Тихоня для Лютого
- -
- 100%
- +
– Тише-тише, Аглайка, – мужчина притягивает меня к себе, разглядывая с беспокойством. – Что случилось? Где болит? Вызвать врача?
Я качаю головой и торопливо заверяю:
– Со мной всё в порядке. Просто обострение гастрита. Нужно что-то съесть, и мне станет лучше.
Он чуть хмурит брови, поджимает губы.
– Ты сегодня ела что-нибудь, кроме тостов и круассана?
– Нет, – отвечаю тоном провинившейся школьницы. Думаю, что сейчас Лютаев начнёт отчитывать меня, но он, кажется, только закатывает глаза.
– Тогда нужно срочно это исправить. Идём.
Он буквально тянет меня к выходу из торгового центра, до парковки, усаживает в машину. Я не сопротивляюсь. Почему-то во мне зреет уверенность, что он не воспримет всерьёз моё желание съесть бургер или кусок пиццы в ресторанном дворике магазина.
Через семь минут примерно мы останавливаемся на набережной, и Лютаев снова проделывает тот же номер: берёт меня за локоть и буквально тащит как на буксире в сторону ресторана с панорамным видом на морскую гладь.
Нас доводят до лучшего, на мой взгляд, столика, и вышколенный официант убирает табличку с надписью «Резерв». Илья Александрович ведёт себя невозмутимо, а я сгораю от любопытства. Он, что же получается, заранее заказал столик в этом ресторане? Кого хотел сюда позвать? Почему привёл меня?
– Желаете выбрать сначала напитки? – вырывает меня из раздумий официант.
– Да, пожалуйста. – кивает мой спутник. – Минеральную воду с газом и лимоном, для девушки – травяной чай. Подайте, пожалуйста, сразу, а мы пока определимся с выбором блюд.
Когда официант удаляется, оставляя нас наедине… с меню, я решаюсь поднять взгляд на мужчину напротив. Лютаев изучает меню, слегка щурясь вчитывается в строчки.
– Не хочешь чай? – неожиданно интересуется у меня, резко отрываясь от своего занятия. – Нужно было спросить, но это первое, что пришло мне в голову, что может облегчить твои боли.
Я ничего не отвечаю, утыкаясь в меню. От расценок глаза на лоб лезут, и я выбираю самое недорогое: рис, овощи на гриле, шашлычок из куриной грудки, что и озвучиваю мужчине.
Илья Александрович странно хмыкает себе под нос, а когда официант возвращается, выставляя на столик напитки, и наливает мне чаю, тыкает пальцем в картинки в меню, делая заказ, пока я, уткнувшись носом в ароматную чашку, любуюсь видом из окна.
– Придётся подождать минут тридцать, но это того стоит, – обращается ко мне Лютаев, стоит нам только снова остаться одним.
– Хорошо. Спасибо. – смущаюсь я его пронзительного взгляда.
Ставлю чашку на блюдце. От волнения не знаю, куда деть свои руки. Они так и остаются неловко лежать на белоснежной скатерти, и я смотрю на свои дрожащие пальцы, не решаясь смотреть на мужчину.
Илья Александрович накрывает мою руку ладонью и бережно сжимает.
– Не волнуйся, время пролетит быстро. Ты и оглянуться не успеешь, как еда будет на столе и тебе больше не придётся мучиться от болей из-за голода.
Это последнее, что меня волнует. Разве не очевидно? Неужели этот взрослый и опытный мужчина не понимает, как действует на меня?
Я медленно поднимаю глаза, натыкаясь на его внимательный взгляд. Он словно сканирует меня, оценивает реакцию, мимику, жесты. Каждый вздох. Любое незначительное движение.
– Ты боишься меня, Аглая? – спрашивает он.
Хороший, надо признать, вопрос!
