- -
- 100%
- +
Он чуть улыбнулся.
– Порой ты смешишь меня, Ровена. Мы вместе уже долгое время, несмотря на постоянную опасность, а ты все еще спрашиваешь, люблю ли я тебя. Разве я не доказал это?
Он говорил сонно, не открывая глаз, и от этой его медлительности кровь вновь закипала в её жилах. Она вновь хотела его. Ей было мало. Всегда. Подчас ей казалось, что она готова загрызть его, как волчица, лишь бы он не принадлежал более никому.
– Довольно, – вдруг резко проговорил Хорса, когда она вновь начала ласкать его. Отведя обнимавшие его руки, он встал. – Не сердись, Ровена, но мне пора возвращаться в свои покои. Близиться рассвет.
Он подошел к окну и потянулся всем телом навстречу ветру, разметавшему его темно-каштановые волосы. Он коренаст, тяжелые мускулы, словно змеи, сплетались под блестящей бронзовой кожей. Ровена зарылась лицом в мех, чтобы не видеть его, чтобы побороть искушение броситься, обвить его, прижаться всем телом.
Когда она справилась с собой, он по-прежнему стоял у окна. Она не могла удержать тоскливого вздоха.
Словно прочитав её мысли, Хорса сказал:
– Не сердись, моя Луна. Но мне пора.
Девушка порывистым движением встала.
Беззвучно приблизившись, она стала подле барона. Но он не повернулся к ней, продолжая глядеть вдаль, чуть щурясь от ветра, который принес с собой запахи зелени и легкие, блестящие паутинки.
Он вернулся к ложу, собрал одежду и стал одеваться.
В покоях стоял накрытый стол, поблескивал кубок пахло жареной дичью, на блюде громоздились всевозможные фрукты. Ровена старалась, чтобы Хорса, находясь у нее, ни в чем не испытывал недостатка. И сейчас, когда одевшись барон уселся за стол, он с невольной нежностью подумал о ней.
Он видел, как Ровена, гибко скользнула в длинную рубаху из тонкого льна, Она всегда двигалась неторопливо, словно бы нехотя, а свой неистовый темперамент проявляла только на ложе.
Поглядывая на неё, Хорса разломил куропатку и впился в сочную мякоть зубами.
- Что случилось между тобой и Хельгой? Когда вы наконец примиритесь? Ты позволила себе недопустимое, да ещё и в присутствии челяди.
Красивое лицо девушки вмиг помрачнело, а взгляд серых очей сделался непривычно тяжёлым, преисполненным ледяной ярости.
- Она посмела скверно отозваться о моей матери. Я никому не позволю поругать её светлую память! Никому. И ты простишь Хельге это? – укоризненно ответила Ровена, не отводя проницательного взгляда. – Думается мне, что не так уж сильно ты любил мою матушку, если попустительствуешь подобному поведению дочери.
Барон не ответил сразу, жуя мясо куропатки. Отпил эля из кубка. Слова Ровены болезненно отзывались в его груди.
- Ответь же, не молчи.
- Я любил Снэфрид больше самой жизни, это всем известно, - с сожалением отозвался Хорса. – Довольно об этом.
Хорса вновь отхлебнул эля. Ему стало легче, лишь когда он увидел, что племянница отвернулась и стала перебирать привезенные им подарки: несколько ажурных ожерелий, ткани, меха. Она ласково гладила связки беличьих шкурок, улыбаясь разглядывала пушистый огненно-рыжий мех лисы. Ровена достала из сундука с подарками ажурный венец светлого золота с рядом молочных жемчужин по ободу. Прекрасное украшение, да еще в зубьях трилистников венца так красиво мерцают желтые топазы. Она довольно улыбалась и примерила его.
Камни в свете свечей мерцали отблесками золота. Такими же, как волосы Саннивы…
Хорса улыбнулся, вспомнив ее золотисто-светлую копну волос, выразительные брови и робкий взгляд светло-зеленых глаз, глубоких и искрящихся.
Неожиданно он вздрогнул, заметив, что Ровена наблюдает за ним. Ему показалось, что она догадывается о его мыслях. Причем думал он про эту светловолосую крепостную куда чаще, чем хотел себе признаваться.
- Я слышала, что ты много времени уделяешь одной из крепостных девушек.
Она выразительно посмотрела на него, и Хорса замер, чувствуя, как между ним и племянницей возникает напряженность.
