Повелитель удачи

Глава 30

На сцену выкатили небольшой столик. Ивор развязал тесёмки мешка, и сотня серебряных кругляшей высыпалась на дерево — короткий чистый звон разрезал гул зала.

— Всё просто, — объявил он правила. — Каждый из вас, как и Корбин, сделает сто бросков. Нужно выбросить больше орлов, чем у него. Победитель забирает всё. Только случай, ничего больше.

Он почти верил в свои слова, но внутри уже шевелился липкий страх.

Корбин подошёл к столу, взял первую монету, подбросил, поймал, прижал к тыльной стороне ладони, открыл. Первый бросок — орёл. Второй — снова орёл. Третий — опять орёл. Четвёртый лёг решкой, пятый — орлом. К концу сотни — семьдесят два орла из ста.

Ивор посмотрел на цифры, и по спине прошёл холод. Он попытался убедить себя, что это просто полоса везения, что такие серии случаются, что завтра всё изменится. Он стал судорожно перебирать в памяти моменты, когда Корбин ошибался — вот нож отскочил от края мишени и с глухим стуком упал на пол; вот он назвал три цвета карт подряд неверно, и в зале послышались смешки. Ивор уцепился за эти картинки, как за спасательный круг, но тут же понял — его мозг опять пытается выдать желаемое за действительное. Не видя неудачи Корбина сейчас, он попросту начал вспоминать его промахи из прошлых испытаний. Хоть они и не привели к поражению нового любимца магов. Его память снова лжёт ему, отсеивая неудобные факты и оставляя лишь те, что подтверждают его иллюзию. Но цифры лежали ровными аккуратными столбцами, и отмахнуться от них не получалось.

Первым вызвался мужчина с красным, словно варёным, лицом только что проигравшийся в карты. Его задачей было, как и у остальных, сделать сто бросков. Но стоило монете впервые взлететь с лихим щелчком, как он вошёл в раж. Он ловил её, шлёпая на ладонь — при орле довольно ухмылялся, а при решке хохотал так заразительно, что зал начал подхихикивать в такт. Ивор пытался держать в голове точный счёт, но быстро отвлёкся.

Мужчина получал от игры такое искреннее удовольствие, что за этим хотелось просто наблюдать. Очередная серия орлов заставила его вскинуть руки, будто он уже сорвал джекпот. Зал зааплодировал — не удаче, а его неподдельному восторгу. Ивор перестал считать. Ему казалось, что этот счастливчик уже почти догнал Корбина. Когда серия закончилась, игрок с громким «Уф!» выдохнул и обернулся к залу, сияя от счастья. Ивор машинально вывел итог — сорок два орла. Пятьдесят восемь решек. Разгромное поражение. Но, глядя на широкую улыбку проигравшего, Ивор понял — этот человек и не думал расстраиваться.

Следом вышла женщина в платке — тридцать девять орлов. За ней пожилой мужчина с тростью показал сорок один. Молодой парень выбросил сорок три. Ивор переводил взгляд с одного на другого, и внутри нарастала тревога — это уже не случайность.

Зал менялся, и это ощущалось физически — смех становился короче, ставки стихали, люди всё реже поглядывали на мешок с деньгами и всё чаще — на Корбина.

Корбин стоял у края сцены и зевнул.

— Что-то я подустал. Долго ещё? — тихо спросил он Феликса. — Прошлую ночь не спал, теперь уже второй день на ногах. С трудом соображаю, что происходит. Зря мы всё это затеяли. Хочу одного — лечь и уснуть.

Феликс поднял голову, и в его взгляде мелькнул профессиональный интерес.

— Настолько устал, что с трудом понимаешь происходящее?

— Да. Почти не соображаю. Кажется, сейчас вырублюсь.

Феликс задумался на мгновение.

— Если хочешь, вздремни за сценой, — предложил он. — Мне интересно посмотреть, как изменятся результаты, если ты не будешь участвовать сознательно. Участники продолжат бросать без тебя. Условия те же — если кто-то выбросит больше твоих семидесяти двух — он победил. Если нет — деньги твои.

— Хорошо. Позовите, когда закончится, — с облегчением кивнул Корбин.

Он развернулся и ушёл за кулисы. Шаги стихли почти мгновенно, растворившись в темноте.

Сцена без Корбина стала другой — не пустой, а переполненной вопросами. Люди смотрели на стол с монетами, на пустой стул, на Ивора. Но самый острый вопрос повис в воздухе сам собой — он ушёл спать, а они продолжают проигрывать. Он не колдовал, не направлял монеты — просто спит за сценой. И этого оказалось достаточно.