Боюсь ли я его? В классическом понимании нет, конечно. Меня пугает собственная реакция на мужчину, а не его близость. Меня пугают разгорающиеся чувства, то, что я испытываю рядом с ним, крамольные мысли наедине с собой. Меня не пугает он сам, но страшит то, что он может со мной сделать. Позабавиться. Причинить боль. Унизить. Оскорбить. И я не знаю, что подразумевает Лютаев под своим вопросом.
– В каком смысле? – уточняю у него прямо. И где только смелости набралась?
– В прямом. Ты так зажата, словно тебя безумно пугает моё присутствие. – так же прямо отвечает он. – Я не хочу, чтобы ты боялась, Аглая. Я не какой-то убийца и маньяк.
Он мягко улыбается, убирая свою руку.
– Я не боюсь вас, Илья Александрович, – неуверенно говорю ему. Во рту пересыхает, когда озвучиваю то, что мучает меня: – Скорее, не понимаю, что происходит между нами.
– А между нами что-то происходит? – удивлённо спрашивает он.
Смотрит серьёзно. В нём нет и намёка на улыбку. По крайней мере, он не собирается смеяться над моей глупостью и наивностью, и я немного успокаиваюсь. Делаю маленький глоток чая и медленно киваю.
– Однозначно. Но я не знаю, что, – признаюсь ему.
– Возможно, тебе будет проще, если ты перестанешь искать ответы и просто пустишь всё на самотёк? И будь что будет? – предлагает он.
– Возможно, – соглашаюсь я. – Но это пугает меня.
Говорить отстранённо, словно не обо мне и не о нём вовсе, для меня странно и волнующе. Мне кажется, будто этот разговор на самом деле очень серьёзен. Совсем как его ледяные глаза, сканирующие меня. И будто он значит для мужчины столь же много, сколько и для меня.
– В жизни вообще много пугающего, Аглая. Но ты не сможешь прятаться всю жизнь от всего, что тебя пугает. Когда ты доживёшь до моих лет, поймёшь, что жизнь всего одна и нужно брать от неё всё.
– Да, я слышала что-то такое: лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть, – протягиваю в ответ, и он кивает:
– С одной ремаркой: не жалей о сделанном. Наслаждайся каждым моментом жизни.
– Даже если это в итоге разобьёт моё сердце? – еле слышно спрашиваю я.
Вернувшийся официант избавляет Лютаева от необходимости отвечать, и мы прекращаем наш странный разговор. Зато теперь я в полном замешательстве смотрю на стол, заставленный чем угодно, только не моим скромным заказом!
– Я подумал, что сухую куриную грудку мы можем приготовить и дома, – подмигивает мне Илья Александрович. – А в хорошем ресторане можно отведать и морепродуктов.
На огромном блюде по центру стола приготовленные на гриле морские гады. Большинство из них я и в глаза-то не видела, поэтому боюсь пробовать, но Лютаев сам выкладывает понемногу параллельно на свою и на мою тарелку, добавляет цуккини, баклажаны и перец – тоже гриль, добавляет по горстке риса из пиалы и приступает к трапезе.
Несколько мгновений я не знаю, как подступиться к изысканным кушаньям, но мужчина ловко орудует обычными вилкой и ножом, игнорируя остальные приборы на столе, и я решаю поступить так же. Под одобрительным взглядом Ильи Александровича я подчищаю тарелку, без страха пробуя всё, что ест и он сам.
– Вкусно? – спрашивает мужчина в конце трапезы.
– Да, спасибо.
– У тебя осталось немного места для десерта? – кривовато улыбается он.
Я едва сдерживаю улыбку.
– Уверена, что ещё чуточку места точно осталось.
– Отлично.
Он подзывает официанта, заказывает что-то и просит счёт. Парень выносит десерт и ставит передо мной. Всего один. Мой спутник слегка кивает в сторону тарелки, и я пробую кусочек. Невесомый штрудель и аккуратный шарик ванильного пломбира, посыпанного идеальной шоколадной стружкой. Сочетание тёплого и холодного, кислого и сладкого взрывается во рту, доставляя настоящее удовольствие от лакомства. Я даже зажмуриваюсь и улыбаюсь, не в силах сдержать это маленькое счастье. Никогда не пробовала ничего вкуснее!
