Записки из Колыбели солнца: Северная Корея глазами иностранки

Первое, что бросилось в глаза, – это огромное количество людей. Когда мы проезжали мимо этого же места днём, по раскалённому тротуару шла всего пара человек, а теперь и пешеходная, и проезжая часть были заполнены гуляющими или куда-то идущими корейцами.

Поскольку в Северной Корее машины ездят не так часто, многие местные шагали прямо по проезжей части. Сначала это нас очень удивляло, но со временем мы обжились, привыкли и сами стали частенько выдвигаться на середину дороги вместо узкого тротуара.

Несмотря на то, что контингент был совершенно разнообразный (начиная от маленьких детей и заканчивая бодрыми и боевыми старичками все были одеты примерно в одной цветовой гамме).

Мужчины-рабочие носили тёмные штаны с белыми майками или серыми рубашками (верх необязательно был серым, но всегда неброским). Также мы часто встречали военных – в неизменной форме и фуражках.

У всех мужчин-корейцев были примерно одинаковые стрижки: классический коротко подстриженный бобрик (мне сразу вспомнился постер с фотографиями рекомендованных причёсок из парикмахерской на первом этаже нашего общежития).

И женщины, и мужчины в Северной Корее – довольно привлекательные. Даже по сравнению с южными соседями нельзя сказать, что на севере люди уступают им по красоте.

В Южной Корее гораздо больше развит культ «искусственной» красоты (например, это нормально, что многие школьники после выпуска часто делают пластические операции, чтобы исправить внешние изъяны или недостатки). В Северной Корее, конечно, такого нет, и люди выглядят максимально естественно, что придаёт им определённый шарм, изюминку.

Примечательно, что северные корейцы элегантно и равномерно стареют. Женщины и девушки, которых мы видели на улице, были одеты разнообразней, чем мужчины, однако самый распространённый образ среди студенток и работающих девушек – это чёрная юбка и белая рубашка. Так одевались многие учащиеся в нашем университете.

Интересно, что у парней-студентов внешний вид дополнялся ещё красными галстуками, которые являлись неотъемлемой частью формы в университете имени Ким Ирсена; обучающиеся были обязаны носить их каждый день.

Женщины за пятьдесят одевались в основном подобно советским бабушкам. В целом внешний вид их был неброским и лаконичным. Почти все представительницы прекрасного пола ходили на каблуках совершенно разного типа: от небольших танкеток до высоких шпилек. Частенько под туфли надевали белые носки или эластичные гольфы.

Нам даже встретилась дама средних лет с цветными кружевными носками под короткие туфли. Смотрелось это, конечно, немного дико, но, помимо интереса и любопытства, никаких негативных эмоций не вызывало. У многих была сделана химическая завивка; те, кто постарше, носили короткие причёски, те, кто помоложе, в основном стриглись под каре.

Видимо, с возрастом любовь к кудрям распространялась на кореянок как с юга, так и с севера, потому что, увидев импозантных северокорейских бабушек с короткими вьющимися локонами, мне сразу вспоминались пожилые дамы с юга, которые часто появлялись в дорамах, – те выглядели точно так же.

В своё время обе страны пошли по полярным путям развития, поэтому было вдвойне забавно и интересно находить подобные сходства в культуре.

Все взрослые носили значки с вождями – Ким Ирсеном и Ким Чениром – на левой части груди, прямо над сердцем. У всех они были разной формы: у кого-то круглые, у кого-то в виде развевающегося флага. Также у некоторых было нанесено изображение одного вождя, у некоторых – двух.

У студентов из университета имени Ким Ирсена имелись свои значки, которые, как рассказал Мухён, вручаются при поступлении, и мы сразу заинтересовались, получим ли мы их тоже.

Мухён снова заметно смутился и сказал, что точно не знает, но может попробовать уточнить у руководства университета.

Я обратила внимание, что Мухёну не очень нравилось, когда мы задавали вопросы, что-то пытались попросить или узнать. Наверное, в это время он прокручивал в голове, как каждую просьбу ему придётся обсудить с директором, и, помня, как он его боится, я не была удивлена такой реакции.

