По ту сторону

13. Первая личность

Из раздумий Ивана вывел странный булькающий звук позади. Это был Игорь. Он махнул рукой, приглашая идти за ним. Они вернулись к жилым палатам и свернули в восточный коридор. Судя по указателю, он вел к душевым.

Остановились у последней двери с табличкой «А-6». Та самая палата, о которой говорили. Рядом не было ни души, лишь запах сырости и тишина, в которой было слышно собственное сердцебиение.

— Доктор внутри. Иди, — промычал Игорь и, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел обратно.

Сердце Ивана колотилось так, будто готово было вырваться наружу. По коже прокатилась холодная волна. Подступило знакомое мерзкое ощущение страха — липкое, скользкое, почти осязаемое.

Он сжал кулаки, пытаясь совладать с дрожью в руках, и потянулся к ручке. Надо быть готовым к любому исходу. Он глубоко вдохнул.

«Не важно, в каком она состоянии. Мы справимся. Хоть весь мир будет против, я все равно сделаю ее жизнь лучше. Главное, чтобы она была жива».

Он открыл дверь.

— Волчонок! Где тебя носило так долго? Любишь же ты заставить меня поволноваться!

Мила подбежала к нему и крепко обняла.

Ивана будто ударила молния — он не мог пошевелиться, даже дышать перестал. От ее объятий шло родное, живое тепло. Знакомый запах. Она прижималась к нему — и он чувствовал в этих прикосновениях жизнь. Настоящую.

Он уткнулся лицом в ее пушистые вьющиеся волосы и, наконец, сделал первый глубокий вдох. Аромат окутал его, как покрывало из прошлого. Палитра запахов вызывала в памяти сотни образов — из того времени, когда все было по-настоящему. Когда она смеялась, когда жила.

Он медленно, с трудом поднял руки и обхватил ее за талию — осторожно, чтобы не разрушить хрупкий мираж. Так, как берут в ладони птенца — чтобы не навредить, не спугнуть. Постепенно начал прижимать ее к себе. Не слишком слабо — чтобы она не улетела. Не слишком сильно — чтобы не сломать хрупкие косточки.

С ее словами и прикосновениями спала тяжесть. Годы боли и одиночества растворились.

Он тихо плакал. Вечно сдержанный, никогда не дававший слабину, он неожиданно размяк, как мальчишка в объятиях любимой.

— Ну ты чего… — прошептала она, поглаживая его по спине. — Не плачь, а то мне самой не по себе становится. Ты же знаешь, я не могу, когда ты такой. — Она отстранилась чуть-чуть, заглянула в его глаза, не выпуская из объятий. — Стоит тебя оставить одного — сразу начинаешь себя накручивать. Все, хватит. Я здесь. Рядышком. Живая, здоровая. Ну где же мой отважный морской волк, а? Покоритель морей, гроза пиратов! — она улыбнулась и, смеясь, зацеловала его, крепче прижимаясь.

Внутри Ивана бушевали противоречивые чувства. Он был безмерно счастлив видеть Милу такой — живой, говорящей, мыслящей. Она вела себя как прежде — уверенно, легко. Ее глаза светились. Она обнимала его, как когда-то. Как будто ничего не случилось.

Но что если все это — обман, иллюзия… мираж, сотканный больной психикой? Как разобраться реальность это или вымысел? Кто вообще реален, а кто нет? Кому верить, а кому нет, если даже самому себе не веришь. А когда ты перестаешь верить себе — это уже не страх, это растворение.

Он заставил себя немного отстраниться. Сделал шаг назад — и в прямом, и в переносном смысле. Что-то не укладывалось в голове. Мила, кажется, не замечала ни странной обстановки, ни палаты с металлическими кроватями, ни запаха хлорки, ни того, что находится в психиатрической клинике. Она вела себя так, будто ничего не было. Будто не случилось ни трагедии, ни срыва, ни долгого молчания, ни побега в себя.

Ее лицо выглядело иначе… не просто здоровым — счастливым. Слишком счастливым. Так не бывает. В первое отделение просто так не попадают, тут не держат выздоравливающих.

Он нехотя освободился от ее объятий и заглянул ей в глаза:

— Здравствуй, родная… Как ты? — спросил он осторожно.

— Я — замечательно! — Мила широко улыбнулась. — Только тебя не хватало для полного счастья. Но теперь ты здесь… и мы наконец-то сможем отдохнуть от всей этой суеты. — Она вздохнула, развела руки в стороны и медленно повернулась вокруг себя. — Ах, — ее голос стал мягким, почти певучим, — как же мне хорошо здесь. Спасибо, что вывез нас из этого серого городишки. Здесь такая природа… такие запахи… Мы обязательно пойдем гулять. В лес. Помнишь, как раньше? Грибочков насобираем, ягод. Я знаю, ты это не любишь, но в этот раз тебе понравится, уверена. Поверь мне! — она рассмеялась и легко, словно перышко, скользнула к окну.

Ее движения были какими-то неестественными — слишком плавными, будто нарочно замедленными.