– Рад, что тебе понравилось, – вырывает меня из сладкой неги голос Лютаева. – Боялся не угодить.
Он сидит, откинувшись на мягкую спинку стула, и не сводит с меня своих глаз. Я смущённо ёрзаю. И зачем так пристально наблюдать за тем, как кто-то ест? Так и подавиться недолго!
– Это очень вкусно, спасибо. – благодарю его. – А почему вы не заказали десерт для себя?
– Я равнодушен к сладкому, – признаётся он.
– Я тоже не ярый фанат сластей, но здесь приторный вкус пломбира с шоколадом в достаточной мере разбавлен кислинкой от выпечки. Выходит просто идеально вкусно! – тараторю я, отламывая вилочкой кусочек сдобы. Добавляю пломбир и поджимаю губы, решаясь на невиданную ранее глупость. – Вы должны попробовать.
Дрожащей рукой тянусь через столик к его губам. Не представляю, что буду чувствовать, если он откажется! Как глупо буду выглядеть в его глазах, в своих собственных. Что же ты творишь, Глаша?! Просто идиотка!
Но Илья Александрович лишь подаётся вперёд, навстречу моей руке, открывает рот и сметает предложенный мной десерт. Он внимательно смотрит в мои глаза, ни на секунду не отрываясь. Его зрачки чуть расширяются, и мужчина говорит:
– Ты права. Он великолепен.
Я нервно выдыхаю. Чтобы унять хоть на мгновение панику в своих мыслях, подхватываю кусочек и начинаю смаковать. А следующую порцию снова предлагаю мужчине. И он не отказывается.
Я стараюсь не думать, а просто делать и не жалеть.Мне нравится происходящее здесь и сейчас. Мне нравится делить один десерт на двоих с ним. Всё остальное я додумаю позже. Если, конечно, решусь.
Сколько бы это не длилось, а всё равно подходит к концу. Десерт исчезает с тарелки, и я с небольшим сожалением откладываю вилку в сторону.
– Хочешь ещё? – поддразнивает Лютаев. Судя по виду, он пребывает в отличном настроении. Но я прекрасно знаю, что он уже оплатил счёт, поэтому не решаюсь больше задерживать мужчину.
– Нет, спасибо. Можем ехать.
Он поднимается первым, огибает стол. Берёт меня за руку, помогая встать. Я выпрямляюсь перед ним. Он склоняет голову к моему лицу. Сердце того и гляди из груди выскочит!
– Спасибо за прекрасный вечер, Аглая, – хрипло говорит Лютаев. Скорее, бормочет. Или мне так кажется из-за шума крови в ушах от адреналина, испытываемого в это мгновение?
– И вам спасибо, Илья Александрович. – говорю непослушными губами. – Мне тоже всё понравилось.
Он улыбается, медленно отстраняясь от меня, и я испытываю маленькую толику сожаления. Больше всего мне хотелось бы, чтобы он сейчас меня поцеловал.
Глава 7.
Дорога домой проходит под тихую мелодию и непринуждённую беседу. Мы перебрасываемся незначительными фразами о музыке, литературе, фильмах. Лютаев рассказывает о посещённой недавно выставке современного искусства в Ницце, а я испытываю приступ глупой и наивной грусти, вспоминая слова Милены. У её отца отношения. Его девушка – модель и блогер. Тиана Урбан. Красивая, ухоженная, популярная. Он сделал ей предложение.Он водит её на свидания во все эти рестораны, на модные выставки, проводит с ней вечера и выходные. Господи, о чём я думаю? О чём могу мечтать? Где я, а где Тиана?!
– Аглая, тебе снова плохо? – озадаченно спрашивает Лютаев, вклиниваясь в мои переживания насчёт него же.