Порой барон чувствовал, как одна его часть стремится бежать от этой женщины, а другая страстно жаждет её. Но Хорса уже решил: никогда он не откажется от нее, и она всегда останется его женщиной. Ровена была ему верной подругой, советчицей, пылкой возлюбленной. Отчего же теперь он чувствовал, как растет отчуждение между ними? Их связала плоть, ибо ни одна женщина не дарила ему таких наслаждений, как эта лунная дева, однако души их словно существовали порознь
Ведь он не единожды видел, как восхищенно глядят на нее его рыцари, и гордился ею. А вот Ровена словно видела его насквозь, словно могла увидеть в его душе даже то, что он скрывал от себя. Для него же было важно лишь то, что она любит его и верна ему.
- Ранее я никогда не обещал, что стану делить ложе только с тобой, Ровена. Но твое место в моём сердце никто не займет.
Хорса поднялся из-за стола, подошел к возлюбленной и коротко поцеловал в полные уста.
- Не грусти, моя красавица. Вскоре я вновь навещу тебя. – И скрылся в тайном проходе, соединяющим их покои.
Спустя несколько дней.
В самом сердце суровой средневековой крепости, за толстыми каменными стенами, укрывался островок спокойствия – сад. Место, где природа и архитектура сливаются в гармоничное единство. В этом уголке, окруженном высокими каменными стенами, царила особая атмосфера. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, создавали игру света и тени на мощеных дорожках, выложенных из гладких камней.
Высокие стены, увитые плющом, защищали сад от ветров и любопытных глаз. Цветы, распустившиеся в разгар лета, радовали глаз яркими красками. Розы, лилии и флоксы источали сладкий аромат, привлекая пчел и бабочек. В центре сада располагалась небольшая фонтанная чаша, из которой струилась вода, создавая мелодичный звук, который успокаивал и умиротворял.
Небольшой фруктовый сад, с яблонями, грушами и вишнями, добавлял саду живописности. Весной он утопает в белом цвете, а осенью щедро одаривает сочными плодами. Под деревьями, в тени, установлены простые деревянные скамьи, где можно отдохнуть и насладиться тишиной.
На заднем плане виднелся небольшой огород, где выращивали овощи и зелень. Здесь, в строгом порядке, высажены лекарственные травы: шалфей, розмарин, мята, лаванда. Их терпкий аромат смешивался с запахом земли и влажной листвы, создавая успокаивающую атмосферу. Рядом, на приподнятых грядках, зрели овощи: капуста, лук, свекла. Они не только обеспечивали пропитание обитателям крепости, но и радовали глаз своими яркими красками.
В углу сада стояла уютная беседка, обвита вьющимися растениями, где члены семьи барона и его гости могли укрыться от зноя, и насладиться чашей вина, любуясь окружающей красотой.
Сад в средневековой крепости – это не просто место для выживания, это символ надежды и красоты в мире, полном опасностей и лишений. Это место, где можно найти утешение, восстановить силы и почувствовать связь с природой, даже за толстыми каменными стенами. Это маленький рай, созданный руками человека, чтобы напомнить о том, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.
Птицы щебетали на ветках, а ветер нежно колыхал траву. В этом месте, где природа и человеческое творчество переплетались, каждый уголок сада хранил в себе истории о любви, дружбе и жизни барона и его семьи.
Впервые выйдя на улицу за долгое время и созерцая эти красоты, Саннива ощущала самые разные, непохожие чувства.
Долгие, бесконечные дни, недели, месяцы, проведенные в роскошных, но тесных покоях. Мир сузился до каменных стен и света, пробивающегося сквозь небольшое окно. Для саксонки выход на улицу был не просто переменой обстановки – это было возвращение к жизни, к миру, который она, казалось, уже забыла. Мир казался настоящим чудом!
Первые мгновения – ошеломление и неверие. Когда тяжелая дверь наконец отворилась, и она ступила на залитую солнцем землю, первое, что ее поразило – это свет.
Солнце, пробивающееся сквозь облака, освещало её лицо, и она чувствовала, как тепло его лучей проникает в самую душу.
Воздух. Он был другим. Не затхлым и тяжелым, а свежим, наполненным ароматами земли, травы, цветов. Каждый вдох казался глотком чистого, живительного эликсира. Она могла почувствовать ветер на своей коже, который прежде был лишь далеким шепотом в заточении.