— Рад, что тебе тут нравится, — слабо улыбнулся Иван. — Обязательно погуляем. И на рыбалку съездим. Доктор Фридман говорит, она тут особенная. Хоть я и сыт рыбалкой по горло… но с тобой — хоть на край света. Я не отойду от тебя ни на шаг, слышишь?

Мила повернулась, посмотрела на него так, будто не совсем поняла. Затем медленно кивнула:

— Знаю… ты ведь всегда возвращаешься ко мне, — и, не дожидаясь его реакции, добавила тихо: — В этот раз ты ведь будешь паинькой, да?

Ивану хотелось верить, что все хорошо, что Мила действительно поправилась, что это просто он накручивает себя. Но где-то глубоко в голове уже ворочался холодный червячок. Он полз, оставляя за собой липкий след сомнений. И с каждой секундой становилось все труднее не замечать, что что-то не так. Все не так.

— Ах, Амит Львович! — воскликнула Мила, не отрываясь от решетки окна. — Прекрасный управляющий. Представляешь, он сам провел для меня небольшую экскурсию по территории! Обязательно нужно оставить хороший отзыв на сайте. У них весь персонал — просто замечательный. А постояльцы… фантастика!

— Управляющий? Постояльцы?.. — Иван нахмурился. — О чем ты?

Он наконец заметил Фридмана. Тот все это время молча стоял у двери, будто ждал нужного момента.

— Дорогуша, — мягко сказал доктор, — нам с вашим мужем нужно обсудить кое-какие организационные вопросы. Не обижайтесь, пожалуйста, но нам придется оставить вас ненадолго.

— Да-да, конечно! — радостно кивнула Мила. — Я в этом никогда не разбиралась. Это Иван у нас занимается такими делами на отдыхе. Вы идите, а я пока приведу себя в порядок… для прогулки. Да, волчонок? — она лукаво подмигнула.

Иван попытался улыбнуться, но в груди что-то сжалось. Он машинально кивнул и вышел вслед за доктором.

В коридоре его накрыло. Все внутри сжалось, как под прессом. Эйфория схлынула. Этот хрупкий, дивный мир рушился с такой же скоростью, с какой мгновение ранее расцвел. Он видел: она живая, она говорила, смеялась, вспоминала. Это все, чего он так долго ждал. Так почему же сердце подсказывало: не верь?

Черная, мерзкая, холодная скверна обволокла новый образ любимой. И вместо облегчения пришло чувство, будто кто-то вырвал из него душу.

Он сглотнул, стараясь не зареветь. Внутри билось дикое, животное желание — разбежаться и с размаху врезаться в этот белый кафель, чтобы выбить из себя все это дерьмо, стереть с души мерзкий налет сомнений, выдрать его с корнем.

Он чувствовал, как начинает терять точку опоры.

— Что с ней, доктор? Прошу, не тяните. Я вижу, что с ней что-то не так. Все не так должно было быть… — Иван сбивчиво заговорил, умоляя.

Фридман вздохнул и долго не отвечал. Наконец заговорил медленно, глядя мимо:

— Да, Иван Андреевич. Все не так, как нам хотелось бы, — в его голосе звучала усталость… и странная, непонятная вина. — Он посмотрел на Ивана внимательно, словно оценивая, выдержит ли тот правду. — Людмила вернулась. Но не целиком. Лишь ее светлая часть. Та, что помнит исключительно хорошее. Та, что отказывается пускать в себя боль. Это… прежняя Людмила. Та, которую вы любили. Она живая. Настоящая, — Фридман чуть склонил голову. — Но есть и другая. Та, в которой живет горе. Та, что хранит память о… Машеньке.

Иван остолбенел:

— Подождите… вы хотите сказать… она не помнит?

— Совсем, — кивнул Фридман. — Ни дочки, ни того, что с ней случилось. Эти воспоминания блокируются. Механизм самозащиты. Мозг изолирует травму, чтобы сохранить остатки личности.

— Господи… — Иван отшатнулся к стене. — Как такое возможно?

— У Людмилы диссоциативное расстройство идентичности, — сказал Фридман как хирург, объявляющий диагноз. — Расщепление. На данный момент мы наблюдаем две активные личности. Их может быть, больше, но пока — две. Это уже неплохой результат.

Он поднял палец, будто это какой-то успех.

— Та, что вы видели, — жизнерадостная, любящая, теплая. Она не знает боли, не помнит потерь… она как чистый лист. И есть другая — мать, убитая горем, замкнутая, безнадежная. Пребывающая в глубокой депрессии, с суицидальными наклонностями и полностью отрешенная от окружающего мира. Погруженная в абсолютный мрак. Когда она проснется, она не узнает ни вас, ни меня. Не вспомнит, что говорила и что сделала.

— Это какая-то жесть… — Иван покачал головой. — Выходит… половина Милы исчезла?

Фридман смотрел на него с настороженной мягкостью, словно это был не вопрос, а боль, просачивающаяся наружу.

