По ту сторону
- -
- 100%
- +
Творческий? У Ивана по спине прошел холодок. Он с трудом сдержался, чтобы не сорваться.
— Амит Львович… вы же доктор, человек ученый. Какое, мать его, творчество?! — голос его дрогнул, но взгляд был тверд. — Или вы так подводите к своим экспериментальным методам. Да, я слышал о них. Но что это вообще такое? Я пытался найти хоть какую-то информацию — в брошюре, на сайте, в документах. Ничего, даже намека. Она вообще законная? Или вы здесь эксперименты ставите на ничего не подозревающих людях?
Фридман на секунду замер, словно только сейчас уловил остроту слов Ивана. Между ними повисла короткая, вязкая пауза. Потом он мягко развел руками:
— Конечно. Простите, что-то я увлекся.
Неожиданное спокойствие доктора сбило Ивана с толку. В груди еще кипело, но злость быстро сменилась стыдом. Ему показалось, что он перегнул палку. Иван опустил взгляд и, немного успокоившись, сказал:
— Вы тоже меня простите. Для меня это все так... неожиданно и непонятно. Я просто переживаю за Милу и не знаю, что делать, — Иван криво усмехнулся. — Иногда кажется, что сам уже начинаю сходить с ума. А все это, — он кивнул в сторону палаты Милы, — выглядит как чудо. Спасибо вам.
— Понимаю вас, Иван Андреевич, — Фридман весело фыркнул. — Мне нравится, что, не смотря на всю тяжесть ситуации, вы сохраняете самоиронию. Мысли стоит иногда прогонять сквозь призму иронии. Так они, случается, проясняются.
Иван посмотрел на доктора. Тот улыбался своей наивной, искренней улыбкой. И внезапно — всего на долю секунды — у Фридмана за спиной будто что-то мелькнуло. Что-то похожее на нечеловеческую гримасу, растянутая вширь пасть с десятками мелких зубов. И сразу все исчезло.
Иван резко моргнул, передернулся, будто от удара током. На секунду перед глазами все поплыло. Он глубоко вдохнул, сглотнул, но дрожь не отступала.
Это что сейчас было? Галлюцинации? Может усталость или просто показалось?
Фридман сделал вид, что ничего не заметил. Он, кстати, так и не дал прямого ответа на вопрос об экспериментальных методах. Иван не надеялся на откровенность, но это от него не укрылось. Казалось бы, мелочь, но тень сомнения она оставила в сознании…
Эта тень расползалась и проникала в каждый уголок его разума. Непроглядная, манящая. Иван тянулся к ней против воли, против логики. В ней было что-то безмерное. Что-то такое, перед чем он ничтожество.
Из задумчивости его вывел резкий шум: цок-цок-цок, звук каблуков, торопливый, неуместный в этом здании. Незнакомая Ивану девушка появилась в коридоре стремительно и раздраженно. Судя по белому халату — врач. Все в ее облике кричало, что она здесь по ошибке, — молодая, ей едва перевалило за тридцать, стройная, с длинными ногами и тонкими щиколотками. Черные колготки подчеркивали изящность фигуры, а на ногах блестели лакированные туфли на невысоком каблуке — вопреки правилам клиники, где подобная обувь считалась небезопасной. Но, похоже, никто не осмеливался сделать ей замечание, даже сам Фридман. Он не просто позволял, но и, казалось, радовался ее вызывающему виду: ему нравилось, когда на сером холсте появлялось яркое пятно.
К ней тут же подскочил Филипп, размахивая руками, будто отгонял пчел. Глуповатая улыбка расползалась по его лицу, как тень на стене:
— Фил-л-лип-п-п вас любит! От вас пахнет глозой, — уже издалека заливался он.
Она даже не взглянула в его сторону, лишь молча, с усталой грацией, подошла к Дмитрию Валентиновичу и кинула, не сбавляя шага:
— Убери его отсюда! Сейчас же. Или я его сама на карусель отправлю.
Что бы это ни значило, звучало зловеще.
Она подошла к Фридману и заговорила быстро, сухо, не обращая внимания на Ивана:
— Профессор, ваше присутствие необходимо во втором отделении. Безотлагательно. Этого… — она осеклась, прочистила горло, — мы кое-как утихомирили, но немного, так сказать, перестарались, — она наконец взглянула на Ивана. — Как он тут оказался… Что вообще… Опять спектакль устраиваете? — она скрестила руки на груди. Щеки ее чуть порозовели от злости. — Понятно… В общем, нашему дебоширу еще повезло, что Игорь увел его подальше от меня. Еще чуть-чуть — и я бы сделала ему лоботомию пивной открывашкой. Прямо здесь.