Мира в этом плане меньше подавала виду, но у меня сложилось впечатление, что она мало что решает, так как она была младше Мухёна, а возраст в Корее играл важную роль при распределении иерархических полномочий. Если мы задавали какие-то вопросы, то она или сама отвечала на них, или переспрашивала Мухёна. Предположу, что на ней лежало меньше ответственности за нас, чем на Мухёне, который, скорее всего, напрямую обо всём докладывал директору.

В любом случае, мы подумали, что было бы здорово, если бы нам выдали значки, как у местных, потому что это невероятно редкая и ценная вещь, но меня терзали смутные сомнения, что это вообще разрешено, так как мы – иностранцы, а для северокорейцев вожди приравнены чуть ли не к святым.

Несмотря на то, что солнца уже не было и в помине, духота и влажность не спали, поэтому уже через пару минут прогулки не самым быстрым темпом моя футболка прилипла к телу от пота, а прямые волосы распушились, и любые попытки их пригладить заканчивались неудачей.

Мухён, видимо, окончательно оправившись от разговора с директором, осмелел и начал рассказывать о районе, в котором нас поселили. В принципе, он просто повторил то, что мы уже слышали ранее.

Район этот был совсем новый, строительство общежития также закончилось недавно, поэтому во многом люди, живущие здесь, всё ещё обживались. Строился он относительно долго, и открытие было произведено в максимально торжественной обстановке под предводительством Ким Ченына, который собственноручно разрезал красную ленточку.

Мы шли по жилому кварталу с новостройками-многоэтажками, пока вдалеке не показались величественные небоскрёбы, также выкрашенные в бело-зелёный цвет под стать цветовой гамме всего района.

Мухён сказал, что купить квартиру в одном из таких элитных домов невозможно, потому что они построены по программе социального жилья, которое дарит государство лишь избранным гражданам – «за выдающиеся заслуги». По его словам, там жили в основном профессора из университетов, преподаватели и врачи, так как эти профессии пользовались здесь наибольшим почётом.

Как мы поняли, в этих домах жило большинство преподавателей из университета имени Ким Ирсена. Интересно, будут ли наши учителя тоже оттуда, и кто вообще будет вести у нас занятия?

Нам до сих пор никто не рассказал, чего ожидать от пар и чем мы на них будем заниматься, а ребята с прошлых стажировок как-то тактично ушли от подробного ответа, поэтому нам оставалось довольствоваться исключительно догадками и предположениями.

Мы с восхищением рассматривали впечатляющие конструкции, а наш Савелий даже присвистнул. Не знаю, что я ожидала от Северной Кореи (принимая во внимание количество противоречивой информации, почерпнутой в интернете, и различные страшилки, которые там публиковали, невольно ждёшь нечто иное), но явно не такого современного облика.

Район действительно впечатлял – в нём располагались многоэтажные дома, которые по красоте и размеру ничуть не уступали московским новостройкам, но света в окнах виднелось не так много.

Мы решили пройти чуть ближе к небоскрёбам – для этого нужно было пересечь длинный пешеходный мост над широкой многополосной дорогой, по которой ехали машины. Конечно, если сравнивать местные дороги с загруженной Москвой или с Сеулом, в которых постоянные пробки, то можно сказать, что здесь почти не было автомобилей. Однако если провести параллель с дорогой около нашего общежития, то, без должного преувеличения, движение можно было назвать оживлённым.

Перед небоскрёбами раскинулся небольшой парк, и вдалеке виднелась детская площадка, но до них всё ещё было далеко, а Мухён сообщил, что нам пора возвращаться, учитывая, что в общежитии скоро начнётся комендантский час (в 21:00 нужно быть на месте и находиться внутри здания – согласно указаниям директора).

Мы были сильно уставшими после дороги и покорно повернули назад, но я втайне понадеялась, что в дальнейшем удастся подойти поближе и посмотреть, как выглядит придомовая территория небоскрёбов и как там живут люди.

Упомяну ещё пару моментов, которые я отметила для себя по пути назад. В первую очередь, то, к чему я так и не смогла привыкнуть, – это взгляды местных.

