слова. Внутри поднимается тяжёлая, знакомая усталость.

— Донхон…

— Я должен знать, — перебивает он. — Особенно сейчас.

Смотрю на него долго. Вижу, как напряжены его плечи, как плотно сжаты губы. Он уже почти на пределе. И всё равно пришёл сюда.

В конце концов выдыхаю и киваю.

— Хорошо.

Подхожу к дальнему стеллажу и снимаю с полки тяжёлый, запечатанный фолиант. На нём нет названия. Только древняя печать, которая откликается только на мою кровь и силу. Кладу книгу на каменный стол в центре зала и протягиваю Донхону руку.

— Держись за меня. То, что ты увидишь… это не просто записи. Это память.

Он кладёт свою ладонь в мою без колебаний.

Открываю фолиант.

Мир вокруг нас растворяется.

Мы видим.

Жизнь и Смерть решают дать миру сына. Они вкладывают в него всё, чем сами являются. Жизнь — силу созидания и тягу к росту. Смерть — холодную ясность и способность завершать. Они хотят, чтобы их дитя стало живым воплощением идеального равновесия.

Но замысел оказывается слишком тяжёлым.

Ребёнок рождается нестабильным. Свет и тьма внутри него не сливаются — они яростно борются, разрывая его изнутри. Ещё не успев сделать первый вдох, младенец уже балансирует на грани небытия. Его тело то вспыхивает ослепительным сиянием, то покрывается чёрными прожилками. Жизнь в отчаянии пытается удержать сына. Смерть впервые за многие эпохи чувствует настоящий страх.

Ребёнок слабеет с каждым мгновением.

Тогда, нарушив древний обычай, они вместе приходят к Великой Матери. Два самых могущественных бога стоят перед ней и молят о помощи.

Великая Матерь долго смотрит на младенца, который то сгорает от света, то тонет во тьме у неё на руках. Наконец произносит:

— Вы сотворили сие, что не может существовать в единстве. Свет и тьма в нём весьма сильны. Они не желают быть едины.

— Разделите его, — просит Жизнь. — Иначе мы его потеряем.

Великая Матерь молчит. Потом вздыхает — и этот вздох проходит сквозь все миры.

— Я могу отделить тьму от света. Но я не могу сделать его целым. Сие он должен будет сделать сам. Если я заберу у него сию борьбу, он никогда не научится быть равновесием. Он станет либо только светом, либо только тьмой. А сие будет хуже, нежели смерть.

И всё же она соглашается.

Она возлагает ладонь на грудь младенца. Из его тела медленно выходят две сущности — светлая и тёмная. Светлая остаётся на поверхности. Тёмная запирается глубже, под тяжёлым контролем. Ребёнок впервые спокойно вздыхает.

Но Великая Матерь не заканчивает на этом.

Она смотрит на Жизнь и Смерть долгим, тяжёлым взглядом:

— Запомните. Я не исцелила его. Я лишь дала ему отсрочку. Тьма, кою я отделила, никуда не делась. Она всё ещё живёт внутри него. И если он не найдёт путь к гармонии сам… однажды она поглотит его. Полностью. Без остатка.

Видение обрывается.

Отпускаю руку Донхона. Он стоит неподвижно, глядя в пустоту. Лицо бледное. Челюсть напряжена так сильно, что на скулах проступают желваки. Несколько долгих секунд он вообще не дышит.

Потом медленно закрывает глаза и проводит ладонью по лицу.

— Так вот почему… — произносит он. Голос хриплый, почти сорванный. — Почему я всегда чувствую её. Почему она так легко просыпается, когда я… когда она рядом.

Он не договаривает. Просто стоит, тяжело опираясь обеими руками о край стола.

Молча жду.

— Она предупредила их, — наконец говорит Донхон.

Киваю.

— Да.

Донхон поднимает на меня взгляд. В его глазах — усталость, которую он редко позволяет себе показывать. И тяжёлое, горькое принятие.

— Я начинаю понимать, почему отец так боится, — тихо признаётся он.

Подхожу ближе и кладу руку ему на плечо.

— Ты не обречён, Донхон. Великая Матерь не сказала, что тьма обязательно победит. Она сказала, что ты должен найти гармонию сам. И ты уже ищешь её. Тем, что пришёл сюда. Тем, что спрашиваешь. Тем, что боишься — а не отрицаешь.

Он молчит.

— Боль и страх — это не доказательство, что ты проигрываешь, — продолжаю спокойно. — Это доказательство, что ты всё ещё борешься. Смерть прошёл через свою тьму в одиночестве. Ты — нет. У тебя есть те, кто готов разделить эту тяжесть. Если ты позволишь.

Донхон медленно выдыхает. Плечи чуть опускаются.

— Я не знаю, смогу ли я.

— Никто не знает, — отвечаю я. — Но ты уже делаешь больше, чем многие. И это уже кое-что значит.

Мы стоим в тишине закрытого зала. Запечатанный фолиант лежит между нами, снова закрытый.

Донхон больше ничего не говорит. Просто кивает — коротко, тяжело — и отводит взгляд.

Вижу, как внутри него что-то сдвигается. Не ломается. Не рушится.

Принимает.

Мы ещё какое-то время стоим в тишине.

Донхон не двигается. Просто смотрит на закрытый фолиант, будто всё ещё видит перед глазами то, что только что пережил. Не тороплю его. Даю столько времени, сколько нужно.

Наконец он медленно выпрямляется. Плечи всё ещё напряжены, но в движениях появляется привычная собранность.

