По ту сторону
- -
- 100%
- +
У окна, спиной к нему, без посторонней помощи стояла Мила. Она смотрела вдаль, на горные склоны, озаренные холодным осенним солнцем. Лучи проходили сквозь тонкую ткань ее сорочки, падая на пол ажурными тенями.
Иван не мог поверить собственным глазам. Слова рвались наружу, но застряли в горле. Он боялся пошевелиться, словно путник, увидевший в глуши мираж и не решавшийся проверить, настоящее это чудо или всего лишь обман зрения.
— Да что же вы встали как вкопанный, проходите, — Фридман вывел Ивана из ступора, положив руку ему на плечо.
— Мила! Родная, это я…
Иван подошел ближе и заглянул ей в глаза. Она не отвела взгляда, но и не отреагировала. Казалось, смотрит сквозь него, за горизонт.
— Что с ней, доктор?
— Может, расстроилась, что вы без цветов! — пошутил Фридман и, увидев выражение лица Ивана, поднял руки: — Ладно, ладно, не обижайтесь. Не все сразу, Иван Андреевич, процесс пробуждения сознания сложный, не ждите радостных объятий через неделю. Я даже не приступил к основной стадии терапии. Без вашего согласия не могу, а это всего лишь эффект от пары таблеток.
— Но это невероятно, доктор. Полтора года... Полтора года — и ничего! Никакой реакции, никакой надежды. А теперь она стоит! Как это возможно всего за неделю?
Фридман довольно расправил плечи:
— Это наука, мой дорогой! Ну и, конечно, уход. Здесь, в «Святом Валентине», Мила для всех… как родная дочь. Мы заботимся о каждом госте, как о члене семьи.
— Но это не опасно? Я слышал, что после резкого улучшения часто бывает регресс, и тогда состояние может стать еще хуже, чем было. Может, не стоит так рисковать?
— Риска никакого, — голос Фридмана оставался легким, но в нем скользнула нотка раздражения, как будто этот вопрос ему задавали сотни раз. — Методика проверена годами. Ни одного подобного случая за всю историю больницы.
— Боже, как же я хочу поверить... — выдохнул Иван. — Но каждый раз, когда я надеялся, все заканчивалось разочарованием. Может… Нет, не хочу сглазить.
— О, сомнения вполне естественны! — Фридман радовался очередному случаю скептицизма. — Но, Иван Андреевич, это факт: в регионе наша клиника единственная, где занимаются настоящим, результативным лечением тяжелых психических заболеваний. У нас лучшие специалисты со всей страны. Не просто врачи, а выдающиеся исследователи, профессионалы с учеными степенями и многолетним опытом работы с самыми сложными случаями. И это не просто слова — есть статистика, а самое главное — отзывы гостей и их родных.
— Мой друг, Степанов Борис Кириллович... У него мать здесь лечилась. Он отзывался о вас... положительно.
— Ах, Раиса Александровна! Великолепная женщина, — на этот раз голос Фридмана стал мягче. — К сожалению, Борис Кириллович обратился слишком поздно. Болезнь зашла слишком далеко. Вылечить ее уже невозможно... но мы сделали так, чтобы она проводила свои дни в покое и комфорте, без боли, без страха. Чтобы ожидание конца было достойным и счастливым.
Мила повернулась, молча подошла к кровати и легла набок, продолжая смотреть в окно. Ивану было непривычно видеть ее такой — не застывшей в своей привычной тишине, а словно пробужденной, пусть и отстраненной.
Когда она проходила мимо, он невольно отшатнулся, будто боялся, что одно неосторожное движение может все разрушить. Она казалась хрупкой, словно хрустальная статуэтка.
Он пересилил себя, сел на край кровати у ее ног и аккуратно взял ее за руку. Пальцы были теплыми, живыми. Он почувствовал, как его собственная рука дрожит от напряжения, и заставил себя расслабиться.
Тепло от ее кожи разлилось по его телу, оседая где-то в груди. Ему хотелось лечь позади нее, прижаться, обнять, как раньше, словно маленького котенка, которого нужно согреть и уберечь от этого жестокого мира.
Вдруг он заметил — в ее руке что-то было. Осторожно разжав ее пальцы, достал сложенный листочек с аккуратным детским почерком, почти таким же, как на той записке, что он нашел во время уборки своей палаты. Очень знакомый… но чей? Он развернул бумагу: «Монстры в белом заберут тебя».
Холодок пробежал по позвоночнику: откуда эта записка взялась тут? Его сумку, в которой хранились записки от учеников Милы, забрали при поступлении. Мысли разбежались в разные стороны, но тут голос Фридмана вернул его в реальность:
— Людмила Михайловна уже выходит из своей комнаты. Мы разрешаем ей немного гулять по территории. Здешний свежий воздух ей на пользу. Разумеется, под присмотром — можете не волноваться, — Фридман говорил все так же легко, с улыбкой.