На улицах на нас все постоянно смотрели, многие оборачивались, некоторые показывали пальцем. Конечно, наша компания в шортах и разноцветной одежде выбивалась из однотонной толпы и привлекала очень много внимания. Куда бы мы ни пошли, везде нас преследовали взгляды.

Не могу сказать, что на нас смотрели недружелюбно – в лицах читались скорее любопытство, удивление и интерес. Некоторые со стороны могут принять неулыбчивую натуру северных корейцев (а они действительно почти не улыбаются) за враждебность, однако мне кажется, что это такие люди сами по себе – занятые своей жизнью и не считающие нужным тратить время на улыбки прохожим. Иностранцы для них являлись диковинкой, чужаками, поэтому и местные относились к нам со вполне объяснимой опаской.

Мне стало интересно – если у нас рассказывают столько страшилок про Северную Корею, наверняка им тоже преподносят пугающие истории про нас? Тогда подобная реакция на нашу группу нашла бы ещё одно объяснение. Но Мухён, конечно, никогда бы не сказал правды, поэтому я оставила своё любопытство при себе.

Многие группки людей сидели на бордюрах большими компаниями и разговаривали. Для нас это было в диковинку, потому что в России так уже давно никто не делает. Как только мы появлялись в поле их зрения, а затем проходили мимо, все резко умолкали и взоры устремлялись в нашу сторону. Порой нас так усиленно сверлили взглядами, что мне становилось совсем некомфортно и возникало отчаянное желание стать невидимкой или хотя бы слиться с толпой.

Помимо пешеходов, улицы пестрили велосипедистами (не слишком старательно объезжавшими тех, кто шёл по проезжей части – в том числе наших ребят, которым чуть не отдавили пару раз ноги).

Мира рассказала, что в Северной Корее ездить на велосипеде просто так нельзя – сначала необходимо зарегистрировать его, получить номер и своеобразные водительские права.

Сделано это было не для того, чтобы ограничить передвижение на велосипедах, а лишь для удобства поисков на случай кражи. Мы согласились, что это действительно резонно, так как тогда легко можно проверить транспортное средство по базе данных и по камерам наблюдения вычислить угонщика. О наказании, которое будет грозить воришке, мы тактично не стали спрашивать, хотя в моей голове с трудом укладывалась сама мысль о том, что кто-то захочет нарушать закон в Северной Корее.

Во время нашей прогулки я старалась делать фотографии, которые передали бы уникальную атмосферу и самобытность открывающихся перед нами сцен и пейзажей, а также местный колорит северокорейцев. Нас попросили не фотографировать военных и портреты вождей, поэтому к исполнению своей задумки я подходила максимально аккуратно и осторожно, чтобы ненароком не захватить в кадр ничего из вышеперечисленного. Данный запрет Мухён объяснил как дань уважения лидерам страны и представителям вооружённых сил Северной Кореи.

К девяти часам мы вернулись в общежитие уставшие, но довольные, что всё оказалось не настолько страшным, как это представлялось, помылись и уже было хотели завалиться спать, но обнаружили, что через открытое окно и небольшую щель в москитной сетке к нам пролезло огромное количество мелких мошек. Так как мы ничего не могли с ними поделать, решили оставить всё как есть, тихо понадеявшись, что они не будут жужжать и тем более не станут кусаться.

Наши опасения оказались напрасными, и насекомые нас не беспокоили, но спалось всё равно неспокойно, потому что режим полностью сбился из-за резкой смены часового пояса и климата.

Около полуночи в соседнем доме кто-то начал делать ремонт и громко сверлить (про закон тишины здесь, видимо, не знали), а примерно в час ночи какой-то кореец принялся громко петь.

К двум часам все наконец-то успокоились, наступила долгожданная тишина и нам удалось погрузиться в царство Морфея. Однако наш отдых длился недолго, потому что в 6:30 утра мы с Катей подскочили от непонятных резких звуков. Сначала мы подумали, что что-то случилось и где-то завыла сирена, но, немного придя в себя после сна и прислушавшись, поняли, что это не сигнализация, а… музыка! Открыв окно, мы с удивлением обнаружили, что на здании детского сада напротив общежития висит рупор, из которого льётся громкая мелодия. Несмотря на ранние часы, на улице было полным-полно народу, и все шли по своим делам.