— Спасибо, — говорит он.

Голос уже ровнее, чем минуту назад, но в нём всё ещё слышна тяжесть.

Киваю.

— Всегда.

Донхон смотрит на меня несколько секунд, потом делает шаг ближе и коротко сжимает моё плечо. Жест простой, но тёплый. В нём нет ни формальности, ни дистанции — только усталая, искренняя благодарность.

— Я ценю это, — произносит он. — Правда.

— Ты всегда можешь рассчитывать на меня, — отвечаю я. — В любое время. По любому поводу.

Он чуть наклоняет голову в знак согласия. Потом разворачивается и направляется к выходу. На пороге останавливается на мгновение, будто хочет сказать что-то ещё, но в итоге просто произносит:

— Береги себя, Юджин. И Ёнми.

И уходит.

Двери закрытой части библиотеки мягко захлопываются за ним.

Остаюсь один.

Некоторое время просто стою у каменного стола, глядя на запечатанный фолиант. Потом медленно убираю его обратно на полку. Руки чуть тяжелее обычного.

Обратно во дворец возвращаюсь уже ближе к вечеру.

Воздух кажется гуще, чем обычно. Мысли не отпускают. Всё, что я увидел вместе с Донхоном, всё ещё стоит перед глазами — нестабильный младенец, чёрные прожилки, голос Великой Матери, предупреждение, которое теперь звучит почти как приговор.

Когда я вхожу в наши покои, Ёнми уже ждёт меня.

Она сидит у окна, но как только слышит шаги, сразу поворачивается. Одного взгляда ей достаточно.

— Что-то случилось, — говорит она. Это не вопрос.

Останавливаюсь у двери, медленно снимаю верхний халат и кладу его на спинку кресла. Отвожу взгляд.

— Просто долгий день.

Ёнми встаёт. Подходит ближе. Останавливается прямо передо мной и мягко, но настойчиво поднимает моё лицо за подбородок, заставляя смотреть на неё.

— Не ври мне, — говорит она спокойно. — Я вижу. Ты подавлен. И это не просто усталость.

Не отвечаю.

Она не отступает.

— Юджин. Что произошло?

— Ничего такого, о чём тебе нужно сейчас знать, — тихо отвечаю я. — Правда.

Ёнми чуть прищуривается. Её пальцы всё ещё лежат на моей щеке.

— Когда ты говоришь «ничего такого», это почти всегда значит «очень многое». И ты снова пытаешься меня защитить, будто я не выдержу.

— Я не хочу тебя тревожить.

— А я уже тревожусь, — мягко, но твёрдо возражает она. — Потому что вижу, в каком ты состоянии. И потому что знаю, что ты был с Донхоном. Не отрицай. Я чувствую его присутствие на тебе.

Закрываю глаза на мгновение и делаю выдох..

Ёнми не убирает руку.

— Расскажи мне хотя бы часть, — просит она уже тише. — Пожалуйста. Я не могу оставаться в стороне, когда дело касается моего брата.

Слова повисают между нами.

Зедерживаю на ней взгляд. На её спокойном, упрямом лицо. На том, как она ждёт — не требуя, но и не отступая.

И понимаю, что на этот раз отмолчаться не получится.

Молчу ещё несколько секунд, подбирая слова. Потом выдыхаю.

— Хорошо. Но только часть.

Ёнми не отступает. Просто ждёт, глядя мне прямо в глаза.

— Есть основания полагать, что Хёнджин… пытается расшатать равновесие, — говорю осторожно. — Пока это только догадка. Ничего точного. Но некоторые признаки уже есть. Природа реагирует странно. Миёнсу тоже это почувствовала.

Ёнми чуть напрягается, но молчит, давая мне закончить.

— Донхон в курсе. Минхо тоже. Они работают вместе. Пока… всё под контролем.

На этих словах Ёнми заметно удивляется. Брови чуть поднимаются, и она смотрит на меня более внимательно.

— Минхо и Донхон? Вместе?

В её голосе звучит искреннее изумление. Она хорошо знает своих братьев. Знает, насколько по-разному они живут и насколько редко пересекаются по-настоящему.

— Да, — коротко подтверждаю я.

Ёнми несколько секунд молчит. Потом шпотом, почти про себя, но всё же вслух произносит:

— Если эти двое объединились… значит, дело серьёзнее, чем просто мнимая угроза.

Но она не требует объяснений. Не давит. Просто принимая то, что я готов сказать.

— Понятно, — добавляет она спокойно. — Тогда ситуация действительно не из простых.

Она делает шаг ближе и берёт меня за руку.

— Я не буду выпытывать больше, чем ты готов рассказать. Но если станет хуже… я хочу знать. Юджин… Донхон — мой брат. Я не смогу просто сидеть здесь и ждать, пока с ним что-то случится. Даже если это будет опасно.

Смотрю на её пальцы, сжимающие мою ладонь, и чувствую, как внутри становится одновременно теплее и тяжелее.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Если станет совсем серьёзно… я скажу.

Ёнми чуть сжимает мою руку сильнее и коротко кивает. В её глазах всё ещё читается тревога, но поверх неё — спокойная, твёрдая готовность.

— Тогда пока просто… будь осторожен. Все. И ты, и Донхон и Минхо.

Притягиваю её ближе и касаюсь губами её виска.

— Будем.

Она не отстраняется. Просто стоит, прижавшись ко мне, и молчит. А я держу её и думаю о том, сколько ещё правды мне придётся от неё скрывать.

И о том, что однажды эта правда всё равно выйдет наружу.