Звуки. Мир за стенами был полон звуков, которые раньше доносились лишь приглушенно. Пение птиц, смех детей, говор людей, стук копыт, звон колоколов – все это обрушилось на нее, одновременно пугая и завораживая.
Цвета! Яркие, насыщенные цвета, которые она видела лишь в своих мечтах. Зелень травы, синева неба, пестрота одежды, блеск металла – все это казалось невероятным, почти нереальным. Мир был живым, движущимся, полным деталей, которые раньше были ей недоступны.
Она шагала, и каждое её движение было наполнено волнением и трепетом.
Внутри нее бушевала буря. Страх – страх перед неизвестностью, перед осуждающими взглядами, но вместе с ним – радость, чистая, детская радость от ощущения свободы.
Взгляды крепостных – любопытные, сочувствующие, а может, и равнодушные – были для нее как прикосновения. Она могла видеть их лица, их эмоции, их истории, которые раньше были скрыты. Возможно, кто-то улыбнулся ей, кто-то отвернулся, но каждый взгляд был знаком того, что она снова является частью человеческого муравейника.
Выход из заточения был не просто освобождением. Это было пробуждение. Пробуждение чувств, пробуждение сознания, пробуждение к самой жизни. Это был момент, когда мир снова обрел для нее смысл, когда каждый вдох, каждый взгляд, каждый звук наполнял ее душу новой, неизведанной силой. Это было начало нового пути, полного опасностей, но и полного надежды, где каждый новый день был подарком, а недолгая свобода – самым драгоценным сокровищем.
Как долго она мечтала о том, чтобы увидеть этот мир, и вот, наконец, её мечта сбылась. Но с ней были и тени прошлого — страхи и сомнения, которые не покидали её.
Смех, радость, страх и надежда — все эти эмоции переплетались в её сердце. Она сделала шаг вперёд, готовая принять этот мир, и, возможно, найти своё новое место в нём.
Барон сам позволил ей эту прогулку, пообещав, что она станет далеко не последней, если Саннива станет и дальше проявлять послушание.
Позднее наутро явилась Эбба, которая вместе с Агной вновь исполняли свои обязанности служанок подле неё, с вестью о том, что управляющий велел им отвести Санниву на прогулку. Сам барон дал ему такие указания.
Саннива прогуливалась вместе с Агной по аллее, усаженной по обе стороны невысокими кустовыми деревьями с густыми листьями, как перед ними появилась Линн, словно взявшись из неоткуда.
Саннива удивленно вскинула брови, а Агна постаралась справиться с волнением.
Некоторое время назад Линн ловко поймала Агну за локоть в одном из коридоров, что вел из прачечной комнаты в главный зал, а через него – в донжон. Агна несла из прачечной чистую одежду для Саннивы, а когда почувствовала резкое прикосновение, то испуганно ахнула, едва не выпустив из рук одежду.
- Постой-ка, Агна. Леди Хельга желает повидать вашу подопечную. И ты мне в этом поможешь.
- Леди Хельга?.. – растерянно переспросила белокурая Агна.
- Да, госпожа так приказала! И никому ни слова, если не хочешь неприятностей, поняла?
Агна в смятении закивала и довольная собой Линн оставила девушку.
И сейчас, когда заросли сада скрывали их от посторонних глаз, Линн решительно направлялась к ними.
- Чего тебе? – осведомилась Саннива, стараясь сохранить внешнее спокойствия. От этой девицы добра ждать не стоит, что-то навязчиво подсказывало ей.
- Госпожа ожидает тебя в садовой беседке, - с видом победительницы огласила Линн.
- Госпожа меня? – недоверчиво переспросила Саннива. – Ступай-ка ты своей дорогой, Линн.
- Ты что оглохла? Я говорю, что леди Хельга желает видеть тебя и ожидает в садовой беседке! Не следует заставлять госпожу долго ждать.
- Раз госпожа так велела, то показывай дорогу.
Сердце бешено заклокотало в груди, но Саннива вынуждено подчинилась.
Линн сказала правду. В садовой беседке спиной к ним стояла точеная царственная фигура леди Хельги в роскошном бордовом платье.
Госпожа повернулась к ним, и три девушки склонились в почтительных поклонах.
- Оставьте нас, - прозвучал её низкий приятный голос, с нотками превосходства.