Поскольку впоследствии нас неоднократно посещали различные ночные приключения, которые не давали спокойно спать, мы с Катей в шутку назвали КНДР «страной, где сон тебе только снится».

Часть 4. О вентиляторе и «Интуристе»

Итак, несмотря на то, что будильник у нас был заведён на половину восьмого, день начался рано благодаря надрывающемуся рупору. Неприлично громко играла непонятная мелодия. Прислушавшись, я пришла к выводу, что это детские голоса, которые распевали что-то вроде мотивационно-патриотической песни.

Не знаю насчёт мотивации, но у нас её так рано утром точно не было. Особенно после непродолжительного сна и сложнейшего перелёта. Музыка играла в течение двух часов, и мы уже не знали, куда деться, чтобы хоть ненадолго спрятаться от душераздирающих звуков и не заработать головную боль.

Ранним утром жизнь в Пхеньяне кипела так же бурно, как и в вечернее время. Детишки-пионеры в красных галстуках и белых рубашках спешили в школу с рюкзаками наперевес, молодые парни и девушки-студенты держали путь в университет, а рабочие встречались огромным и весьма внушительным коллективом около детского сада и с лопатами и сумками направлялись вместе на завод; велосипедисты сильнее нажимали на педали, чтобы не опоздать на работу.

Эта картина чем-то напомнила мне кадры из «Служебного романа», где в самом начале показывают, как все спешат по своим делам.

Пока рупор разрывался, мы решили спуститься на первый этаж, чтобы позавтракать. Нам дали какую-то рисовую кашу на воде, яйцо и кусочек хлеба. Я грустно пожевала сухое тесто и, придя в номер, выпила чай с сушками и печеньями, которые мы с мамой благоразумно упаковали и положили мне в чемодан. По сравнению со скудным завтраком это показалось целым пиром.

Я уже предполагала, что мне будет нелегко полноценно питаться, учитывая, что я не ем яйца и курицу, поэтому оставалось только надеяться, что их будут предлагать не каждый день, и что я смогу есть что-нибудь другое.

После завтрака мы решили зайти к Мухёну и уточнить, во сколько он пойдёт с нами в университет, потому что мы условились, что он даст с утра более подробные вводные относительно времени.

Заглянув на «мужскую половину», мы с Катей постучались к Савелию и Мухёну, которых поселили вместе и которых не было видно на завтраке. Сонный Савелий открыл нам и, судя по внешнему виду, у него тоже выдалась тяжёлая ночка. Он сказал, что Мухён с самого утра куда-то ушёл и обещал вернуться позже. Мы пожали плечами и пошли обратно к себе: раз так, то он знает, где нас найти.

Не успели мы войти и удивиться тому, что за ночь почти все мошки куда-то пропали, как в дверь постучали.

На пороге стояла Мира, которая выглядела свежей и выспавшейся, и с улыбкой попросила через полчаса собраться на первом этаже. Мы поблагодарили её и в назначенное время спустились в холл.

Там уже стоял директор, а рядом с ним по стойке смирно – Мухён. Мы поздоровались, поклонившись руководителю. Он кивнул в ответ, и его взгляд задержался на тёмных кругах под моими глазами. Вполне представляю, что после такой короткой ночи и после двух часов громкого рупора я не выглядела как выспавшаяся принцесса.

После того, как все были в сборе, мы двинулись в университет, который представлял собой высокое многоэтажное здание с бесчисленным количеством корпусов и огромной прилегающей территорией.

Со стороны кампус больше походил на парк, чем на учебное заведение. Там было высажено множество зелёных газонов и высоких деревьев, в которых нестройным хором громко стрекотали цикады. Вдоль асфальтированных дорожек красовались разноцветные агитационные плакаты и постеры с кричащими лозунгами.