– Нет, – качаю головой, закусывая губу. – Всё нормально. Думаю, я просто устала. Столько всего вокруг, в мыслях…
– Понимаю. – Его рука на мгновение покидает руль, ложится на моё колено и коротко сжимает его. – Жизнь всё расставит по своим местам, не сомневайся.
Я ещё чувствую тепло прикосновения, хотя тело уже прошибает озноб, стоит только мужчине вернуть свою руку на руль. Так ощущаются фантомные боли? Когда ты помнишь, чувствуешь всё в малейших подробностях, но этого на самом деле нет?
Если хорошенько разобраться, то мы имеем:
а) я влюбилась в отца своей подруги;
б) он собирается жениться на французской моделечке;
в) он ничего мне не обещал и даже ни на что не намекал.
Я в большой беде. Ничего из вышеперечисленного не может считаться хорошей новостью. Я влюбилась в почти женатого отца своей подруги. Я!!! Которая даже целоваться толком не умею!
У меня нет ни капельки сомнений, что это именно влюблённость. Разве я могла впервые испытать это к однокурснику, мажору, любому подходящему кандидату? Хоть к кому-то, кто не является совершенно неподходящим для этого Лютаевым? Конечно, нет.
Словно сама нечистая столкнула нас лбами, держит за головы и кричит: «Целуйтесь!», и это желание зудит во мне.
Стоит только закрыть глаза, мне представляются горячие губы в обрамлении жёстких волосков. Как это будет ощущаться? Будет ли мне противно, когда борода соприкоснётся с чувствительной кожей лица? А его поцелуй? Каким он будет: жёстким и напористым, требовательным? Или же мягким и нежным?
Мне нельзя об этом думать! Мечтать о поцелуях Лютаева это уже совсем ни в какие ворота! Интересно, все влюблённые девушки такие глупые?
Мысль о собственной глупости забавным образом не злит, а веселит меня, и я издаю тихий смешок. Илья Александрович скашивает взгляд на меня и спрашивает:
– Не поделишься, что там у тебя в голове такого смешного?
Я краснею и выдавливаю:
– Да так, подумалась какая-то глупость, это не стоит вашего внимания.
Хорошо, что в салоне – и за окном – давно темно, иначе, уверена, Лютаев легко прочёл бы все мои непотребные мыслишки!
– Хмм, – мне чудится недовольство в его неоднозначном покашливании. – И всё-таки как-нибудь потом обязательно расскажи. Руку готов дать на отсечение: мне понравится!
Он усмехается, словно точно знает, о чём я думала несколько минут назад.
Лютаев тормозит и глушит мотор. Не сразу я понимаю, что мы на месте. Долгая дорога домой оказалась слишком короткой, но я продолжаю сидеть в машине, как и Лютаев.
Я смотрю на свои руки, аккуратно сложенные на коленях, на ровные миндалевидные ногти, покрытые прозрачным лаком, на тоненькие белёсые полумесяцы на их концах. Непослушные волосы закрывают мне обзор, но почему-то я уверена, что мужчина смотрит на меня. Не решаюсь проверить.
Лёгкое дуновение ветерка касается кудрявых прядей за мгновение до лютаевских пальцев, а в следующее – он заправляет волосы мне за ухо и гладит твёрдыми костяшками мою скулу.
– Думаю, нам стоит пойти внутрь, – тихо говорит мужчина. – Милена наверняка слышала, что мы вернулись, и…
– Да, вы правы. – резко выдыхаю, отстраняясь от него.
Нервно дёргаю ремень безопасности, пытаясь отстегнуться, но его снова заклинило. Как не вовремя!
Лютаев накрывает и сжимает мою руку.
– Аглая, Аглайка, погоди. – Он убирает мои пальцы с фиксатора и сам отстёгивает меня. Я смотрю на его губы, полные и мягкие, которые мне до невыносимого отчаяния хочется попробовать на вкус, даже несмотря на густую бороду, его возраст, наличие дочери – моей подруги – и почти-жены-модели, и почти пропускаю следующую фразу мужчины мимо ушей: – Вот так. Спешка ни к чему ни в одном деле. Ни в одном, понимаешь?