Молодая госпожа обладала внешностью, которая сама по себе кричала о ее высоком происхождении и нетерпимости к низшим сословиям. Высокий, чистый лоб, без единой морщинки, подчеркивал ее статус. Глаза такого цвета, как и у барона, смотрели на мир с явным превосходством. В них не было теплоты или сочувствия, только откровенное презрение. Губы сжаты в тонкую линию, словно она боялась, что даже воздух, которым дышат простолюдины, может ее осквернить. Ее осанка была прямой и гордой, а каждое движение выдавало в ней человека, привыкшего к подчинению других.
- Мне известно, что ты очень хочешь покинуть Грейстоун-Кастл, ведь общество моего отца не доставляет тебе особого удовольствия.
Саннива опустила голову, а руки сомкнула в замок, будто в защитном жесте.
- Не так ли?
- Простите, госпожа…
– Можешь ничего не говорить, мне и так ведома истина. И я не желаю твоего присутствия в крепости. Я готова оказать тебе содействие в том, чтобы ты покинула нас навсегда. Мы станем ждать удобного случая, когда господин будет отсутствовать, и ты обретёшь долгожданную свободу.
Саннива стояла, словно приросшая к полу. Ее сердце колотилось в груди, как пойманная птица, а руки дрожали. Сама мысль о том, чтобы поднять глаза и встретиться с этим властным взглядом, вызывала у нее приступ паники.
Она чувствовала себя ничтожной, маленькой, словно пылинка, случайно залетевшая в этот мир роскоши и величия. Ее голос, привыкший к тихим разговорам с другими слугами, казался ей слишком грубым и неотесанным, чтобы произнести хоть слово в присутствии такой утонченной особы.
Саннива старалась дышать ровно, но каждый вдох давался с трудом. Она боялась сделать что-то не так, сказать что-то не то. Один неверный шаг, одно неосторожное слово – и она могла навлечь на себя гнев, который был страшен даже в самых отдаленных уголках крепости. Она знала, что ее жизнь, ее судьба полностью зависела от благосклонности господ.
- Да, госпожа. Как прикажите, - выдавила из себя Саннива.
- Чудесно. Ступай, и жди от меня вестей. Когда придет время, Линн сообщит тебе, что нужно делать.
Поклонившись, Саннива поспешила оставить дочь барона и найти Агну, чтобы вернуться в свои покои.
Глава 3. Смерть Элдры Риверс и рождение Эльсвиты. «Побег» Саннивы
.
Риверс-Тауэр, сентябрь, 1145 года
Леди Элдра лежала на ложе, откинув голову на подушки, ослабленная родами. Лицо её сделалось бледным и осунувшимся, чело покрывали капли испарины. Волосы на висках взмокли, а основная их масса беспорядочно разметалась.
Третьи роды подряд прошли весьма тяжело и изнурили тело молодой женщины. Уже через несколько дней после рождения сына её состояние ухудшилось, и она слегла от родильной горячки. Врачевательница никак не могла е помочь… Все в Риверс-Тауэре молили Всевышнего о спасении всеобще почитаемой и любимой леди, которая всегда была беззлобна, справедлива и благочестива. И снова она подарила супругу сына… Эспен Риверс нарек его Альриком, в честь своего старшего брата, которого он никогда не знал.
Оставив все дела на управляющего Осгара, Эспен сидел у ложа супруги. Она непрестанно держал её тонкую руку в своей руке, прижимался к ней лбом, целовал. Его нижняя губа дрожала от сдерживаемых рыданий.
Элдра почти сутки пребывала в бредовом состоянии, время от времени что-то бессвязно бормоча. Она то краснела и потела от жара, то бледнела от того, что её тело охватывал озноб. Служанки постоянно меняли влажные простыни и промачивали ей чело и щёки влажным чистым отрезом сукна. Врачевательница сказала, что остаётся лишь уповать на милость Господню и молиться.
- Эспен… - прозвучал её слабый сухой голос вполслуха.
- Элдра! Моя Элдра! Милая, ты очнулась, слава Всевышнему!
Она ощущала слабость, силы медленно покидали изнеможённое тело. Взгляд теплых карих глаз потускнел в темных полукружьях глазниц, а лицо обелила нездоровая бледность. Она по-прежнему с любовью глядела на мужа.