Феликс подождал, пока гул стихнет, и произнёс, глядя поверх голов:

— Я меняю условия. Теперь для победы достаточно выбросить больше сорока орлов из ста. Не семьдесят два, а просто сорок один. Это даёт вам реальный шанс. Продолжайте, Ивор.

В зале воцарилась растерянная тишина. Затем кто-то возмущённо выкрикнул:

— Это нечестно! Корбина нет, он не знает об изменении! Вы меняете правила, пока он спит!

Феликс даже не повернулся на голос.

— Он участник эксперимента, а не игрок. Условия диктую я. Продолжайте.

Ивор ошеломлённо кивнул.

— Следующий. Кто хочет попробовать? — механически объявил он.

Никто не спешил. Наконец поднялась молодая женщина с рыжими волосами, вышла, взяла монету, начала бросать. Тридцать восемь. Следующий мужчина пытался шутить, но шутки выходили сухими, как пыль. Тридцать девять. Следующий участник — тридцать семь.

Ивор записывал, и лицо его бледнело с каждой выведенной цифрой. Никто не мог перешагнуть даже через сорок — хотя ещё недавно, при Корбине, двое выбросили сорок один и сорок три. Теперь, когда его не было на сцене, даже сниженная планка оказалась недосягаемой.

В этот момент мужчина с красным лицом, уже проигравший дважды, не выдержал и обернулся к Феликсу:

— Объясните нам, маг! Мы видим своими глазами — он спит, а мы проигрываем. Это не магия в привычном смысле — он не делает заклинаний, не шевелит пальцами. Что это такое? Как может обычный парень влиять на случайность, даже когда его здесь нет?

Зал затих. Все взгляды обратились к Феликсу. Тот медленно поднял голову от блокнота, выдержал паузу и ответил ровно, без тени улыбки:

— То, что вы наблюдаете, относится к внутренним исследованиям гильдии. Я не уполномочен разглашать детали. Могу лишь сказать, что явление изучается, и окончательных выводов пока нет. После завершения эксперимента гильдия опубликует отчёт, если сочтёт нужным. Хотя, я бы не стал на это надеется. А пока — продолжаем.

Он снова уткнулся в блокнот. Короткий ответ не удовлетворил никого, но спорить с представителем гильдии никто не решился.

Ивор в третий раз пересчитал результаты и почувствовал, как внутри что-то с треском ломается. Мысль билась о стену — он спит — и всё равно побеждает. Это не случай, не везение, а то, чего у меня нет и никогда не будет.

Он вспомнил, как кузнец однажды ударил мимо заготовки и обжёг пальцы, и Ивор смеялся над ним неделю. Но сколько раз кузнец бил точно — он не считал. Плотник сломал стамеску, но чинил калитки так, что они стояли годами. Редактор отверг его статью, и Ивор решил, что тот глуп, но не спросил, как её улучшить.

А сам он что умел? Он не выучился ни на кузнеца, ни на плотника, ни на журналиста. Бросал всё на полпути, потому что считал, что гению учёба не нужна. Думал, что талант — врождённое, что озарения приходят сами, что он выше рутины. Но теперь, глядя на цифры, он видел со всей ясностью — он не гений. Он просто обыкновенный человек, который избегал труда и прятался за гордыней.

«Бездарь, пустое место, смеявшийся над теми, кто просто делал своё дело, — подумал он. — Завтра начну с нуля. Нет, не завтра. Сегодня. Как только всё закончится. Научусь чему-то настоящему. Попрошусь в ученики к кузнецу, к плотнику — пусть научат меня хоть чему-то, что стоит уважения. Перестану считать себя выше тех, кто работает руками. Перестану искать лёгких путей и чужого восхищения».

Он поверил в это. Полностью, без оговорок. Внутри что-то успокоилось — не радость, не облегчение, а тихая ясность человека, который наконец перестал врать себе.

Он выпрямился — не из привычки держать лицо, а потому что впервые за долгое время ему не нужно было прятаться за позой. Механически, словно заводная кукла, он продолжил вести игру, объявляя следующего участника и называя результаты, но голос звучал глухо, а внутри было пусто, как в заброшенном колодце. Пусто и чисто.