Наверное, мне хочется верить, что его слова содержат вполне конкретный подтекст, и я верю. Верю и успокаиваюсь.
Облизываю губы. Медленно веду по ним языком, с удивлением наблюдая за реакцией Лютаева, с жадностью разглядывающего это движение, и киваю:
– Понимаю. Спасибо за вечер, Илья Александрович. Спасибо, что подвезли.
– Всегда рад, – отвечает он, улыбаясь одними губами. В глазах снова прочно обосновался лёд.
Мы покидаем салон практически синхронно, входим в тёмную тишину дома, словно пустующего, и удивлённо переглядываемся.
– Неужели все уже пошли спать? – усмехается Лютаев, и я пожимаю плечами.
Стараюсь не смотреть, как он изучающе блуждает по комнатам, но глаза то и дело очерчивают мускулистую спину, перекатывающиеся под рубашкой бицепсы, трицепсы и прочие «цепсы», опускаются на крепкиебёдра, идеальный мужской упругий зад, вызывая нешуточные волнения внутри меня.
– Я пойду к себе, – пищу я его спине и сбегаю, чтобы больше не глазеть.
На лестнице встречаю сонную Миленку.
– О, Глаш, приветик, – подруга звонко чмокает мою щёку. – Хорошо погуляла? Папа тебя забрал?
– Привет, замечательно, да и да. – отчитываюсь я. – Вы все спите что ли?
– Ага, – зевает она. – Легли пораньше, завтра на трассу с утра поедем, пока народу не слишком много. Так что, подъём в шесть, завтрак в семь и выезжаем. А где папа то?
– Так внизу инспектирует, – хихикаю я, и подруга закатывает глаза.
– Милёнок, вот ты где! – доносится снизу, и торопливые шаги по ступенькам снова приносят недосягаемого Лютаева в пределы моей досягаемости. – На завтра всё в силе?
– Да, как договаривались, – Милка обнимает отца. – Всё хорошо, папуль?
– Всё просто замечательно, – заверяет он, и я ничего не могу поделать с расползающейся по лицу улыбкой.
– У тебя замечательно, у Глаши тоже замечательно, – протягивает Миленка, снова несдержанно зевая. – Раз у вас обоих всё замечательно и вы замечательно провели время в городе, то я иду пить и спать.
Подруга, продолжая обнимать отца, тянет меня к себе второй рукой, целует мою щёку, потом щёку Лютаева и, словно по волшебству, исчезает, оставляя нас стоять на лестнице в опасной близости.
Илья Александрович жестом показывает, чтобы я проходила вперёд, и я иду, чувствуя, как прожигает поясницу обжигающе-ледяным взглядом.
Перед дверью я на мгновение торможу и, не поворачиваясь лицом к мужчине, тихо говорю:
– Спокойной ночи, Илья Александрович.
– Сладких снов, Аглая.
Утром так ярко светит солнце, и я почти сразу забываю, что мне удалось поспать от силы часа три. Поначалу я долго ворочалась, пытаясь улечься поудобнее. Хотя кого я обманываю?
Я слушала шум воды в душе, отсчитывая минуты, пока он не затихнет. Долго репетировала реакцию, словно я не рассчитывала застать его в общей ванной, но так и не решилась войти. Потом я корила себя почём зря и долго вертелась в холодной постели, возмущённая собственным поведением. И причина всему этому была очень проста: Лютаев не закрыл дверь из моей комнаты. Я точно уверена: сколько бы я не прислушивалась к тихим шорохам за стеной, а так и не услышала характерного щелчка замка.