Каждый кусочек газона был прикреплён к определённому факультету и находился под его ответственностью и попечением. Факультеты обязаны были следить за своим участком, регулярно стричь, поливать и поддерживать его в надлежащем виде.

Я обратила внимание, что подобное разделение обязанностей в части ухаживания за газонами довольно распространено в Северной Корее и не ограничивается только учебным заведением.

В жилом квартале, мимо которого мы проходили по пути в вуз, напротив каждого многоэтажного дома были также выстланы зелёные газоны. Они делились на размеченные краской маленькие участки. За каждый из них отвечал определённый жилец, обязанный за ним ухаживать.

Рано утром мы частенько видели, как бабушки-кореянки сидели в середине газона, стригли его и поливали из разноцветных пластиковых ведёрок. Северная Корея гордится своими идеями единого сильного народа и сплочённой нации (особенно принимая во внимание коммунистические агитки и лозунги на них, как во времена СССР), и, на мой взгляд, эта идейность проявляется именно в таких маленьких вещах.

Кстати, забавно, что из-за того, что все ухаживали за своими участками в разное время, где-то трава была недавно подстрижена, а где-то уже порядком выросла, поэтому везде она оказывалась неравномерной длины.

Корпус, в котором мы должны были учиться, находился в самой дальней части территории университета, поэтому нам пришлось изрядно попотеть под уже палящим с утра солнцем, пока мы не добрались до кампуса и не спрятались под навесом. Шагали мы в полной тишине: все ребята из нашей группы были слишком уставшими и невыспавшимися, Мухён молчал, потому что шёл рядом с директором, а последний тихо разговаривал по телефону (опять).

Поднявшись по лестнице, мы зашли в здание. На входе красовался огромный портрет Ким Ченына на священной в Северной Корее горе Пэктусан (Пэктусан также является самой высокой точкой на корейском полуострове), который занимал всю стену от пола до потолка. Он стоял на заснеженном склоне, и его короткие волосы, по задумке автора, колыхались на сильном горном ветру.

Под картиной стоял вентилятор, который был направлен на полотно и создавал впечатление, что волосы вождя развеваются. Спецэффект или случайность? История об этом умалчивает, поэтому решайте сами.

Мухён и Мира остановились перед портретом и поклонились, а директор убрал телефон и склонил голову. Мы неловко помялись, потому что не знали, что нам следует делать, пока руководитель не поднял подбородок и не поманил нас за собой.

Лифты в университете выглядели точно так же, как в нашем общежитии – новые и блестящие, с изображением ракеты. Мы нажали на кнопки на обоих, но, видимо, попали в студенческий час-пик, потому что они останавливались на всех верхних этажах и никак не хотели спускаться.

В ожидании кабины все переминались с ноги на ногу под пристальным взором директора и, кажется, начинали превращаться в Мухёна и перенимать его повадки. Взгляд руководителя снова остановился на тёмных кругах под моими глазами, и он, вежливо улыбаясь, подошёл ко мне со словами:

– Как спалось сегодня?

Видимо, он решил надо мной подтрунить, учитывая, что по мне (да и не только по мне, но и по нам всем) было видно, «как нам спалось».

– Нормально, – несколько сухо ответила я, ибо объяснять по-корейски, почему мы не очень хорошо спали, у меня не хватало ни смелости, ни словарного запаса.

Он скептически поднял бровь, но ничего не сказал и отошёл.

В этот момент сзади меня кто-то дёрнул за край платья, и я резко обернулась. Там стояли Савелий и Кирилл, которые, едва сдерживая хохот, подвывали от смеха.

– Вы чего? – спросила я.

– Судя по количеству внимания, кажется, кто-то к тебе неровно дышит, – выдал Савелий.

– Не говори глупостей, – отрезала я, невольно покраснев.

– А ты сама посмотри, – не унимался он. – Он подходит только к тебе и разговаривает только с тобой.

– Это не более чем совпадение, – сухо сказала я и отвернулась, всем своим видом показывая, что тема закрыта и разговор окончен.

