- -
- 100%
- +
- Как ты посмела это сделать? – заголосила Линн, когда они с Элвой подошли к ложу. – Вигго, Бруно, Эбба и Агна уже пострадали из-за тебя, ты хочешь, чтобы пришел и наш черёд?
- То есть как пострадали? – недоуменно, глухим изрекла Саннива.
- Когда ты порезала себе запястья, господин прогнал их из крепости в селение. Они влачат там жалкое существование, обхаживая скот крестьянам! Все смеются над ними.
Саннива потрясенно молчала, чувствуя свою вину за произошедшее.
- Ты этого не ожидала? – неприязненно воскликнула Линн.
- Ты не хочешь поесть? – подала голос Элва, и Линн обернулась на неё, недовольно зыркнув очами.
И Саннива неохотно кивнула.
Минуло два дня. Саннива вновь сникла, снедаемая мыслями о том, что из-за неё пострадали невиновные люди. Такие же, как и она сама, из простого люда. Воистину, господам никогда не было дела до их доли, сколько бы отменно они не служили.
Она была не в силах помочь себе, и желала помочь хотя бы им, но не знала, как. Слова Линн будто отрезвили её, заставили начать мыслить здраво. Голос совести лишил девушку покоя, вырвал из пучины собственных страданий.
Саннива отчаянно думала, что же она может сделать, но каждый раз приходила к выводу, что она не может ничего. Она бессильна! Она сама заложница сего жесткого и низменного человека, и должна подчинятся его воли столько, сколько он того пожелает.
- Поднимайся, тебе пора мыться, - послышался голос Линн. - Господин ожидает тебя. Нужно приготовиться.
Саннива перевела взор на нее, полный мучительного осознания того, что это придётся пережить снова. Она не сдвинулась с места.
- Вставай, если не хочешь, чтобы я попросила стражников тебе помочь!
Она забралась в лохань с горячей водой, где покорно сидела, пока служанки омывали ее. После купания ее кожа засияла чистотой от мыла из смеси козьего жира и золы, а вымытые с яичным желтком волосы ополоснули отваром из крапивы и ромашки, чтобы укрепить и предать им блеска, после чего они засияли, стали непривычно пушистыми и мягкими. До этого она всегда мылась только по мере необходимости, чтобы от нее не исходил дурной запах: летом раз в неделю-две, а зимой – хотя бы раз в месяц.
Линн дала ей чистящую смесь для зубов из мела и мяты, после чего Саннива ополоснула рот водой, по велению служанки надела чистую одежду.
На подкашивающихся ногах девушка медленно, тщетно надеясь оттянуть нежелательное событие, направилась к выходу под прожигающим ее спину взором служанки. Линн даже грубо подтолкнула ее в спину.
Понимая, что противиться бессмысленно, Саннива поддалась. Пока она шла, сердце бешено колотилось.
- Девушка для господина, - сообщила Линн стражнику у двери. Тот коротко кивнул и скрылся за дверью, а после вернулся с дозволением войти.
Встрепенувшись, Саннива вошла туда, куда отчаянно не желала больше попадать.
Хорса самодовольно чуть усмехнулся и с ног до головы осмотрел девчонку, которая робко кланялась ему. Ссутулившаяся и опустившая в пол взгляд, она нервно теребила дрожащие пальцы.
Нахмурившись, он приблизился к ней и небрежным касанием к подбородку девушки приподнял её лицо, вынуждая посмотреть ему в глаза.
Боясь его жестокости, какая могла ждать её в случае неповиновения, Саннива перевела на него затравленный взгляд светлых зеленых глаз.
Барон выпрямился, чувствуя, как внутри него что-то сломалось.
Сначала он видел в ней лишь очередную пешку в своей игре, средство для достижения плотского удовольствия. И вот, однажды, он поймал себя на том, что думает о ней. Не о том, как ее использовать, а о ней самой.
Он почувствовал страх. Страх перед этой новой, незнакомой эмоцией, которая угрожала разрушить все, что он так тщательно выстраивал. Он боролся с ней, пытался подавить, вернуть себя к привычному состоянию безразличия. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем сильнее становилось это чувство.
Хорса смотрел на нее и видел не слабость, а силу. Силу, которой ему самому не хватало. Он почувствовал себя уязвимым. И это пугало его до глубины души.