- Наш сын…
- Наш сын жив и здоров, о нем заботится кормилица, - поспешил заверить супругу Эспен. – Не терзайся волнением, за мальчиками хорошо смотрят. Приведите детей, - велел он служанке.
Когда младенца принесли и дали матери, то Элдра вымученно, но счастливо улыбнулась. А старшего Этельреда и среднего Этельстана усадили по обе стороны от неё на ложе, и они стали льнуть к ней, ибо им не хватало материнской ласки, которой дети всегда привыкли быть щедро одаренными.
Этельстану было полтора года, и он ещё мало что понимал, а вот Этельреду шел уже третий год, и ему было понятно, что матушка болеет и ей очень плохо. Он тихонько прилег подле Элдры и положил голову ей на плечо.
Дыхание её было прерывистым, но тёплым, и мальчики почувствовали его, когда матушка поочередно нежно поцеловала их в макушку.
Элдре было очень плохо, но она с улыбкой смотрела на сыновей и мужа, чьи глаза были полны безнадёжного отчаянья и тревоги. Эспен молча плакал, сидя у ложа супруги.
- Я очень люблю вас, мальчики. Всегда об этом помните. И тебя очень люблю, муж мой. С первой нашей встречи… Пусть уведут детей, - слабо просила Элдра. – Они… не должны… видеть меня такой…
Молодая женщина снова поцеловала всех троих сыновей и подождала, пока их заберут служанки.
- Я умираю… Эспен… - бессильно изрекла она. - Заботься о наших сыновьях, Эспен. Сделай их достойными людьми. Пусть они помнят меня не как жертву, а как ту, кто любил их всем сердцем.
- Я люблю тебя, Элдра, слышишь? Я люблю тебя! – обречённо воскликнул Эспен, ибо понимал неизбежное и отчаянно жаждал, чтобы возлюбленная, жена, мать его детей услышала его слова!
Она медленно прикрыла веки и, откинув голову на подушку, испустила последний вздох. Эспен видел, что её грудь больше не вздымается при дыхании, и сел на край ложа рядом с безжизненным, но ещё тёплым телом жены. Трясущейся рукой он коснулся её щеки, бережно заправил прядь русых волос за ухо. Он уткнулся лицом ей в плечо и безутешно, безудержно, истошно завыл, зарыдал…
Толл_Тауэр сентябрь, 1145 года
В сей крепости всегда царили покой и семейное счастье, ибо Осмунду Хардфисту несказанно повезло с его женой Бертиль – они образовали крепкий союз двух любящих людей. Надо сказать, что в мире родовитой знати, служащей королю, где браки заключались по договорённостям или из политических соображений, такой подарок судьбы доставался не каждому, но им посчастливилось, и молодые супруги каждый новый день проживали, наслаждаясь друг другом и своей спокойной жизнью в Восточной Англии, которую гражданская война едва затронула.
Их любовь была тихой, спокойной и сдержанной, как пламя, горящее мерно и умиротворяюще. Особенная в своём спокойствии, наполненная доверием и нежностью.
Тогда, несколько лет назад, Бертиль слыла весьма завидной невестой, ибо была единственным ребёнком, наследницей многих поместий, приносящих большие доходы, и плодородных угодий. Она всегда знала, что её долгом будет дать господина отцовским владениям, и когда их с наследником барона Грейстоунского из Норфолкшира обручили, отнеслась к предстоящему браку спокойно, без излишней восторженности. Это была просто сделка, приумножающая богатства обоих родов и укрепляющая их положение, делающая их надёжными союзниками. Да и тешило то, что её будущий муж не увядающий старик, а молодой и приглядный юноша, а значит, их супружеские отношения не опротивеют ей, и брачный союз будет долгим, ибо Бертиль не завидовала тем молодым леди, которых могли выдавать замуж трижды и более раз.
После венчания юноша и девушка сразу же потянулись друг к другу и вскоре нашли общий язык, будучи во многом схожими между собой.
Осмунд – всегда сдержанный, немного замкнутый в себе. Редко, кто видел его улыбку.
Бертиль – степенная и мудрая не по годам девушка, выросшая в основном под покровительством своей няни, ибо её отец чаще отсутствовал и уделял ей мало внимания.
К тому же, она понесла сразу же после первой брачной ночи, и последующее рождение двойняшек Этельгифы и Освальда не могло не сблизить их.
