Тихоня для Лютого

– Собственно, это вы и сделали, – тихо говорю я.

Он усмехается:

– Ага. Это и сделал. Но вопрос остаётся открытым.

– Какой вопрос?

– Зачем ты пошла на этот мост? – строго спрашивает Илья Александрович. И почему мне кажется, что он старательно переводит тему от обсуждения произошедшего после спасения?

Я краснею и нехотя отвечаю:

– Да я просто так пошла… Проверить, смогу ли и вообще…

– Ты вот сейчас шутишь или откровенно издеваешься? – внезапно злится мужчина. – Просто так пошла? Проверить, сможешь ли? Аглая, ты боялась прокатиться на фуникулёре, я никогда в жизни не поверю, что ты тут же взяла и решилапросто так пройти по подвесному мосту на высоте двух тысяч метров! Ты что, таким неординарным способом решила привлечь к себе моё внимание?

– Что?! – вспыхиваю я до самых кончиков ушей. – Ваше внимание? Такого вы, значит, обо мне мнения?! Да что б вы знали, я пошла туда за Борисом!..

На лице Лютаева читается негодование. Он открывает рот да так и закрывает, медленно покрываясь неровными красными пятнами. Глаза покрываются льдом, зрачки сужаются до крошечных точек, и тут до меня доходит, насколько недвусмысленно прозвучала моя реплика.

– Ой, – я прикладываю руки к горящему лицу и торопливо выпаливаю: – Не в том плане «за Борисом», в котором вы подумали, а в том плане, что это он выдвинул такие условия, чтобы…

Я резко замолкаю, прикусывая язык, а Лютаев вопросительно вскидывает брови.

– Чтобы что, Аглая?

Блин, блин, блин! Вот это неловкая ситуация! Страшно представить реакцию Ильи Александровича, если я скажу ему про фото! Но сказать что-то придётся. Вон как смотрит своими глазищами! Ни единого шанса смолчать мне не оставит!

– У него есть кое-что, чего быть не должно, – туманно поясняю я. – И мы… поспорили, в общем, что он как бы удалит это, если я его догоню на мосту.

– Пфф, – кривится мужчина. – Детский сад какой-то! Ты умная и сообразительная девушка, а не знаешь двух простых вещей? Первое: ничего не стоит твоей жизни. Ничего, Аглая. Нельзя подвергать себя неоправданному риску, только потому что это кажется кому-то забавным. Второе: шантажисты никогда не успокаиваются после выполнения договорённостей с твоей стороны. Им всегда мало, Аглая. Никогда не ведись на шантаж. Ты поняла меня?

Я закатываю глаза, но киваю.

– Понимаете, я просто запаниковала, вот и вышло… по-дурацки.

– Ты могла от страха сорваться с моста, Аглая, – цокает Лютаев. – Вот это было бы по-дурацки. Ты, конечно, повисла бы на страховочном тросе, но…

– Но я не сорвалась, – мрачно заканчиваю я, представляя описанную картину.

– Не сорвалась, – кивает он. – И это главное.

– Ну… кому как, – протягиваю я. – Иногда лучше помереть сразу, чем долгой мучительной смертью от издевательств и подколок.

– Никто не может унизить тебя, больше чем ты сама себя унижаешь. Прекрати, Аглая! Ты словно магнит для всех пессимистических прогнозов в округе. Ты – очень красивая, молодая, яркая девушка, интересная, невероятно любознательная, отзывчивая, добрая. Среди молодёжи сейчас таких и не встретишь: всё больше искусственные – что снаружи, что внутри. Ты так не похожа ни на одну знакомую мне девушку этого чудесного возраста. Да что там! Даже моя дочь далека от идеала! Но ты, Аглая, удивительная. Очень важно научиться принимать себя такой, ценить и беречь, иначе любой пустяк может сломать тебя. А мне бы этого очень не хотелось.

– Это не пустяк! Вы просто не понимаете!

– Аглай, поверь на слово взрослому и опытному мужчине. Пожалуйста. Всё пустяк, что не убивает тебя. Учись наращивать броню, не набивая шишек. Не дай этому миру или окружению тебя сломить.