Стремясь вернуть контроль над собой и скрыть собственное смятение, он подтолкнул Санниву к ложу.
- Раздевайся, – раздался его повелевающий низкий голос.
Чувствуя подступающие слезы, она стала к нему спиной и трясущимися руками оголила плечо, потом второе, приспустила платье до пояса, и оно само свободно соскользнуло на землю.
От грубого толчка в спину, Саннива упала на мягкую перину, просевшую под весом её тела, на живот. Хорса навалился сверху и притиснув бедра девушки к своим чреслам, овладел ею сзади.
Слезы потекли по лицу по щекам, она чувствовала их соленый привкус на своих губах. Саннива чувствовала в себе его большое достоинство, как он ревностно двигается, как прижимает её к себе сильными руками, как внутри внизу живота всё запылало от болезненных ощущений.
Да, именно так должно обращаться с теми, кто обязан по своему низкому происхождению служить! У крепостных не бывает чувств. И она подчиниться ему! Сейчас, сегодня, всегда! Беспрекословно и безропотно. Ибо такова его воля, таково его желание, которое лишь она сумеет утолить!
Однако слезы девицы перемежались с дрожью и всхлипами, она не умолкала, вскрикивая и надрывно плача в его руках.
Соитие больше не доставляло ему желанного удовольствия. Невыносимыми стали эти слезы, этот слабый голос! Но он не станет отпускать её. По крайней мере, пока не окончит.
Он – господин, она – всего лишь его крепостная, чьи чувства не имеют для него ни малейшего значения.
Разъяренно взревев, барон оттолкнул от себя Санниву. Она бессильно обмякла, уткнувшись лицом в постель.
- Убирайся отсюда, живо! – заорал он оглушительно.
Саннива стараясь взять себя в руки, поднялась и соскользнула с ложа.
Отыскав свое платье, она стала быстро одеваться, пока господин садился в кресло и наливал себе в кубок вино из кувшина, стоявшего на столе.
Влезть в тунику у девушки получилось не сразу, ибо руки у нее дрожали, а все перед глазами первые секунды плыло из-за застилающей зрачки пелены еще невысохших слез. Справившись, она бегом, точно к своему спасению, бросилась к дверям, и только когда они закрылись, Хорса отставил кубок, из которого испил несколько глотков, и угрюмо посмотрел на дверь.
Ему претило содеянное им же, но темная сторона его души упрямо не хотела этого признавать. По правде говоря, такое было с ним впервые. Он всегда брал тех девушек, которых хотел, в его покоях их побывало немало. Но ни одна из них за много лет не затронула его души, не вызвала ни малейшего ее проявления. Он просто удовлетворял свои мужские потребности, принимая это как должное, и никогда, ни одна из них не стала ему противиться, все как одна были покорны и молчаливы. И не задерживались у него более одной или нескольких ночей.
Некоторые пытались соблазнить, видимо рассчитывая понравиться и задержаться в его покоях подольше, чтобы в дальнейшем понести, родить ребенка и, возможно, сделаться датской женой. Хорса знал, что многие женщины в его крепости об этом мечтали, ведь это стало бы дорогой в лучшую жизнь. Однако он всегда предусмотрительно велел Кануту давать им отвар, предотвращающий зачатие, прежде, чем они приходили в его покои.
И он, ведя на протяжении многих лет такой образ жизни, не думал, что одна из его любовниц окажется не похожей на всех, станет ему противиться. Господину, которому подчинялись в Грейстоуне абсолютно все! Коим он привык быть! Конечно, это разозлило его, и он применил силу.
И так нежданно в глубине его души что-то шевельнулось, что-то в этой девчонке затронуло его давно ожесточившееся сердце, и поэтому ее страдания стали ему невыносимы. Знала бы эта Саннива, сколько раз он приходил к дверям её комнаты, когда она порезала себе запястья, но так и уходил ни с чем, чаще всего от чего-то просто не решаясь туда войти.
Находясь в гордом одиночестве, до глубокой ночи он снова упивался вином. В такие моменты его душу снедали тупая боль и гнетущая тоска, которые он тщетно вот уже многие годы пытался заглушить пьянящим напитком. Он вспоминал. Вспоминал всех, кого любил и всех, кого потерял.
Матушка. Его дражайшая матушка Милдред, лица которой он даже не помнил. Ему так не хватало ее всю жизнь. Он бы отдал свою нынешнюю жизнь, свое положение не раздумывая, лишь бы только она была жива!