— Анна Сергеевна... — начал было доктор, но она не дала ему вставить слово:
— Он сам на это напрашивается, профессор. И вы это знаете. Я добьюсь его полной изоляции, и никто меня не остановит, — она бросила злобный взгляд на Ивана. — Слишком долго ему все сходило с рук.
Фридман мягко взял ее за плечи и заговорил ласково, почти игриво:
— Успокойтесь, моя хорошая… — он смотрел ей в глаза — светлые, холодные, скрытые за стеклом очков. — Я прослежу, чтобы он вас больше не беспокоил. Обещаю. Вы мне нужны в добром расположении духа. У меня тут еще кое-какие дела, а вы пока… — он чуть наклонил голову, — сходите перекусите. А то на фоне стресса совсем исхудали.
Анна Сергеевна сощурила глаза, и из-за тонких оправ показалось, будто они исчезли совсем, осталась одна холодная улыбка. Не ответив, она скинула руки доктора со своих плеч и резко развернулась на месте.
Звук ее шагов доносился уже из глубины коридора. Но холод, который она принесла с собой, не спешил исчезать. Он все еще висел в воздухе — вязкий, как запах формалина.
У Ивана по коже пробежали мурашки, волосы на затылке встали дыбом. Каждое ее слово било по ушам, как удар железа о железо. «Жуткая дамочка… — подумал он. — Надеюсь, она будет держаться подальше от Милы».
Мимо, вырвавшись из не слишком цепких рук санитара, пронесся Филипп. Он махал вслед Анне Сергеевне, что-то весело выкрикивая и зазывая ее на вечернее представление. Иван с трудом сдержал усмешку: вот кто точно ее не боится. Ему уже нравился этот паренек.
— Весело у нас тут, правда? — обернулся Фридман, по-прежнему лучась доброжелательностью. — Это наш дежурный врач. Уверен, вы с ней еще не раз пересечетесь.
— Лучше бы не пересекаться, — буркнул Иван. — О ком она говорила?
— Об одном бедолаге. Немного… перебрал с эмоциями. Тоже, кстати, моряк. Славный парень, но, правда, слишком уж беспокойный. К сожалению, для безопасности других пациентов пришлось перевести его во второе отделение. Там о нем позаботятся, не переживайте.
Фридман снова улыбнулся — и как-то слишком широко. Иван машинально отпрянул, опасаясь появления той жуткой улыбки за спиной доктора.
— Как вы слышали, Иван Андреевич, служба зовет, вынужден вас покинуть. А вы пока побудьте с Людмилой. Осмотритесь, познакомьтесь с остальными гостями. Поверьте, они славные ребята, — он слегка поклонился и торопливо удалился.
Иван стоял посреди пустующего коридора, уставившись в закрытую дверь палаты. Фридман исчез, а вместе с ним — и иллюзия контроля.
Он замешкался. Там, за этой дверью, была она. Настоящая. Живая. Ждущая его. Но ноги не слушались, а грудь стягивало липким, знакомым чувством. Оно расползалось по телу, как ртуть, — тихо, неумолимо.
Что-то было не так.
Он заставил себя выпрямиться: нужно быть спокойным, надо быть опорой для Милы. Он все, что у нее осталось, — нельзя забывать об этом.
Иван положил ладонь на холодную ручку двери и глубоко вдохнул.
14. Первое погружение
Он вошел в палату.
Мила сидела на своей кровати, у тумбочки, на которой были аккуратно разложены ее немногочисленные вещи, приводила себя в порядок. В левой руке у нее было складное зеркальце с изображением совы на крышке — то самое, которое Иван подарил ей много лет назад. Оно было крохотное, неудобное, но она никогда с ним не расставалась.
Это было странно — в клинике такие вещи были запрещены. Видимо, соседки подсказали ей, где лучше прятать запрещенку.
Еще в реабилитации Егор рассказывал, что пациенты прячут чай, сладости и мелочи вроде зеркал в матрасах. Раз в две недели санитарки устраивают проверку — вещи досматривают. Что-то оставляют, что-то выбрасывают, что-то забирают себе — все на их усмотрение. Матрасы и прочие нычки не трогают, но все знают про них.