— А я могу с ней прогуляться? Сейчас?
— Боюсь, что не получится: сейчас ей нужен отдых. Любая физическая активность показана ей в умеренных дозах — она очень быстро устает. Столько время без движения, сами понимаете. Да и поверьте, у вас еще будет время: и на лодочках покатаетесь, и на рыбалку сходите! Знаете, какая тут рыба, устанете удочку закидывать! — доктор рассмеялся. — А пока давайте пройдем ко мне, уладим кое-какие формальности. Пусть Людмила наберется сил, — доктор легко развернулся и вышел из палаты.
Иван наклонился, поцеловал Милу в лоб и аккуратно укрыл одеялом, лишь потом последовав за доктором.
Иван был потрясен. В голове звенели тревожные нотки, но впечатление от увиденного было слишком сильным. Никакие сомнения и дурные предчувствия не помешали ему поверить врачу и подписать соглашение на лечение. У него появилась надежда. Настоящая.
Мила изменилась. И ей будет еще лучше. Разве важно разбираться, как именно все это работает, если есть шанс вернуть ее?
Он сделал это не бездумно, не без сомнений — рука дрожала, но после стало легче.
Теперь у него была только одна дорога.
10. Сожаления
На следующее утро Иван застал доктора Фридмана в кабинете и настоял, чтобы его отпустили навестить могилу дочери. Фридман долго колебался, но в итоге согласился.
Когда в приемной он объяснял Вере Дмитриевне причину ухода Ивана, та не скрывала возмущения:
— Да вы смеетесь, Амит Львович! — всплеснула руками Вера. — Выпустить его одного?.. Да он сбежит — и след простынет!
— Вера Дмитриевна, Иван Андреевич не гость, он сопровождающий. У нас нет оснований его задерживать.
— Вот именно! — вмешался Иван. — Я могу уйти, когда захочу.
Вера презрительно фыркнула:
— Да ну? Попробуйте. Посмотрим, что из этого выйдет.
Доктор улыбнулся и развел руками:
— Иван Андреевич, боюсь, вам придется дать слово, что вы вернетесь к обеду. Иначе Вера Дмитриевна снимет с меня шкуру.
Иван кивнул:
— Договорились. Я быстро.
Он действительно не хотел оставлять Милу в этом месте надолго.
Кладбище находилось в часе ходьбы от клиники. По дороге он зашел в цветочный магазин возле кладбища и купил нежно-розовые пионы на деньги, которые ему дал доктор. Это были Машины любимые цветы. Они с Милой навещали могилу дочери каждый месяц.
Нет ничего страшнее детских могил. Проходя мимо гранитных плит с детскими портретами, Иван чувствовал, как ноет сердце. В такие моменты ему хотелось одного — чтобы на их месте был он. Чтобы эти малыши продолжали бегать и смеяться, а не лежать в земле.
Но страшнее всего свежие могилы, этого года. Возле них собираются молчаливые хороводы из оставленных любимых игрушек. Там, в тишине, мерещится плач убитой горем матери. Там ощущается ненависть отца ко всему миру. Когда дети хоронят родителей — это естественный ход жизни. Но когда все наоборот — это неправильно.
Иван остановился перед холодным серым камнем. Ему показалось, что памятник смотрит на него с укором.
«Чернова Мария Ивановна
2011 — 2016
Ангел, у которого слишком рано выросли крылья».
Здесь был идеальный порядок. Зеленая ровная трава, на которой стояла каменная ваза и подсвечник. Иван осторожно вынул из вазы увядшие пионы и заменил их свежими. Открыл подсвечник, зажег свечу. Прочитал молитву.
— Мышка, маме стало лучше, — тихо сказал Иван, проведя рукой по холодному граниту. — Он сглотнул ком в горле, но продолжил: — Она ходит. Представляешь? Сама. Скоро мы придем к тебе вместе, и она поговорит с тобой. Ей столько нужно тебе сказать… Я знаю, она тебя очень любит и скучает. Но ей важно произнести эти слова самой. — Иван провел ладонью по высеченным на камне буквам. — Для этого ей нужны силы. И помощь. За ней я к тебе и пришел — одной моей поддержки недостаточно. Ты тоже должна постараться, родная. Попроси у своих новых небесных друзей помощи, чтобы мамочка услышала твой голос. И когда она вернется… мы снова будем вместе. Все будет хорошо, поверь мне.
Свеча потрескивала в подсвечнике, ветер играл лепестками пионов.