Его сестра-близнец, Эльсвита, последовавшая сразу же за матушкой в лучший мир, без которой он всю жизнь прожил, словно без своей половинки. Какой бы она была, если бы выжила тогда? Как бы сложились их отношения?
Они, две самые близкие души на этой свете, оставили его одного ещё с самого рождения.
Снэфрид. Единственная женщина, которую он любил до безумия, и которая так же люто ненавидела его. Он так и не смог получить ее полностью, хотя когда-то это было его главной целью. Она его самая большая боль, воспоминания о которой и сейчас не дают покоя, ведь он потерял ее по собственной вине.
Айвор. Наставник и дядя, фактически заменивший ему отца и всю жизнь положивший во имя его благополучия. Хорса всегда высоко ценил его. Когда его не стало, Хорса долгое время испытывал сильное огорчение и боль утраты. Причиной смерти стала лихорадка, за непродолжительный строк подкосившая доселе крепкого здоровьем человека. Тогда Хорса вызывал вынуждал лекарей всевозможными способами лечить названного отца, призывал самых лучших даже из Нориджа, но ничего не помогло, ибо Айвор был уже не так молод. Он покинул этот мир усмешкой на устах и словами, что ни о чем не жалеет и всю жизнь жил только ради Хорсы.
Покойный отец, барон Освальд и брат Этельстан, чувство вины за смерть которого преследуют его всю жизнь. Ибо перед своей кончиной Айвор открыл Хорсе страшную правду: уход из жизни Этельстана было делом его рук во имя благополучия племянника, и он не жалел об этом, ибо только так Хорса мог получить наследство, титул и земли, положенные ему по праву! Долгие годы голос совести в его голове не давал ему забыть об этом, хотя Хорса и твердил сам себе, что в этом нет его вины, он даже не знал об это! Но эта ноша была слишком тяжела…
Его второй сын Освальд, которого родила ему Фрида, прожил совсем короткую жизнь, и погиб по трагической случайность, в которой его мать и повинна.
А что есть у него сейчас? Семья, которой он не смог дать в полной мере того, чего они заслуживают.
Супруга, столь же преданно любящая его, как и много лет назад, заслуживала лучшего обращения, однако Хорса всегда предпочитал ее чувствам собственное «Я», просто игнорируя ее.
Так было не всегда. Помниться, он не единожды пытался полюбить ее. После бракосочетания и переезда в крепость Уорлинг, он был нежен и обходителен с ней, проводил ночи в ее объятиях, пытаясь забыть Снэфрид, однако ничего не вышло. После кончины Снэфрид вновь была попытка сблизиться с женой, он желал вновь открыть свое сердце для нее. У них даже родился сын Освальд, который умер спустя месяц, принеся его отцовскому сердцу лишь горечь. И Фрида страдала, он знал это…
И вместо того, чтобы быть рядом с ней, Хорса отстранился, стал всячески избегать свою супругу, не сумевши больше жить так, будто ничего не происходило. Он считал их брак ошибкой, ибо он был навязан ему отцом, а смерть их сына – неким знаком, подтверждающим это. Сказать ей прямо о том, что лишь почитает ее, как мать своих детей, но никогда не любил и полюбить не сможет у него хватало мужества! И барон не нашел ничего лучше, как отстраниться, жить отчуждённо.
Он понимал, что болезнь желудка Фриды – следствие его отношения к ней, но ничего изменить был не в силах, потому как не мог приблизить ее к себе как женщину. Барон предпочитал брать к себе на ложе девушек из челяди или поселений, к которым не питал никаких чувств, которым не нужно было врать или давать надежду, стоило лишь приказать – и они покорно отдавались своему господину.
Хельга. Его любимица, старшая из двойняшек, и так похожая на него. Воспитанная, как истинная леди, и в тоже время отменная охотница, свободолюбивая… Она была словно его отражением. Хорса всегда так самозабвенно любил свою дочь, которой многое дозволял, а потому она выросла весьма избалованной родительской любовью и была высокого мнения о себе. Иногда всё же случалось, что Хельга проявляла строптивый нрав и поступала по-своему, однако отец-барон закрывал на это глаза, ибо к членам их семьи это не имело отношения. Чего у его дочери было не отнять, так это преданности своей семье. Она всегда, при любых обстоятельствах думала об интересах и чести семьи, а рассуждения её являлись разумными и обоснованными. Хельга любила и всегда чтила родителей и брата, всегда была им верна, и за это Хорса очень ценил любимую дочь.