И в это позднее утро тёплого дня сентября они прогуливались по небольшому ухоженному саду Толл-Тауэра, в ожидании очередного ребёнка. Четвёртого ребёнка. Все надеялись на то, что родиться мальчик. Ибо если у Грейстоун-Кастла уже есть наследник, Освальд, то наследником владений отца Бертиль станет второй сын молодой четы.
Осмунд Хардфист был невысоким и худощавым, как его матушка, Фрида Мархиллская, но благодаря тренировкам с оружием и езде верхом телосложение его стало жилистым и крепким. Имел тонкий прямой нос, впалые щеки и выразительные скулы на по-матерински вытянутом лице. Светло-русый цвет волос, светлые брови и холодные голубые глаза Осмунд унаследовал от покойного деда, барона Освальда Грейстоунского. Только его волевой подбородок и вьющиеся волосы можно было считать отцовскими чертами, а в остальном молодой наследник ничем не походил на своего отца-барона.
Осмунд заботливо поддерживал жену, бывшую с ним практически одного роста, под локоть, и они неспешно ступая по тропинке.
Бертиль была ладной, хорошо сложенной молодой женщиной. Господь наградил её крепким здоровьем, и она оба раза на диво легко рожала детей, ибо обладала крепким и подтянутым телом, и имела широкие бёдра, благодаря чему дети легко выходили из материнской утробы в положенный строк. Фигура молодой женщины мало менялась, несмотря на роды – талия оставалась такой же тонкой, а изгибы бёдер плавными.
Длинные распущенные темно-русые волосы всегда красили её. Да и лицом она вышла. Оно имело правильную овальную форму с мягкими очертаниями подбородка, яркие губы с чуть раздвоенной, как плод вишни, нижней губой, и светящие яркие голубые глаза. Брови горделиво изогнуты, а взор всегда полон степенного достоинства и уверенности в себе, из-за чего могло показаться, что она смотрит с надменностью, однако, стоило начать общаться с ней поближе, услышать ее мягкий и ровный тембр голоса, как сразу собеседник невольно начинал располагаться к ней, ибо ей не были присущи высокомерие и спесивость, а вот такие качества, как рассудительность и умение всегда дать мужу дельный совет – определённо, да.
Совершенно точно можно утверждать о ней то, что она на двадцать первом году жизни была госпожой твердых взглядов, мудрых мыслей и дел, а из уст ее слетали лишь умные речи, очи ее видели мир, как никто другой, а голова руководствовалась она всегда лишь моралью, совестью и справедливостью. Сердце Бертиль пламенело любовью к жизни и к своей семье, а благополучие родных всегда было для молодой женщины на первом месте. Она была счастлива тем, что были счастливы ее родные.
Бертиль без труда удалось заслужить одобрение барона и баронессы. Она всегда проявляла почтение, никогда не перечила никому, зная свое место – место прилежной невестки, и исполняла свой долг, рожая Осмунду детей.
Особенно к ней была расположена баронесса, и Бертиль, в раннем возрасте лишившаяся матери, тоже искренне полюбила матушку мужа, ведь иное было бы просто невозможным, когда госпожа по своей натуре имела мягкий, спокойный характер и большинство женских добродетелей. Бертиль всегда восхищало то, что баронесса никогда не позволяла себе недостойного или вызывающего поведения. Она не столько баронесса, сколько жена и мать, и так глубоко привязана к своей семье, всегда старалась видеть в людях хорошее, не замечая плохого.
Несмотря ни на что она всегда будет любить и мужа, который причинил ей множество горестей и страданий, и своего сына, который в ответ её глубоко уважает и прислушивается к её мнению.
Баронесса добилась внушительных уважения и почёта со стороны того же барона Хорсы, своих детей и окружающих. И, бесспорно, что Бертиль стремилась брать пример с такой женщины и быть достойной госпожой.
Но вот с леди Хельгой дела обстояли немного иначе. Когда та, овдовевшая, вернулась в Грейстоун, их отношения сладились далеко не сразу. Будучи единственной дочерью баронской четы, которой многое позволяли, Хельга ревновала матушку к Бертиль, взирала на неё с неприязнью, даже иногда позволяла себе колкости в адрес невестки. Разумеется, Бертиль ничего не оставалось, как проявлять терпение.
Проницательная и уступчивая, она нашла выход из этого скрытого противостояния, дав понять заносчивой золовке, что она довольна тем, что имеет, и не претендует на ее место любимицы в глазах отца и матери.