Я спускаюсь к завтраку одной из последних, зато уже полностью одетая к выходу, что позволяет мне спокойно выпить кофе и съесть пару сложных сэндвичей. Понятия не имею, чем Миленка планирует заняться сегодня, но судя по экипировке, которую подруга оставила для меня на видном месте, пока я спала, это уже внушает мне нешуточные опасения. Горнолыжный костюм мне чуть великоват – Милена выше и фигуристей, но выбирать не приходится. Ничего подобного в моём собственном гардеробе всё равно не имеется. Да и на лыжах я стояла крайний раз два года назад, на уроках физкультуры в школе. У меня и тогда наблюдались проблемы с координацией, и теперь мне слабо представляется, как я смогу совладать с горными лыжами или сноубордом на настоящем склоне.
Милена сказала: «Посмотришь и примешь решение», но сейчас мне не хочется даже смотреть. Зачем лишний раз показывать подруге и каждому в компании Миленки, а главное, доказывать себе, какая я неумеха?
– Готова, Глаш? – целует мою макушку Милка, и я торопливо допиваю кофе.
– Нет.
Подруга заливается смехом, думая, что я шучу, но я ведь вовсе не шучу. Это она и её друзья выросли на склоне Швейцарских Альп, а, максимальная высота, которую я брала, это полуметровая горка в овражке в нашем местном лесу. В равнинной местности центральной России особо не разгуляешься.
– Не паникуй, Глаш, там и без катания есть чем заняться. – успокаивает Милка. – На худой конец покатаешься на канатных дорогах и насладишься великолепным видом. Книжку возьми. Только представь, как сидишь с книжкой, попивая кофе с панорамным видом на вершине 2320 метров!
– Честно, не представляю! – зачарованно отвечаю ей, отпуская все тревоги.
– Тогда беги за книжкой и выезжаем! – улыбается она.
На придомовой дорожке нас уже ждёт микроавтобус. Конечно, разместить такую огромную толпу по такси нереально! Я занимаю место в самом начале, усаживаясь у окошка, разглядываю каждого входящего. Место рядом со мной остаётся пустым. Миленка с Петрушей садятся через проход. Я почти испытываю разочарование, когда подруга говорит водителю:
– Ещё пару минут, дождёмся моего отца, и поедем.
Я откидываюсь на спинку сиденья, прикрываю глаза. Чуть улыбаюсь, когда чувствую движение слева, а соседнее кресло продавливается от тяжести устроившегося рядом человека.
– Ну привет, Аглая, – тихо обдаёт меня мятным дыханием Лютаев. – Сегодня ещё не виделись.
Я слегка поворачиваю голову вбок, распахиваю глаза, уже не пытаясь сдержать улыбку.
– Доброе утро, Илья Александрович.
Мы смотрим друг другу в глаза и улыбаемся. Мир вокруг исчезает, перестаёт иметь значение, сужаясь до ледяных, искрящихся сотнями солнечных зайчиков глаз.
Микроавтобус трогается с места, навстречу приключениям, которые беспокоили меня всего каких-то несколько минут назад, но больше не беспокоят.
У меня есть заботы поважнее. Например, пальцы Лютаева, лежащие на мягкой подушке сиденья, в считанных миллиметрах от моих. Его длинные ресницы, отбрасывающие тени от каждого скользящего по мне движения глаз. Его обалденная улыбка в густой ухоженной бороде. Лучики морщин. Десятки веснушек. Выбритые виски под вязаной шапочкой бини.
На очередном повороте мы подскакиваем на дорожной кочке, и самые кончики наших пальцев соприкасаются. Этот крохотный контакт вызывает во мне невообразимую бурю эмоций. Я чувствую, как вся покрываюсь гусиной кожей, и закусываю губу.
Лютаев медленно опускает взгляд от моих глаз на губы. Оглаживает пальцами мои блестящие ногти, пальцы, всю кисть, пока наконец не берёт её в свою руку, накрывая второй ладонью, и не прикрывает глаза.