Его Хельга была ещё так молода, – ей шел двадцать второй год – но уже успела стать вдовой. Брак этот был заключен лишь по политическим мотивам, в году 1141, когда императрица Матильда в очередной раз прибыла в Англию и высадилась в замке Арундел, принадлежавший Уильяму д`Обиньи по приглашению его супруги вдовствующей королевы Аделизы Лувенской, которая в гражданской войне занимала сторону падчерицы. Однако после осады замка императрица была вынуждена сдаться, а король велел барону Грейстоунскому выдать свою дочь за младшего брата графа Арундела, дабы клятва верности Уильяма д`Обиньи и Аделизы была чем-то подтверждена (впрочем, Стефан велел еще нескольким его верным баронам породниться с бывшими сторонниками Матильды, дабы в дальнейшем заручиться их поддержкой).
Зять барона Грейстоунского умер так нелепо, поранившись на охоте. Рана, казалось, была пустяковой, но началось гноение, затем лихорадка, унесшая жизнь молодого лорда Найджела д`Обиньи, а потом и прибывшая в Грейстоун Хельга поведала матери о низменных наклонностях своего почившего супруга, кои она была вынуждена претерпевать за годы их брака, позже об этом узнал и барон. Он был бы рад выдать единственную дочь замуж по любви, но тогда ему приказал король, и разумеется, воспрепятствовать монарху он бы ни за что не посмел.
Осмунд, его единственный сын. Единственный выживший сын.
Осмунд, напротив, был очень похож на свою мать Фриду, такой же добродетельный, а местами, в чем-то нерешительный и слабый. Охотник и воин из него был не слишком умелый, зато управление собственным феодом хорошо удавалось ему. Осмунд весьма твёрдо и уверенно вел дела; был в силах и направить, и решить возникающие проблемы, и направить.
Хорса никогда особо не был близок со своим сыном. Сын обращался за советом чаще к матери, если что-то не удавалось, а отношения с отцом-бароном были скорее чинными, нежели близкородственными. Разумеется, Хорса любил Осмунда, но скрытно, по-своему, никогда открыто этого не демонстрируя.
В тот же год, что замуж вышла Хельга, барон устроил и брачный союз своего сына с леди Бертиль д`Энкур, какая происходила из рода внучки саксонского короля Гарольда Годвинсона, Матильды д`Энкур и её супруга Уолтера д`Энкура, землевладельца из Дерби. Матерью Матильды д`Энкур была принцесса Гунхильд Уэссекская, дочь короля Гарольда, а отцом – Алан Руфус, бретонский дворянин, родственник Вильгельма Завоевателя и 1-й лорд Ричмонда. Нынче же знатный баронский род д`Энкур властвует в своих угодьях Бланкни в графстве Линкольншир, но имеет множественные поместья в Дерби, Нортгемптоне, Йорке, Ноттингеме. Таким образом, леди Бертиль имела норманнские и саксонские корни в равной степени, что делало её хорошей партией для наследника барона Грейстоунского.
Она была благопристойна, прилежна и исправно рожала Осмунду детей – он был отцом уже трижды, в том числе, что немаловажно, имел наследника Освальда, а это значит лишь то, что род Хардфистов будет пускать корни и процветать! К невестке Хорса относился благосклонно, ибо дарила его сыну покой и умело поддерживала семейный очаг в их крепости Толл-Тауэр.
А ещё была Ровена… его самая большая и опасная тайна. Она всегда ждала его, была верна, однако их встречи были такими редкими.
Будучи с Ровеной, он испытывал настоящую страсть. Когда он обнимал её, у него мутнел рассудок.
Прежде Ровена была для него лишь копией Снэфрид, но потом, Хорса узнавал её ближе и сам не заметил, как по-настоящему влюбился в девушку. Она так искренне любила его, всякий так порывисто льнула к нему, что такая глубокая и сильная любовь, какую она проявляла к нему, просто не могла не вызывать в нём ответных чувств. Разумеется, Хорса корил себя за эту связь, ибо Ровена его племянница, но когда они были вместе, эти помысли оставляли его.