– Я тоже ещё вчера обратила внимание, что он часто на тебя смотрит, – шёпотом сообщила мне Катя, убедившись, что Савелий и Кирилл нас не слышат.

Конечно, у меня даже в голове не укладывалось, что я могу понравиться директору или что-то в этом духе. Сама мысль о том, чтобы мыслить в категориях «нравится – не нравится» казалась абсурдной.

Сложно было определить, сколько ему лет на самом деле, но мне показалось, что наша разница в возрасте составит не менее двух десятков. И вообще, мы в Северной Корее, и он – представитель руководства…

Несмотря на логичность моих умозаключений, отдалённый голосок в голове говорил, что Савелий прав относительно слишком повышенного внимания директора к моей персоне. Размышляя, я нервно закусила губу и из-под своих длинных волос украдкой глянула на товарища Тэсона. Он, нахмурившись, писал кому-то сообщение на телефоне.

В итоге, приняв во внимание все составляющие, я пришла к такому выводу: наверное, он просто запомнил меня из-за всех неловких ситуаций в аэропорту и казуса с чемоданами перед общежитиями.

Об этом я сказала Кате, но она ничего не ответила и просто пожала плечами: неубедительно.

Наконец лифт приехал, и нас к стене отодвинула толпа китайских студентов, которые в последний момент ровно перед закрытием дверей забежали в кабину и решили все разом попытаться в неё втиснуться.

Как селёдки в бочке, мы оказались прижатыми друг к другу, но из-за такого количества людей кабина запротестовала, и послышался писк. Признав поражение, несколько китайцев обречённо вздохнули и вышли из лифта, который с благодарностью утих. Двери закрылись, и мы поехали на седьмой этаж, где располагалась аудитория.

Китайские студенты вышли с нами, но пошли по коридору в другую сторону, а наша группа стала рассматривать учебное помещение. Комната была не очень большой: четыре ряда деревянных парт и стульев, интерактивная и обычная доски, кафедра для преподавателя и два вентилятора, которые весело гудели, стараясь охладить горячий от палящего солнца воздух, проникающий с улицы. За всей этой идиллией наблюдали портреты вождей, которые висели на стене над доской.

Директор и Мухён, вышедшие из аудитории, вернулись в сопровождении трёх преподавателей. Мы сразу повскакивали со своих мест и начали активно кланяться. Кажется, их это весьма позабавило, потому что они едва сдерживали улыбки, но, с другой стороны, вроде и понравилось, поэтому наше усердие того стоило.

Мухён и Мира сели за парты, а директор вышел в коридор, так как ему снова позвонили.

Преподаватели сказали, что хотели бы посмотреть на наш текущий уровень корейского и устроить небольшое тестирование. Мы нервно заёрзали на твёрдых стульях.

Один из профессоров – пожилой мужчина с невероятно добрыми глазами, одетый в белую рубашку и тёмные брюки – вызывал каждого из нас по очереди. Нам нужно было встать с места, когда мы отвечаем (сразу вспомнилась школа), представиться, сказать пару слов о себе и ответить на вопросы.

Передо мной было два человека, и после знакомства с каждым наши имена заносились в журнал. Наконец очередь дошла до меня, и я встала, надеясь, что на нервной почве не забуду весь свой словарный запас корейского языка.

– Как вас зовут? – с улыбкой спросил кореец с добрыми глазами.

– Меня зовут Диана, – ответила я, радуясь, что первый вопрос я поняла без запинок.

– Не могли бы вы повторить, пожалуйста? – переспросил он.

– Диана, – повторила я ещё раз, уже с меньшей уверенностью.

– А, Чиана, – сказал он и начал делать пометки у себя в журнале.

– Нет-нет, Диана, – поправила его я.

– Да, я так и записал – Чиана, – с улыбкой кивнул кореец, и я сдалась. Отныне в Северной Корее я стала Чианой, и с момента знакомства все называли меня именно так.

На самом деле, здесь дело не в том, что преподаватель меня не расслышал, а в том, что корейцам по правилам фонетики было тяжело произнести «т» или «д» совместно с буквой «и». Поэтому получилось, что выскочила буква «ч».