– Как это у вас гладко на словах! – вздыхаю я. – Только в жизни ведь всё совсем не так. Если ты не такой, как все, то каждый норовит тебя задеть, кольнуть побольнее. Богатые унижают бедных, красивые – простушек, сильные – слабых. Кому-то может показаться забавным играть на твоих страхах, и они без зазрения совести пользуются всяческими манипуляциями. И вовсе не важно, какой толщины будет моя броня, если весь поток станет распускать обо мне грязные сплетни, обзывать за спиной и всё такое за то, чего я даже не совершала. Вот только всем плевать, определённые выводы на основе сплетен будут сделаны даже преподавателями. Кажется, в вашем мире это называется испорченной деловой репутацией, да?

– Я могу помочь, Аглая, – Лютаев накрывает мою дрожащую руку ладонью и сжимает. – Просто скажи как. Кто тебя обидел, чем?

– Будет только хуже, – шепчу я. – Вы просто не понимаете.

Он мягко улыбается:

– Кто-то… считает, что ты… моя любовница? – Сгорая от стыда, я лишь киваю. – Борис? – Нехотя я снова киваю. – Мелкий пакостник поймал обидку, что ты его отшила, да? Что он там тебе наплёл? Что Миленке расскажет?

Мужчина тихо смеётся, но мне не смешно. Чего тут вообще может быть смешного?

– Не понимаю, чего вы смеётесь, Илья Александрович, – насуплено вырываю руку из его хватки.

– Не перестаю удивляться, какая забавная штука жизнь. Это ж надо так! Даже нарочно не придумаешь, что девушка, с которой мне нравится проводить время и которую я надеюсь узнать ближе, больше всего боится сплетен на мой счёт!

Я оставляю все мысли на потом. Его слова подобны маленькому взрыву: оглушают, вызывают пустоту, создают вакуум внутри меня. Ему нравится проводить со мной время? Он надеется узнать меня поближе? Я что, снова сплю? Слова Лютаева, такие простые на первый взгляд, вызывают у меня прилив невесомой нежности, и мне так хочется прыгнуть в эту негу без оглядки, но я не могу не задаваться вопросами, что будет дальше. А дальше – это же очевидно! – меня ждёт разбитое корыто.

– Вы – взрослый и опытный мужчина, отец моей подруги, – доверительно склонившись ближе, говорю Илье Александровичу. – А я учусь с вашей дочерью и всеми этими ребятами и прекрасно знаю, какие они люди. Мне нравится ваше внимание и ваше общество, но… Вы уедете, а мне придётся жить с этими сплетнями. И потом, не думаю, что Милене придётся по вкусу…

– Да ты и не думай, Аглай. Ты слишком много думаешь, анализируешь вечно что-то, накручиваешь себя на исход, который даже может не произойти. Хочешь – делай, не хочешь – не делай. Только так правильно. Не стоит оглядываться на мнение других людей.

– Даже если это ваша дочь? Разве её мнение неважно? Не могу же просто делать то, что мне хочется, не оглядываясь на чувства Милены. Мне бы не понравилось, что моя подруга флиртует с моим же отцом!

Фраза вырывается у меня невольно, но слово не воробей. Видимо, у меня точно жар или шок после стресса! Ещё немного, и я просто проболтаюсь Лютаеву о своей влюблённости. Ну какая же я глупая!

Но он словно и не обращает внимания на мои слова, медленно выговаривая:

– Вот опять: ты судишь по себе, напрочь забывая, насколько вы с Миленой разные. Абсолютно во всём! Так почему у неё должны быть обязательно такие же чувства, как у тебя?

Я не знаю, что ему ответить. В идеальном мире я бы спросила у Милки, как она отнесётся к подобному повороту, но мне об этом даже подумать страшно. Мне вообще сейчас очень страшно думать. Никогда бы не представила, что буду сидеть вот так и спокойненько обсуждать перспективу наших бесперспективных отношений с Лютаевым.