За сценой было тихо. Корбин спал, и дыхание его оставалось ровным и спокойным. А на сцене Ивор чувствовал, как умирает последняя надежда на то, что он — нечто особенное. И впервые за всю жизнь это его не пугало.

Все три испытания тянулись до полуночи. Зал постепенно пустел — не потому, что люди уходили, а потому что азарт уступил место усталости. Лампы горели всё тусклее, фитили догорали, тени по углам становились длиннее и гуще. Воздух сделался тяжёлым от дыхания, запаха масла, пота и старого дерева.

Участники сменяли друг друга, результаты не менялись — никто не превысил сорока. Ивор механически записывал, чувствуя пустоту. Он видел лица зрителей — разочарование, недоумение, тихий страх. Раньше он подбадривал их, шутил, улыбался; теперь слова выходили из него, как из плохо смазанного механизма.

— Следующий участник. Кто хочет попробовать?

Желающих так и не нашлось.

К полуночи в зале осталось около двадцати самых упорных. Они сидели на скамьях, глядя на сцену, и в их взглядах читалась та же смесь усталости и непонимания, что и у Ивора. Никто уже не смеялся и не делал ставок; деньги по-прежнему лежали на столе, но больше не будоражили.

— Когда это кончится? — спросил кто-то тихо, и в голосе прозвучала не столько злость, сколько изнеможение.

— Пусть скажут, в чём дело, — буркнул другой.

— Я не уйду, пока не узнаю, — упрямо отозвался третий.

Ивор слышал эти голоса и чувствовал, как внутри сжимается. Они хотели ответов, но ответов не было.

— Хватит. Больше никто не выйдет, — глухо сказал Ивор Феликсу. — Все вымотаны до предела. И я тоже.

Феликс отложил перо, закрыл блокнот и поднялся — спокойно, размеренно, как человек, закончивший работу. Он вышел в центр сцены.

— Все три испытания закончены. Никто не обыграл Корбина. Деньги и награда от гильдии достаются ему. Поздравьте его, когда он проснётся.

Затем обратился к Ивору:

— Разбуди его. Пусть заберёт деньги.

Ивор ушёл за кулисы, где было темнее и прохладнее. Корбин спал на узкой скамье, подложив под голову куртку. Лицо его оставалось спокойным, без тревоги и ожидания, и он выглядел моложе, чем на сцене.

Ивор задержался над ним, глядя сверху вниз. В груди шевельнулось что-то сложное — не зависть, не злоба, а горькое признание — этот человек не нуждался ни в признании, ни в зрителях, ни в доказательстве того, что он существует. Он просто был — и этого хватало. Ивор, напротив, всю жизнь жаждал чужих глаз, чужого восхищения — и ничего не создал своими руками.

— Вставай. Всё кончилось. Забирай выигрыш.

Корбин открыл глаза медленно, без спешки. Посмотрел на Ивора, потом на сцену, где горели лампы и сидели последние зрители. Он не спросил, сколько прошло времени и что случилось, будто уже знал.

— Кто выиграл? — спросил он, протирая глаза.

— Ты. Как всегда. Удача ходит за тобой по пятам, даже когда ты спишь, — ответил Ивор сухо, и в голосе его сквозь усталость прорезалась горечь.

Корбин не улыбнулся и не кивнул с торжеством — просто поднялся, поправил рубашку и вышел на сцену. Толпа зааплодировала вяло, без энтузиазма, но вежливо — это был аплодисмент не победителю, а концу долгой ночи.

Корбин подошёл к столу, взял мешочек с монетами, взвесил в руке. Монеты тихо звякнули.

— Много там? — спросил он, глядя на Феликса, и в вопросе не было жадности, только любопытство.

— Достаточно. Сумма хорошая, — отозвался маг.

Корбин кивнул и сунул мешочек в карман безо всякого интереса, будто взял горсть камней, а не деньги, способные прокормить семью полгода.

Ивор смотрел на это и думал — деньги его не изменили, не обрадовали, не вознесли — они просто остались деньгами, как дождь, как ветер, как результат, который не нужно праздновать. А я бы на его месте носил их как корону. Потому что для меня деньги — доказательство того, что меня признали. А он даже не улыбнулся. Просто сделал своё дело и уходит.

И это терзает меня сильнее, чем любое поражение.

Феликс вышел в центр сцены и объявил официально. Каждое слово падало тяжело, как печать на воске:

— Корбин Вейл — сотрудник гильдии магов, отдел практических исследований. Его присутствие в городе теперь регулируется гильдией. Он не будет участвовать в повседневных делах как обычный человек. Прошу не беспокоить его просьбами — любые контакты только через официальные каналы.