Я веду себя тихо, словно мышка, боясь спугнуть это мгновение и привлечь к нам ненужное внимание. Периодически бросая взгляды на Миленку, я думаю, видно ли с её места, за широкой спиной отца, то, что происходит между нами? Но Милена, даже если и перехватывает мой взгляд, оторвавшись от поцелуев со своим парнем, лишь ободряюще улыбается мне в ответ, никоим образом не показывая, что её что-то напрягает.
Мы доезжаем до горнолыжного курорта довольно быстро, ещё быстрее весь честной народ разбредается по подъёмникам – в отличие от меня, им и местность знакома, и давно составлен план. Рядом со мной остаются сама Милена, Петруша, французская четвёрка и Лютаев.
– Ну что, пап? На Розу Пик? – с нетерпением спрашивает Милка, пока я озираюсь по сторонам.
Думаю даже предложить им такой вариант: пока они будут покорять трассы, я погуляю здесь. Пройдусь по выложенной брусчаткой набережной реки, полюбуюсь самым необычным селом, в котором мне когда-либо доводилось и доведётся побывать. Но с другой стороны, у меня ещё будет время для прогулки здесь, от коттеджного посёлка меньше часа езды. А вот на подъёмники и горные карусели одна пойти не рискну. Поэтому, бросая последний взгляд на стильные постройки, я плетусь за своей группой.
Милена разглядывает карту с маршрутами трасс, что-то обсуждает с отцом, Петя занимается тем же с Филиппом и Венсаном, а Миа с Лаурой слушают то одних, то других, очевидно, выбирая к кому и на какой трассе примкнуть. Мне выбирать нечего. Полюбуюсь белоснежными вершинами и видом на горизонт, утопающий в красках поздней осени, прогуляюсь по горным тропкам, почитаю книгу в кафе, но ни за что не встану на лыжи.
– Так, – берёт на себя бразды правления этой маленькой толпой подданных Миленка, – нам несказанно повезло. В этом году рано лёг снег, и уже открыты почти все трассы. Поэтому предлагаю подняться уже наконец, а по ходу выберем маршрут.
Мы устраиваемся в закрытой кабинке подъёмника, и мне становится не по себе. Я с тревогой смотрю вниз, на удаляющуюся землю и дома. От плавного покачивания этой болтающейся в воздухе на сомнительном тросе капсулы сердце взлетает к самому горлу и отдаётся громким стуком в ушах. Ослеплённая от страха я не слышу ничего из разговоров моих спутников. Где они собираются кататься? Здесь кругом лишь пожухлая трава да деревья!
Но вскоре обстановка меняется. Склон, покрытый невозможно белым снегом, искрится на солнце. Кажется, словно я попала в дивную сказку. Меня всё ещё страшит поездка, но теперь я с любопытством разглядываю пока ещё редкие фигуры лыжников и сноубордистов. И чем больше их становится, тем явнее я понимаю, что мы близки к конечной станции.
Но я ошибаюсь. Это, скорее, пересадочный пункт, и мы занимаем точно такую же кибитку, которая поднимает нас ещё выше. Меня начинает мутить. То ли от волнения, то ли от давления на высоте виски сдавливает от боли, а к горлу подкатывает тошнота. Ни позитивный настрой моих друзей, ни их беспечная болтовня, ни частые взгляды Лютаева, сидящего в противоположном углу, не могут отвлечь меня от страха сорваться вниз и погибнуть в этой коробке.
Я радуюсь, когда мы прибываем на очередную станцию. Но, как оказывается, радуюсь я рано.
Пока Милена с Петрушей уверенно шествуют с приятелями из Франции в сторону очередного маршрута канатной дороги, я обречённо прослеживаю натяжение канатов.
– Осталось примерно полтора километра, – успокаивает меня Илья Александрович. – Что-то ты сегодня больно притихшая.
– Я никогда прежде не бывала в горах, – пожимаю плечами. – Возможно, у меня горная болезнь.
Нам не удаётся развить тему. Слишком быстро мы занимаем новую кабинку, которая несёт нас ввысь. Теперь рядом со мной садится Лютаев и мне некогда паниковать.