– Ты в себе, главное, разберись, а всё остальное можно решить по мере наступления возможных трудностей. Я тебе честно говорю, жить можно если не со всем, то со многим, и сплетни или страх обидеть подругу это не то, из-за чего стоит отказываться от желаемого. А ты ведь чувствуешь что-то? Тебе ведь хочется флиртовать со мной? Ведь не назло же Борису и не потому что Милена моя дочь?

Вопросы повисают в воздухе. Господи, как мне стыдно! Краска заливает пылающее лицо, и я прикусываю губу, чтобы не расплакаться. Неужели я настолько очевидна, что он видит меня насквозь?

– В конце концов, я тоже чувствую это притяжение. – глухо завершает он. – Не потому что ты подруга моей дочери и не назло кому-то. Это просто случилось, Аглай. Просто произошло. И только нам двоим решать, что с этим притяжением делать дальше.

Сердце выстукивает о рёбра тяжёлую дробь. Мне кажется, что оно сейчас просто вылетит из груди и шмякнется к его ногам, забившись в конвульсиях экстаза. Я влюбилась, мамочки! Я люблю! И он тоже что-то испытывает ко мне!

Мне хочется броситься ему на шею. Хочется поцеловать. Хочется, чтобы он целовал меня. Его поцелуи представляются мне чем-то пьянящим, невероятно сладким, дарящим удовольствие.

Сидя здесь, рядом с ним, так близко, когда я вижу каждую крапинку ледяных глаз, с жадностью глядящих на меня, мне так хочется верить ему, верить в него… Если бы не одно «но»:

– А как к этому отнесётся ваша невеста?

На лицо Лютаева лишь на мгновение набегает тень, окрашивая его стальные глаза тёмным, и мужчина отводит взгляд в сторону.

– Ну… – протягивает он. – Приехали.

– Что? – непонимающе переспрашиваю я у него.

– Мы приехали. – отвечает он, и я осматриваюсь.

Перед нами шлагбаум КПП посёлка. Мгновение, и Лютает открывает окно, чтобы отдать соответствующие распоряжения. Минута, и мы на месте, на подъездной дорожке таунхауса. Илья Александрович выходит первым, придерживает для меня дверцу и даже подаёт руку, но словно и не здесь вовсе, не со мной. Неужели один дурацкий вопрос сразу расставил всё по своим местам?

Такси тихим ходом отъезжает, и я смотрю ему вслед. Мнусь на месте, не решаясь поднять глаза к Лютаеву. Не могу заставить себя столкнуться с холодным равнодушием, вызванном моим невинным вопросом.

– Заходи в дом. – глухо бросает он мне.

– А вы?

– И я.

Я делаю несколько шагов в сторону порога, останавливаюсь и, не оборачиваясь к мужчине, спрашиваю:

– Вы мне не ответите, да?

Он подходит ко мне вплотную, но молчит. Я чувствую его дыхание на макушке. Лютаев сжимает в ладони кончики моих пальцев и тихо говорит:

– Решать проблемы по мере их поступления, помнишь?

– Но для меня это и есть проблема, – начинаю я, но он перебивает:

– Это не проблема, обещаю.

Не проблема? Что это значит? Но я не успеваю задать вопрос. Со стороны дороги раздаётся голос.

– Илья Александрович, приветствую! Целый день не могу до тебя дозвониться.

– Ступай в дом, Аглая, – велит Лютаев, отстраняясь от меня.

Я поворачиваюсь и вижу соседа, кажется, он представился Сергеем Дмитриевичем. Мужчины пожимают друг другу руки, и сосед смотрит на меня.

– Добрый день, соседка!

– Здравствуйте.

Лютаев недобро сверкает взглядом в мою сторону, и я совершенно невежливо отворачиваюсь от мужчин, заставляя себя скрыться в доме. Внутри всё свербит от досады и непонимания. Неужели отец Милки относится к тому типу мужчин, от которых родители советуют держаться подальше? А иначе как можно объяснить то, что наличие невесты для него не проблема?