Правой рукой Мила убирала спадающие водопадом непослушные вьющиеся волосы. На ней была стандартная больничная роба бледно-бежевого оттенка — грубая ткань, выцветшая от стирок. Но это было неважно — Мила в любой одежде выглядела великолепно.
Иван сделал глубокий вдох. Уловил едва заметный аромат ее кожи — знакомый, почти забытый. Тяжесть в груди ушла, тревога отступила, хоть и не до конца.
Он отвел взгляд от Милы и оглядел палату.
Справа от входа узкий проем в уборную. Слева — шкаф. Далее открывалась просторная комната на четыре кровати. Ее заливало холодное белое освещение, пробивающееся сквозь решетку на окне.
Кровати разделялись личными тумбочками. Одна из кроватей была не заправлена — белье сбилось комом; на тумбочке не было никаких вещей. Пустота и равнодушие.
Напротив — идеальный порядок: одеяло аккуратно натянуто, как по линейке. Все личные предметы рассортированы по размеру и даже по цвету — от темных к светлым, от больших к меньшим. В воздухе стоял резкий запах дезинфекции, щекочущий ноздри.
Четвертая кровать была вовсе без белья — будто никому не принадлежала.
Палата была пугающе чистой — ни пылинки, ни пятнышка. Даже воздух казался фильтрованным.
Иван невольно потупился, ему стало неловко — в этой безупречной стерильности он чувствовал себя чужеродным, единственным источником микробов.
Он снял обувь и, помедлив, поставил ее за дверь.
— Ну вот и все! Я готова, — Мила улыбнулась себе в зеркальце и убрала его в ящик. — Только не начинай бухтеть, как ты любишь: «Да сколько можно? Из дома выходим на пять минут, а сборов как на неделю», — она скорчила недовольную мину и сгорбилась, изображая немощного старика.
— Я и не думал, — мягко ответил Иван. — Мне нравится смотреть, как ты собираешься. Если тебе нужно еще время — я подожду. Я столько ждал этого момента… что теперь, кажется, готов остановить время. Больше я никуда не спешу.
Он смотрел на нее и не мог наглядеться.
— Не люблю, когда ты пялишься на меня, как маньяк… — Мила поежилась. — Жуть, пробирает аж до костей, особенно когда ты такое говоришь.
Она закусила губу, но тут же снова вспыхнула:
— И вообще… ты где пропадал? Оставил меня здесь одну! Не любишь меня совсем… — она надулась, как маленькая девочка.
— Глупенькая… — Иван подошел ближе. — Я люблю тебя. И все это время был рядом. Ты… не помнишь? — Он замер, опасаясь, как воспримет она этот вопрос. — Не помнишь всего, что мы пережили? Не помнишь, как мы сюда приехали… и зачем?
— Ну… вообще-то это была твоя идея, — Мила махнула рукой. — И место тоже ты выбрал. Мне бы и палатка подошла, ты же знаешь. Но я не жалуюсь, не подумай. Мне тут нравится, серьезно! Красивые места, тишина, покой… Сервис на высшем уровне. — Она говорила взахлеб — слишком радостно, слишком бодро. — Единственное — персонал странноватый, особенно уборщица. Может зайти без стука и начать мыть все подряд. Я ей говорю: «Спасибо, нам не требуется уборка, у нас и так все чисто — благодаря вашей заботе», — а она будто не слышит! Ворчит, носится с тряпками, по сто раз вытирает одни и те же места. Даже ночью, представляешь? — Она хихикнула, но глаза на миг затуманились. — Ты просыпаешься, а она там — с этим своим голубым фонариком, и бормочет себе под нос… Бр-р-р... Я не сержусь, нет… Просто немного жутковато.
Она слегка поежилась.
— Думаю, она это не со зла, — осторожно сказал Иван. — Но если тебя это беспокоит, я скажу доктору.
Ивана не покидало ощущение, что все это дурной розыгрыш. Сейчас Мила громко засмеется и скажет: «Ты чего, серьезно поверил в этот бред?» Но она не смеялась, она продолжала свою игру. Только… была ли это игра?
— Нет, ты что! — Мила резко повернулась к нему. — Не хочу, чтобы из-за меня у бедной девочки были проблемы. Ей и так тяжело приходится. Столько работы, еще и по ночам смены… — Она замялась, глядя в пол. — Даже не думай. Скажешь — я обижусь. — Голос ее дрогнул. — Не хочу, чтобы меня считали стервой. Я ведь не такая.
Она снова подняла на него глаза — глубокие, блестящие. Слишком блестящие. Она не шутила — это была не игра.