— Когда одна из ее личностей активна, другая спит. И наоборот. Такая амнезия при переходе может стать опасной, если эти переходы начнут учащаться. Память будет сбоить, путаться. Личности начнут терять ориентиры. И тогда мы рискуем… потерять саму основу, то, что делает человека собой. В таком случае мы потеряем Людмилу навсегда. — Он сделал паузу. — В какой-то момент человек может забыть, кто же он. Совсем.

Иван смотрел в пол, молчал. Он пытался понять сказанное, но слова теряли смысл.

— Но почему Мила? — прошептал он. — Почему именно она?

— Иногда вопрос не в том, почему человек сломался, — тихо произнес доктор. — А в том, как долго он держался, не ломаясь. — Фридман опустил взгляд.

— Такое может произойти с каждым, если случится нечто, чего душа не выдержит, — Фридман говорил медленно, взвешивая каждое слово. — В случае Людмилы… она не смогла справиться с утратой. — Он замолчал, чуть отвел глаза: — Простите, Иван Андреевич. Я понимаю, как тяжело вам это слышать, но она... Она истязала себя до предела. Постоянное самобичевание, без малейшей пощады к себе. В какой-то момент рассудок не выдержал. Чтобы выжить, он отключил боль, вычеркнул из памяти все, что могло его разрушить. А вместе с этим вытеснил личность, которая все это пережила. — Он посмотрел на Ивана — теперь уже прямо в глаза. — Понимаете, мы — это наши воспоминания, хорошие или плохие. Все, что мы помним, формирует нас. Но невозможно что-то забыть… и при этом остаться прежним. Когда уходят воспоминания, уходит и часть нас самих.

Фридман на секунду задумался, прежде чем продолжить.

— Эта Людмила… не знает, кто такая Маша. Конечно, у нее были светлые воспоминания о девочке, но если бы они остались, рано или поздно она задала бы вопрос, где дочь. И за этим вопросом пришла бы боль. Горе. Крах. Поэтому сознание оттолкнуло ее эмоционально назад во времени. К той точке, где Маша еще не родилась.

— Но… — пробормотал Иван. — Но ведь я... я не могу забыть.

— Вот именно. Вы — другой. Ваше эмоциональное развитие не остановилось. Оно прошло через утрату, через годы боли. Вас сформировала эта потеря. А она осталась там. И вы теперь… словно из разных миров. Конечно, вам тяжело воспринимать ее такой. — Доктор тяжело вздохнул, — Болезнь разделила не только ее личность, но и вас двоих. Вы не совпадаете. Уже не совпадаете.

Фридман говорил спокойно, но в его голосе слышалось искреннее сочувствие, он не играл.

Иван стоял, опустив голову.

— Все очень плохо, да? — глухо спросил он.

— Сложно сказать… Пока мы едва подбираемся к пониманию, — доктор стал говорить мягче. — Мы попросили ее вести дневник. Это поможет нам лучше проследить, когда происходят переходы между личностями, при каких обстоятельствах. Возможно, удастся наладить связь между ними. Так мы постепенно проведем правильную интеграцию личностей. — Он сделал паузу, затем добавил уже строже: — Нам придется увеличить количество сеансов гипноза, подключить более глубокую психотерапию. Процесс будет долгим. — Он выпрямился: — Но вам нужно быть готовым к некоторым вещам, Иван Андреевич.

Иван медленно поднял взгляд:

— К каким?

— У Людмилы тяжелая, одержимая форма расстройства, — продолжил Фридман, вновь вернув профессорский тон. — Это может быть опасно… в первую очередь, для нее самой. Ее вторая личность способна появляться внезапно — без предупреждений, без внешнего воздействия. — Он сделал резкий жест рукой, будто переключал рубильник. — В этом состоянии она впадает в критическую депрессию, желания жить у нее нет. Как я уже упоминал, там преобладает абсолютная апатия, саморазрушение и суицидальные настроения. Также возможны галлюцинации: визуальные, тактильные, обонятельные… даже вкусовые. Отсюда ощущение, будто она находится на курорте, в каком-то… отеле. Это лишь один из симптомов. Вы не переживайте, Иван Андреевич, — он мягко улыбнулся. — Да, путь будет трудным, но без вас он невозможен. Сейчас главное — сохранить равновесие. Ваше. Ей нужно, чтобы вы держались. — Доктор развел руками: — Все самое главное еще впереди.

Эта фраза задела Ивана сильнее, чем он ожидал. В устах доктора она прозвучала слишком легко, будто речь шла о какой-то ерунде, а не о жизни Милы. Иван почувствовал, как в груди закипает злость — и страх. Что значит главное? Будет еще хуже? Почему он говорит так, словно знает больше, чем рассказывает?

— Сейчас мы действуем строго по протоколу, — продолжал Фридман, не обращая внимания на нарастающую тревогу Ивана. — Стандартные методы оценки, наблюдения, постепенная коррекция. Ничего лишнего. — Фридман говорил быстро и увлеченно: — Но этого не достаточно и требует кучу времени, которого, как вы поняли, у нас нет. Нам нужны более тонкие методы, творческий подход, так сказать.