Этот вопрос занимает меня, пока я лежу в пенистой ванне, пока раздираю кудри массажной щёткой, пока читаю книгу. И даже, когда все ребята возвращаются, я не могу просто перестать об этом думать. И ещё хуже становится, когда перед самым сном ко мне заходит Миленка.

– Глаш, ты спишь?

– Нет.

Подруга проходит и заваливается рядом со мной.

– Не расскажешь, какого чёрта сегодня произошло? – участливо спрашивает она. – Я так обалдела! Просто стояла и смотрела, как ты рыдаешь на этом висячем мосту… Хорошо, что у папы такая реакция! Он быстро сообразил, что надо идти тебя вызволять. Повезло, что он был рядом.

– Да, повезло, – шепчу я и неожиданно начинаю горько плакать.

Милка притягивает меня в свои объятия и успокаивает, а я не знаю, как сказать ей, что плачу вовсе не от ужаса недавнего прошлого. Что безнадёжно влюбилась в её отца и совершенно не понимаю, что с этим делать дальше.

Кажется, я так и засыпаю в баюкающих объятиях подруги, потому что просыпаюсь жутко разбитая, с головной болью, вся опухшая от слёз. Тщетно пытаюсь привести себя в порядок, но бросаю эту затею и спускаюсь к завтраку.

За столом уже собрались все, но Миленкиного отца не видно. «Наготовил завтрак и скрылся подальше от меня?» – эта мысль омрачает и без того дурное настроение. Хочется закрыться в комнате и рыдать, завывая в голос. Хочется оплакивать несправедливую судьбу, столкнувшую меня с Лютаевым. Но Милка не оставляет мне такого выбора, бескомпромиссно заявляя после завтрака:

– Так! А теперь девочки едут в спа, а мальчики в это время не напиваются! Я серьёзно! Встретимся в семь в клубе.

Я с унылым видом плетусь в комнату, чтобы взять с собой всё необходимое, и вскоре уже занимаю место в гостиной, ожидая, когда спустятся и другие девушки.

Интересно, где Лютаев? Я не видела его ни вечером, за ужином, ни сейчас.

Первой спускается Миленка и сразу плюхается на диван рядом со мной.

– Сейчас наведём лоску и все красивые поедем тусить! – радостно начинает она.

– Милк, может, я дома побуду? Всё это веселье… Не уверена, что выдержу. Там же так шумно…

– Ты это брось свою очередную хандру, Глаш. Я знаю, что козёл Матюша сделал тебе больно, но это не повод отказываться от тусовок.

– Я их просто не люблю, – успокаивающе улыбаюсь в ответ. – И Матвей здесь ни при чём. Я другая, Милен, как ты не понимаешь?..

– Да я понимаю, Глаш, понимаю. – Она закусывает губу. – Но если бы не Шальнов, ты бы не стремилась избегать людей и шумных вечеринок.

– Невелика разница: раньше я их терпела, а теперь они стали невыносимы. Постоянно что-то идёт не так!

– Глаш, всё будет идеально. Обещаю. Я буду присматривать за тобой. И я, и Петруша. У папы встреча, его не будет вечером, и только поэтому я не смогу попросить его тоже приглядеть за тобой.

Я поджимаю губы, услышав эту новость. Весть о том, что Лютаева не будет на празднике дочери, ранит меня. Но Миленка понимает все иначе.

– Да чего ты так бесишься из-за папы? Вы, наоборот, должны сойтись, так похожи характерами и интересами! Ты же как тётка, без обид только ладно?

Я смеюсь:

– Тётка, значит? Мне не нравятся современные фильмы, книги и музыка, я не гонюсь за модой, предпочитая удобство и практичность в одежде. Если это делает меня тёткой… так тому и быть! Я – это я. Странно строить из себя кого-то, кем ты не являешься.

– Вот я и говорю, – поднимается она, завидев шествие подруг. – Ты идеальная до зубового скрежета. Аж бесишь!

– Кто тут кого бесит? – возникает из ниоткуда Лютаев.