— Пока она набирается сил, я буду приходить чаще. Мы будем вместе молиться за нее. Так что я еще успею тебе надоесть, — он усмехнулся, но голос дрогнул. — Мне так не хватает тебя, милая… Папочка любит тебя всем сердцем. — Он закрыл глаза и выдохнул: — Не скучай там, ладно?
Иван сидел там еще несколько часов, вспоминая счастливые дни. Мысли в таких местах становятся яснее, чем где-либо: все заботы, суета, мелкие тревоги отступают. Кажется, даже время замирает.
Почему мы всерьез задумываемся о жизни и смерти исключительно на кладбище? Почему начинаем по-настоящему ценить каждое мгновение, проведенное с близкими, потеряв кого-то из них?
Иван думал о том, как важно помнить об этом ежедневно, беречь эти мгновения, как драгоценности, и время от времени доставать их из памяти, чтобы вновь ощутить, что действительно важно.
Он проклинал себя за каждый случай, когда, вернувшись уставшим с вахты, отмахивался от Маши, которая ждала его, мечтая поиграть с папой. Для нее он был целым миром, а он выбирал сон и одиночество, вместо того чтобы подарить ей свое время.
Мила тоже ждала его возвращений неделями. Ей хотелось близости, тепла, внимания, а он прятался за усталостью и собственными заботами. Теперь он ненавидел себя за это и понимал, что упустил самое важное.
Важно было помнить обо всем этом тогда. Потому что теперь уже поздно.
11. Соседи
Шли дни, а увидеть Милу так и не удавалось. Доктора Фридмана было не застать на месте, а по словам медиков, Мила все время проводила на процедурах. Иван приходил в ее палату каждый день — и не находил ее там. Зато со временем он все-таки наладил общение с ее соседками.
Сначала они вели себя настороженно, перекидывались с ним лишь парой фраз. Но с каждым днем, видя его разочарование, когда он не застает Милу, они постепенно прониклись к нему, заводили разговоры первыми, охотнее шли на контакт, рассказывали о своей непростой жизни.
После того как Иван сдружился с Егором, он перестал смотреть на пациентов как на психически больных людей. В реабилитации было много тех, кого просто сломала жизнь. Это были обычные люди, оказавшиеся не в том месте и не в то время, такие, как он сам. И ему было их жаль.
Света и Нана держались вместе. Из них двоих чаще говорила Света. Она жила здесь давно, настолько давно, что уже не помнила, сколько лет прошло, как и то, почему вообще сюда попала. Ей было около тридцати, полная, с редкими, уже наполовину поседевшими волосами. Света не могла ходить, передвигалась в инвалидной коляске.
Их с Наной познакомила мать Светы. Она видела, как дочке было одиноко тут. Поэтому, приезжая в гости, просила доктора Фридмана, чтобы вместе с ними на прогулку выводили еще одну пациентку из первого отделения — Нану. Доктору эта идея понравилась, и он иногда позволял им видеться, несмотря на правила. У Наны был синдром Дауна, это была очень маленькая девушка лет восемнадцати, почти без волос.
Тогда Света не понимала, зачем все это.
— Кто это? — спрашивала она.
— Потом узнаешь, — улыбалась мать.
Так продолжалось долго. А потом однажды мать сказала.
— Нана — твоя сестра.
Света не поверила:
— Нет, этого не может быть!
Но мать настаивала. Говорила, что родила Нану после нее, от другого мужчины, пока Света лежала в больнице. Света видела, как мать любила Нану, как заботилась о ней. Как держала за руку и поправляла воротничок на ее халате.
А потом мама сказала.
— Обещай, что будешь заботиться о сестре. И обязательно любить ее.
Света заботилась о Нане. Учила ее, гуляла с ней, меняла подгузники, стирала одежду. Со временем она действительно полюбила сестру. Они постоянно обнимались, целовались, проявляли друг к другу нежность.
А потом Света начала заботиться и о других девушках с синдромом Дауна. Укладывала их спать, обнимала, помогала одеваться. Сотрудников такой расклад устраивал — чем меньше им самим работы, тем лучше.
Вскоре Свету, Нану и еще нескольких пациенток перевели в одну палату. Все они были невысокими, выглядели как дети, хотя многим уже исполнилось двадцать пять, а то и тридцать лет. Говорят, люди с синдромом Дауна перестают расти, если их не любят. Санитары называли палату Светы «детским садом».
Так у нее появилась цель в жизни. И главное — любовь. А девочки начали расти. Она любила их всех, но сильнее всего — Нану, свою сестренку.
Но однажды пришел приказ о переводе девушек в ПНИ. Всех увезли, а Нану оставили со Светой.
Позже Иван говорил об этом с Дмитрием Валентиновичем, тем самым адекватным санитаром. Дима сказал, что видел карточку Светы, и в ней не было ни слова про сестру. Сотрудники считали мамину историю про Нану выдумкой, но Свете никто не говорил об этом.