В их отношениях была взаимная любовь и привязанность, но всё же из них двоих больше любила Ровена, а Хорса - позволял себя любить. Его недосягаемой мечтой некогда была Снэфрид, потом же, эта мечта обратилась в прах... А Ровена сама пришла к нему, призналась в любви, желала, чтобы они как можно чаще встречались, писала письма, полные тоски, когда находились порознь. Иногда, правда, она была чрезмерно навязчива, но он прощал ей это, ибо Ровена дарила ему страсть, отдавая всю себя без остатка, стремясь доставить удовольствие ему, а потому каждая их близость была жаркой, будто впервые. Она никогда не говорила слишком много, не раздражала его слезами, что было свойственно многим женщинам, дарила умиротворение. С Ровеной было невероятно легко, Хорса забывал о проблемах и мог просто жить и наслаждаться сиим моментом.
Однако он понимал, что их отношения не имеют счастливого конца, что они просто обречены, и им всегда придётся скрываться от посторонних глаз.
Не будь она его близкой родственницей, Хорса бы привёл её в Грейстоун в качестве датской жены, однако это не возможно. Им никогда не быть вместе открыто.
Иногда он задумывался, а может Ровена и есть та самая женщина, его вторая половина, предназначенная ему судьбой? Однако, если бы это было так, он бы не стал сомневаться в этом, а сомнения у него временами все же возникали.
Как барон Грейстоунский, Хорса Хардфист умел превосходно и достойно, что называется, держать лицо. Знал, что высоко летает, но несмотря на богатство, земли и положение, не заносился, не обходился ни с кем пренебрежительно или с презрением, не был предвзят даже к слугам. Управлял он своими землями с завидным успехом, не было в его отношениях с вассалами и крестьянами предвзятости, за что снискал он уважение, а принятые им решения всегда были справедливыми. Где мог, барон старался улучшить житие простому люду, уменьшая поборы, чтобы им хватало зерна и они всегда были сыты. И за это крестьяне особенно любили господина и глубоко почитали.
Хорса всегда был глубоко предан прежде всего своего королю Стефану, был верным соратником монарха в этой затянувшейся гражданской войне с Матильдой Анжу. Барон никогда не вступал в сомнительные союзы или сговоры против короля, соблюдал осторожность и в отношениях с соседями и знатью, которая стояла выше его в иерархии титулов. Хорса никому никогда открыто не льстил, и не вступал в открытое противостояние, особенно, если оппонент занимал более высокий титул, а предпочитал держаться почтительно и, если требовалось, обособленно. Он не интриговал, сохраняя нейтралитет между сторонниками противоборствующих претендентов на трон, подчиняясь лишь королю, за что был особенно ценен в его глазах. Знал, что и кому, когда сказать. Король всегда одаривал своего барона расположением, помня его былые заслуги, ибо был твердо уверен, что может рассчитывать на него.
И знатные семейства Данелага почитали барона Грейстоунского, такие как де Клары, де Варрены, д`Обиньи, де Лионы, де Клиффорды и иные, как человека неконфликтного, умевшего ужиться, и в тоже время влиятельного, имеющего собственное мнение и способного твердо стоять на своем, занимавшего не последние позиции в Англии.
Сейчас, делая очередное глоток вина, Хорса мог самим собой, сбросившим напускные независимость и жесткость, бессильным, беспомощным, даже никчемным. Он сознавал, что часто бывает циничен и жесток в отношении близких ему людей, и порицал себя за это, за собственные греховные слабости, пороки…
И на ум ему опять пришла эта Саннива… По-девичьи нежная, юная, златовласая, она походила на солнечный свет.
Барон тут же затряс головой, отгоняя эти мысли. Залпом осушив кубок с вином, и со стуком поставив его на стол, Хорса подумал, что желает снова увидеть её.
Пробудившись поздним утром следующего дня, Хорса старался занимать себя делами, чтобы не думать об этой девочке. День ничем не отличался от тех, что он проводил прежде. Изнурительная тренировка с воинами, обеденная трапеза в обществе супруги, дочери и внучки. Поднявшись в свои покои, барон сел за стол с дубовыми ножками, и погрузился в накопившиеся дела. Он пересматривал записи в журнале крепости, где велся учет всех поступлений и расходов, перечитывал отчеты старост сельских общин, которые располагались в его владениях, и его доверенных лиц, занимающихся торговлей в столице графства, Норидже: провизией, оружием и тканью, которые скупались или были изготовлены в собственных мастерских. Чаще этими делами занимался именно Канут, но барон тоже не позволял себе отходить от них и, время от времени в них вникая, в особенности в дела торговли, приносящей ему немалую прибыль.