— Ты лучше ничего здесь не трогай, — добавила она шепотом. — А то мало ли… испачкаешь. — Мила прикусила губу, шагнула к нему, легко, как кошка. Прижалась. Ее голос стал теплым и шелковистым. — М-м-м… А так хочется здесь кое-что испачкать…
Она обвила его руками за шею, наклонилась — и поцеловала. Глубоко, со всей своей прежней, узнаваемой страстью. Потом, не отпуская, потянула его к кровати.
Внутри Ивана взорвалась эмоциональная бомба. Сердце стучало с такой яростью, будто в груди бил кузнечный молот. Каждый удар отзывался в теле — вибрацией на коже, в животе. Кровь — раскаленная, жгучая — пульсировала в висках, гремела эхом в ушах. Он целовал Милу жадно, с отчаянием, с животной нуждой, прижимал ее к себе с такой силой, что мог сломать. Но не остановился.
Он наконец-то обрел сокровище, потерянное в шторме боли. Которое неустанно искал все эти годы. Он был готов нырнуть в этот океан чувств — с головой. Утонуть в нем. Захлебнуться. И пусть все, что было до, исчезнет.
Над горизонтом вспыхнул закат цвета старой меди. Теплый, спокойный, как детство. Океан был гладким, сияющим, звеняще-прозрачным. Он звал, и противиться его воле было невозможно, да он и не хотел. Иван оттолкнулся ногами от прогнившего плота своей прежней жизни…
В воде что-то дрогнуло. В глубине, в самой темной ее части. Оттуда что-то поднималось. Затем на поверхности вздулся пузырь, раздувшийся, как нарыв. Он с шипением лопнул. И с треском в воздухе разлилось нестерпимое зловоние — гниющее, тягучее.
Океан почернел. Мгновенно. Зловонное пятно пошло кругами по воде, расползаясь, поглощая свет. Под Иваном не осталось ни капли света, одна лишь жирная, маслянистая, бездонная мгла.
Солнце на горизонте дернулось… и погасло. Как лампочка, мигнула и умерла.
Он стоял в пустоте. Одинокий, переполненный страхом. Тишина была такой, что звенела. Он открыл рот, хотел закричать… Но темнота поглотила звук — оставив немой крик и беззвучную муку. Воздух вышел из легких. Он попытался сделать вдох — и не смог, рухнул. Бездна поглотила его.
Он падал — без опоры, без надежды. Летел сквозь темноту с разорванной душой, с холодом в груди, с распахнутыми глазами, которые ничего уже не видели.
Даже ветер молчал — ни шума, ни свиста, сплошная глухая, вязкая тишина, как смола, в которую он проваливался все глубже, как будто каждое мгновение — это чужая, отрешенная от времени, прожитая кем-то другим человеческая жизнь.
Сотня жизней. Сотня падений.
И нежданно вдалеке, в самом низу, будто за тысячей стен — тонкий свист. Едва уловимый. Он скользнул по пространству, как лезвие, и начал расти, звенеть как струна, натягиваться… и вскоре превратился в крик — душераздирающий, первобытный, выворачивающий все наизнанку. Иван узнал его, узнал сразу — это был крик Милы. Тот самый день, тот крик, что он слышал тогда, когда уже было поздно. Когда все было кончено.
«Это все ты… Куда ты смотрел?..» — голос Милы будто рвал его изнутри. Каждое слово ударяло в виски.
Из ушей у Ивана хлынула кровь — теплая, липкая. Она стекала по шее, заливала ворот, капала в пустоту. Боль ударила по телу. Волна за волной, без передышки. Каждая клетка вспыхивала, как будто внутри него расплавлялся металл. Но закричать он не мог. Его рот был нем.
Крик Милы становился все ближе, все ярче. Он не просто звучал — он сжимал все в одну точку и стремился перетереть все в пыль.
Иван задыхался. Стиснул зубы — слишком сильно, слишком поздно. Зубы треснули, все разом. Хрустнули, лопнули, разодрав десны, щеки, язык. Он не мог остановиться. Боль… это была не просто боль — это было существование, разорванное в крик. Крик, который уже не принадлежал Миле. Это был его собственный крик. И он тоже был нем.
Давление росло неумолимо. Все внутри него начало ломаться, от напряжения лопнули глазные яблоки, из глаз потекла густая кровь. А затем — из пор, из каждой микротрещины на теле, из-под ногтей, из складок на ладонях. Он кровоточил весь, трещал по швам, как старый кусок глины, что пересох и не выдержал.