– Да Аглая бесит своей идеальностью, пап, – усмехается Миленка. – И умница, и красавица, и фигурка ладная, и воспитание какое! Мало таких девушек сейчас, правда?

– Правда, Милёнок. Тебе повезло с подругой. – Лютаев целует макушку дочери, впиваясь в меня ледяным взглядом. – Желаю хорошо повеселиться.

– Спасибо, папуль.

– Ещё раз с днём рождения, малышка. Люблю тебя.

– И я тебя, пап.

Мне нравится наблюдать за ними. Илья Александрович просто идеальный отец, такой, которого у меня не было. Мой папа тоже любит меня, по-своему, но это и близко не стоит с отношениями между Лютаевыми.

Наконец, мы покидаем дом и несколько часов кряду проходим всякие унизительные (для меня) процедуры, типа депиляции, массажа лица и пяток, педикюра… Боже, зачем это всё мне нужно, если я не планирую никаких связей в ближайшую сотню лет? Завершается экзекуция сложной причёской и замысловатым макияжем.

К вечеру я сама на себя не похожа. На меня смотрит незнакомка в чужом платье, которое прихватила для меня Миленка. Нет, я, безусловно, благодарна подруге, что не выделяюсь на фоне её и других девчонок, но всё это – не перебор ли?

Я не хочу ехать в клуб. Не представляю, как выдержу полночи шума и блеска неоновых огней! Но делать нечего. Мне придётся.

Поначалу всё идёт неплохо. На меня никто не обращает внимания, и я даже могу чуточку расслабиться. Меня даже не задевает косящийся в мою сторону Борис: почему-то я уверена, что после вчерашнего он не посмеет ничего говорить Милке.

Пока все танцуют, я сижу за столиком, разглядывая бесноватую толпу. В какой-то момент ко мне подлетает Милка.

– Там Нинке плохо!

– Что? – подскакиваю я.

– Кажется, ей что-то подсыпали в коктейль! Она танцевала, а потом упала и забилась в конвульсиях, просто жуть, представляешь!

– И что делать?

– Мы едем в больницу, скорая вот-вот приедет, кто-то поедет сначала переодеться и привезёт нам вещи… Тяжёлая предстоит ночка!

– Да уж… Я с вами.

– Нет, найди папу, он мне не отвечает, наверно, не слышит за этим шумом.

– Разве он здесь? – холодею я.

– Да, где-то на втором этаже, в вип зоне клуба. Пожалуйста, Глаш, найди его и скажи, что случилось.

– Конечно, не волнуйся, я всё сделаю. Мы догоним вас, не сомневайся.

Подруга убегает, а я, нервно озираясь, иду к широкой винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. С огромным трудом мне удаётся добиться от официанта информации о расположении отдельной кабинки, где Лютаев сидит с двумя мужчинами. Один из них – сосед, Сергей Дмитриевич. Второго я ещё не видела.

Но именно он первым замечает меня и громко произносит:

– Так-так-так! Смотрите-ка, какая цаца к нам заглянула! Чего хочешь, сладкая?

Я смущённо мнусь в дверях, глазея на мужчин.

Лютаев с ленцой бросает на меня взгляд и тут же меняется в лице.

– Аглая?!

– Так ты её знаешь? – ухмыляется незнакомец. – Познакомь, Илюх, а?

– Забудь. – грубо бросает ему Лютаев. – Она совсем ребёнок.

Эти слова звучат для меня подобно хлёсткой пощёчине. Я морщусь, едва сдерживая слёзы обиды. Но я здесь не ради мужского интереса отца своей подруги.

– Какой же она ребёнок? Молодая и красивая женщина. Достаточновзрослая… – говорит Сергей Дмитриевич, с любопытством поглядывая то на меня, то на Лютаева, но мне нет до этого дела.

– Подруга. Моей. Дочери. – отрезает Илья Александрович. – Ребёнок.

Мне хочется провалиться сквозь землю от стыда и глупой, отчаянной боли. Пока я, значит, влюблялась в него, он видел во мне всего лишь ребёнка?!