Он выдержал паузу и продолжил:

— То, что вы видели сегодня, не чудо и не фокус. Это факт, который нам предстоит изучить. Что-то, чего мы пока не понимаем. Не ждите, что подобное повторится по вашему желанию.

В зале раздался ропот, но Феликс поднял руку, призывая к тишине:

— Эксперимент завершён. Благодарю за участие. Прошу по вопросам, как обычно, обращаться к представителю гильдии.

— Еще бы он ответил хоть раз, этот представитель! — крикнул кто-то из зала.

Феликс не обратил на это внимания и коротко кивнул Корбину:

— Идём. Пора уходить.

Корбин двинулся к выходу. У двери он на мгновение обернулся, встретился взглядом с Ивором.

— Спасибо за организацию. Было интересно. Я такого раньше не видел, — искренне сказал он.

Ивор хотел ответить — поздравить, извиниться, спросить, каково это, быть тем, кем был Корбин, — но горло сжалось, и слова не вышли. Корбин постоял ещё мгновение, затем повернулся и вышел.

Феликс и Корбин покинули зал. Дверь закрылась с глухим стуком. Толпа проводила их взглядами, но никто уже не требовал объяснений — все поняли, что маг не скажет больше ни слова.

Люди начали подниматься, собираться, кутаться в пальто. Ивор ещё некоторое время стоял на сцене, глядя, как зал пустеет, а потом остался на ней совсем один. Он смотрел на пустой стол, на монеты, рассыпанные по столешнице, на блокнот Феликса — маг, уходя, даже не взглянул на него, и тот остался на краю столика, то ли забытый, то ли брошен нарочно. Ивор не стал трогать блокнот.

Он чувствовал, как пустота внутри сменяется странным спокойствием — не радостью и не облегчением, а чем-то более тихим, отдалённо напоминающим правду.

Я бездарь. Пустое место. Обыкновенный человек, у которого нет ни одного ремесла, ни одного таланта, ни одного дела, которым я мог бы гордиться. Всю жизнь я избегал труда, потому что считал себя гением, а на самом деле просто боялся признать, что ничего не умею. Сегодня я понял это — и это первый шаг к тому, чтобы стать лучше.

Завтра пойду к кузнецу. Попрошусь в ученики. Буду учиться, даже если будет тяжело. Перестану смеяться над теми, кто работает, потому что они лучше меня.

Он медленно сошёл со сцены, чувствуя, как пустой зал давит на плечи. Там больше нечего было делать — ни зрителей, ни магов, ни денег на столе. Он прошёл между скамьями, миновал дверь и вышел на улицу.

Ночь была холодной и тихой. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался единственным живым во всём городе. Ивор вдохнул полной грудью — впервые за весь вечер — и пошёл домой.

Ночь стояла холодная и ясная. Над городом висели звёзды — редкие и далёкие. Воздух после душного зала казался чистым, почти колючим. Ивор вдохнул полной грудью и почувствовал, как внутри что-то сдвинулось — будто старый, давно запертый замок наконец повернулся.

Он сел на скамейку у здания, опустил голову и закрыл глаза. Внутри звучал голос, твердивший, что он начнёт жизнь заново. Стану скромнее. Буду ценить тех, кто работает руками. Перестану считать себя выше других. Завтра пойду к кузнецу, к плотнику — попрошу прощения, попрошусь в ученики. Выучусь чему-то настоящему, чтобы не быть пустышкой.

Он поднялся, сделал шаг в темноту, готовый свернуть к кузнице, — но в тот же миг из дверей зала повалили люди. Сначала по одному, потом группами. Они заполнили крыльцо, переговаривались, курили, разводили руками; в голосах не слышалось ни азарта, ни веселья — только глухая, вязкая растерянность. Один пересчитывал мелочь, другой уставился в землю, а женщина с ребёнком на руках застыла неподвижно, глядя в звёздное небо.

Ивор замер, почувствовав, как десятки взглядов впиваются в него.

Ещё мгновение назад он был готов свернуть к кузнице. Только что он держал в руках план новой жизни — тихой, скромной, без обид — и почти поверил в него. Но сейчас, глядя на эти лица, он ощутил нечто иное. Не жалость, не желание помочь, а странный холодный азарт. Они ждали от него ответов, и этот жар чужих надежд обжигал сильнее, чем стыд.