Ближе к вечеру он отложил бумаги. Слуги преподнесли в покои ужин, состоявший из любимого мяса барона – баранины, квашеной капусты, лепешек и крепкого эля, но он оставил его нетронутым.
Переодевшись в ночную одежду, барон направился к дверям покоев, где держали Санниву, ведомый этим навязчивым желанием ее увидеть, остаться с ней наедине. Ведь он так и не сказал Кануту, чтобы её привели.
В покоях было тихо. Служанки поклонились, как им и полагается, и покинули покои, оставляя их наедине.
Он засмотрелся на Санниву. Среднего роста, ладная, распущенные пшенично-золотые волосы струились волнами до самой талии и так переливались в мягком вечернем освещении огня, коим горели свечи в настенных канделябрах и подсвечнике, что стоял на столе. До чего же красивые у неё волосы, подумал он про себя, точно мёд или пшеница…
Ни услышав, что кто-то вошел, ни даже узнав его голос, она не обернулась, хотя внутренне вся сжалась от страха и отвращения, а сердце бешено застучало в груди.
- Что же такого дивного ты увидела там, раз смеешь не поворачиваться ко мне?
Саннива молчала, дрожа всем телом и сдерживая подступающие слезы.
Подавляя растущее раздражение из-за того, что она пренебрегает его присутствием, Хорса приблизился к ней почти вплотную сознавая то, что его привело сюда желание быть с ней, и оно слишком сильно.
Он почувствовал, как она вздрогнула, когда он коснулся рукой её предплечья, перебросил копну светлых волос со спины на грудь.
Наклонившись к ее уху, Хорса заговорил своим низким бархатным голосом, сдержанно, вполслуха, но беспрекословно и повелевающе.
- Тебе следует смириться с тем, что ты находишься здесь, Саннива. С нашей первой встречи ты моя, и этого ничто не изменит. Если ты примешь это, твоя жизнь станет намного легче.
Из ее груди вырывались глухие рыдания. Близость барона давила на нее, а неизбежность того, за чем он пришел, приводила в оцепенение.
Продолжая вести себя сдержанно, мужчина развернул девушку лицом к себе.
- Не стоит терзать себя слезами. Я не выношу женских слёз.
Вытирая слёзы с её лица, пальцы Хорсы вдруг замерли на её щеке. Она лишь растерянно моргнула, глядя на него. Будто что-то невыносимо человеческое промелькнуло в его глазах цвета болотной тины, и тут же исчезло.
Хорса приник к ее губам. Саннива податливо раскрыла рот, не став отвечать на поцелуй, скорее всего, просто потому, что не умела этого делать и, конечно же, не хотела. Но ему и не было этого нужно. Главное, что сейчас эта девочка в его руках, такая невинная, не знавшая до него мужчины, и одним лишь присутствием пробуждавшая в нем желание.
Ведь он привык всегда получать желаемое! Будучи бароном много лет, имея в своих руках власть, Хорса не привык отказываться от своих желаний. И сейчас он твердо решил, что эта девочка всегда будет подле него и станет принадлежать только ему, пусть даже против своей воли.
Ибо жажда обладать ею стала безудержной, берущей верх над сознанием! Его руки жадно скользили по её телу, уста спустились к шее, покрывая жадными исступлёнными поцелуями, потом перемещались к ключицам.
Саннива безвольно обмякла, подобно маленькому трепетному мотыльку. Ладони её в слабом сопротивлении лежали на его широкой груди, в то время как Хорса крепко сжимал в объятиях столь желанную добычу.
Не могший совладать с собственной похотью, мужчина впопыхах стал развязывать мешавшую шнуровку платья, даже выругался, когда его пальцы путались в шнурах, все же сумев расшнуровать должным образом, дабы после спешно сбросить с неё эту одежду.
Сейчас же в его голове уже никаких мыслей не было. Остался лишь голод, который могла утолить только она! О, она стала такой покорной! Это девичье тело в его руках было таким упругим и нежным, таким податливым!..