Он умирал. В самых страшных муках. И спасения не было. Ниоткуда.
И вдруг — тонкий, щелкающий звук у него в голове. Или на потолке. Или внутри самой тьмы. Щелчок… и сразу за ним хруст стекла под ногами. Шорох штор, хотя окна в его кошмаре не было. Тени начали медленно двигаться, как будто все вокруг покрылось густым, переливающимся мраком — с блестками.
Иван почувствовал вкус металла. Затем запах горелой бумаги. А потом картинка дернулась, словно мир мигнул. Раз — и все стало другим.
Прежним.
15. Чистота
— Иван, милый… что с тобой?
Мила лежала под ним на кровати и с беспокойством смотрела в его глаза. Волосы ее были взъерошены, на щеках — горячий румянец.
В реальности прошло всего лишь несколько секунд. Они едва успели лечь на кровать, а Иван за это время успел сгореть в собственном аду.
— Раньше у тебя таких проблем не было, волчонок, — Мила улыбнулась и поцеловала его в нос. — Обычно, как прозвучит команда, ты берешься за дело с полной отдачей. А тут... Сачкуем, морячок?
— Я… я не знаю. Прости. У меня…
Он не успел договорить. В комнату, словно вихрь, влетела невысокая девушка — лет восемнадцати. Короткая стрижка, две заколки в виде красных бабочек, джинсовый комбинезон, белоснежные тапочки.
Глаза горели безумием, ноздри вздымались, как шарики перед взрывом. Она буквально задыхалась от возмущения:
— Чьи говнодавы у двери?
Она уставилась на торчащие из-за кровати ноги Ивана.
Мужские носки были настолько грязными, что девушка будто видела бактериальные следы, расползающиеся по полу, где прошел чужак. Смрад въедался в воздух, оседал на одежде, на коже, впивался в волосы. Паника накрыла ее с головой — она судорожно шарила по карманам, не в силах нащупать то, что спасло бы ее.
Наконец с усилием из нагрудного кармана она выудила ингалятор — и тут же его выронила. Упав на грязный пол, он закатился под кровать и исчез для нее навсегда.
Со слезами на лице девушка метнулась к тумбочке. Дрожащими руками вытащила второй ингалятор, потрясла его в правой руке, в левой, снова в правой. Стукнула им себя по лбу — и, наконец, сделала три глубоких вдоха.
Пока она приходила в себя, Иван с Милой поспешно встали и привели себя в относительный порядок.
— Я… дико извиняюсь. Это моя обувь, там… Ну, в общем… — Иван попытался улыбнуться, думая, что это хоть немного сгладит ситуацию. — Не думал, что они такие грязные. Я их сейчас уберу, честно. Больше не оставлю, обещаю. — Он на секунду замялся. — Я, кстати, Иван. Муж Милы. А вас как зовут?
Иван сделал шаг в ее сторону с намерением познакомиться. Девушка тут же выставила перед собой ладонь:
— Стоп! Даже не думай!
— Я просто хотел...
— Руку он мне протягивает! — фыркнула она. — Ты ее когда в последний раз мыл? А где она побывала за последние десять минут — даже думать страшно. Руку он тянет...
Она резко развернулась, метнулась к своей тумбочке, достала распылитель, перчатки и тряпку. Надевая перчатки, будто натягивая боевую броню, она продолжала ворчать:
— Не думал он… Все вы не думаете…
Она сбросила свои вещи с тумбы на кровать и начала протирать их одну за другой, как хирург перед операцией, аккуратно, методично. Затем из нижнего ящика вытащила книги, протерла каждую, включая развороты обложек, как будто туда могло заползти нечто смертельно опасное.
Расставив все в прежнем порядке, она взялась за постельное белье. Но, бросив взгляд на неубранную соседскую кровать, застыла. Белье выпало из ее рук. Без лишних слов она снова вытащила ингалятор, встряхнула его в правой руке, в левой, потом снова в правой. Стукнула им себя по лбу и сделала вдох.
— Ну я же сто раз просила ее убирать за собой кровать! — девушка заломила руки. — Ну как так можно! Господи, какой беспорядок! Мила, неужели так трудно было сказать нашей бедненькой Вере, чтобы она застелила одеяло? Это же не уборка с генеральной дезинфекцией! Я ведь не требую многого, просто следить за порядком. Что тут сложного?.. Просто застелить одеяло!
Она подбежала к шкафу и вернулась в душевой шапочке, голубом дождевике и бахилах. Затем сгребла в кучу белье с кровати Веры, добавила туда свое, и бросила все это на пол у двери — как мешок с зараженным материалом.
— Вера с утра была очень расстроена, — начала оправдываться Мила. — Я не стала ее тревожить. Предложила сходить завтра на концерт. Мы будем с Филиппом танцевать. Он ведь забавный, может любого развеселить. Думала, ей это поможет… Но она мне даже не ответила. Хочешь, я помогу убрать? — Мила улыбнулась девушке. — Иван нам поможет. Да, милый?
— Расстроена... Она постоянно чем-то расстроена, — процедила сквозь зубы девушка. — Хотя «расстроена» — это мягко сказано. Там все... печально. И ты, кажется, забыла, почему она здесь. Да, точно забыла... Простыми танцами такое не лечится.
— Ах да. Извини… Вера — наша соседка, — с энтузиазмом пояснила Мила Ивану. — Пока тебя не было, мы вместе обедали. Хорошая девочка. Правда, уж больно грустная. Я вас обязательно познакомлю.
— Мила, с Верой все понятно, — Иван чуть наклонился к жене и зашептал: — Ее как зовут? — он кивнул в сторону безумной уборщицы. — А то даже извиниться толком не могу.
— Дарина я! — сказала та, даже не оборачиваясь. — И не надо там шептаться, у меня идеальный слух. Извинений тоже не надо — я не сержусь. Болезнь у меня такая, не обращай внимания.
Она уже почти закончила с тумбочкой Веры. Движения были быстрыми, уверенными, автоматическими. Видно было: привычка доводить все до конца сильнее любых эмоций.
— Единственное, чем ты можешь мне помочь… и впредь не доводить меня до подобного состояния — не разгуливать тут как бомж. И вообще… зачем тебе сюда заходить? Ждал бы в коридоре. И ботинки, кстати, не снимай, а то останешься без них. Есть у нас тут любители брать все, что плохо лежит. Тебе повезет, если они все еще на месте. Не снимай — ясно?
— Дарин… я правда виноват. Извини. Если бы знал, что это тебя так расстроит, подождал бы в коридоре. С меня цветы!
— Добить меня решил? — она повернулась и прищурилась. — Да точно — добить. Ты, я смотрю, шутник. Астматику цветочки предлагаешь? Лучше сразу в газовую камеру! — Дарина достала ингалятор, потрясла им перед лицом Ивана. — Шел бы ты, мил человек. С каждым словом становится хуже. Вся эта ситуация уже настолько нелепа, что скоро сама себя аннулирует.
Иван залился краской, выругавшись про себя. Взгляд скользнул к Миле — она стояла у окна, поправляя волосы, будто все было в порядке. Он уже взялся за ручку двери, как услышал за спиной тихий голос Дарины:
— Зефир... Я люблю зефир... Исключительно белый. Без всяких начинок и глазурей. Чистый, белый зефир и ничего лишнего. Не розовый, не в шоколаде. Просто белый.
— Ну тогда с меня мешок зефира и...
— И все, — перебила она. — Больше ничего не надо. Просто белый зефир. — Пауза. — До встречи, — сухо бросила Дарина.
Она не смотрела на него, но дала понять, что разговор окончен. Иван тихо закрыл за собой дверь. Уже в коридоре он услышал голос Милы:
— Я тебя догоню, ладно? Сейчас прическу поправлю. Ты только не уходи далеко, волчонок.
Он вышел в коридор и, пошатываясь, попытался осознать происходящее. Еще вчера он был несчастным человеком, потерявшим дочь и, как он считал, жену. Надежда на лучшую жизнь покинула его давно, оставив в душе пустоту.
А теперь — как веслом по голове.
Голова гудела от скачущих мыслей: радоваться, бояться? Мила вернулась, но какой она стала? Что это было — чудо или ловушка? Он боялся позволить себе радость. Слишком хорошо знал: стоит поверить в ее возвращение — и все может рухнуть в тот же миг. Она могла снова уйти в себя. Он завис между надеждой и страхом, и это подвешенное состояние разъедало его изнутри.
16. Друг
Мир вокруг начал вести себя… странно. Свет из окон пульсировал, стены чуть дышали, пол казался зыбким. Голоса вдалеке звучали с неправильной интонацией, обрывками слов, как будто кто-то крутил радио в поисках сигнала. Один из голосов был его. Или нет?.. Он сразу осознал, что уже не понимает — это реальность или отголосок сна.