— Иван, пообещай, что не скажешь ей об этом, — Дима посмотрел на него серьезно. — Пусть все останется как есть.
Иван кивнул.
Правду уже не у кого было узнать: мать Светы умерла, оставив ей Нану, единственного родного человека. На похоронах Светы не было — недееспособных не отпускают за ворота.
Третья девушка держалась в стороне — молчаливая, замкнутая, словно боявшаяся лишний раз попасться на глаза. Она часто укрывалась с головой под одеялом и плакала. Звали ее Марина. Она была самой молодой в палате, на вид лет двадцати. Света рассказала, что ее перевели сюда из детского дома специального типа — места для отсортированных детей.
У Марины был младший братик. Когда ей было пять, их мать умерла, отца не было. В таких случаях специальная комиссия проводит тестирование — оценивает, насколько ребенок способен к адаптации. Если ответишь правильно — попадешь в обычный детский дом. Если нет — в специнтернат. А потом в ПНИ.
Ее брат справился, и его забрали в обычный детдом. Марина — нет. На момент тестирования она еще была в шоке от потери матери, замкнулась в себе, не понимала, что от нее хотят. А комиссия решила, что она ненормальная.
С тех пор она больше не видела брата. И самое страшное — забыла, как он выглядит. Произошедшее сильно затронуло ее психику: она забыла не только брата, но и мать, не помнила даже ее имени.
Марина жила в таких местах с детства. Но и это было не концом ее истории. В специнтернате у Марины был маленький живой уголок, особенно она любила морских свинок. За ними никто не следил — вот она и взяла их под свою опеку. Из-за этого над ней смеялись. Однажды, когда она чистила клетки, к ней подошел парень. Он был постарше и, в отличие от других мальчишек, не смеялся над ней и не обижал. Его звали Лёша. Он просто попросил показать, как ухаживать за животными. Так они начали вместе заботиться о братьях наших меньших. А вскоре дружба переросла в нечто большее.
Они были вместе четыре года. Когда Лёша достиг совершеннолетия, его из специнтерната перевели во взрослый ПНИ. Он обещал писать, но целый год от него не было вестей.
Лишь позже Марина получила письмо от его соседа. Тот рассказал, что Лёша не раз пытался написать и позвонить, но каждую попытку пресекало строгое руководство: никаких контактов с внешним миром. За побеги бросали в изолятор. Лёша ни один раз пытался сбежать к Марине, но его всегда находили и возвращали под замок. Для начальства он был головной болью, и в итоге Лёша почти все время проводил либо в изоляторе, либо под лошадиными дозами седативных.
Сосед писал, что Лёша постепенно смирился с тем, что ему от сюда не выйти. А вот смириться с мыслью, что он больше никогда не увидит Марину, он не смог. В конце концов он повесился. После этого инцидента руководство сменили, и письмо наконец дошло до нее.
Марина тяжело пережила эту новость. Она помнила его голос, прикосновения, но лицо постепенно расплывалось в памяти. С тех пор она ни с кем не пыталась сблизиться. Ее сердце осталось с Лёшей.
Света любила и заботилась о Марине так же, как о Нане. А с недавних пор все трое начали ухаживать и за Милой, за что Иван был им бесконечно признателен. Для него это было больше, чем помощь, — он чувствовал, что у Милы наконец появились те, кто искренне о ней заботится. Чтобы отблагодарить их, Иван каждую ночь ходил в столовую и обменивал у местной «элиты» сигареты на печенье и груши. А утром относил все это девчатам.
12. С небес на землю
Прошла еще неделя без вестей от доктора и свиданий с Милой. Каждый раз, когда Иван пытался добиться информации, Вера Дмитриевна неизменно отвечала одно и то же:
— Лечение проходит без осложнений, все идет по плану.
Однажды ему удалось поймать самого Фридмана, но тот лишь повторил слова своей помощницы.
Свободного времени было хоть отбавляй. Чтобы не сойти с ума от ожидания, Иван помогал Любе с уборкой, общался с Егором, пытался обыграть Костю в шахматы. Когда удавалось поймать Дмитрия Валентиновича, они могли подолгу рассуждать о несовершенстве системы. Каждый день Иван заходил в палату к Миле, раз за разом обнаруживая пустую кровать. Единственным утешением становилось общение с ее соседками.
Марина, которая прежде сторонилась всех, стала чуть разговорчивее. Однажды Ивану даже удалось вызвать у нее улыбку. В один из дней он раздобыл в столовой целый пакет мандаринов. Нана, заметив гостинцы, радостно кинулась к нему, обняла и никак не хотела отпускать. Иван растерялся — ему было неловко, он пытался осторожно вырваться из цепких маленьких ручек. Здоровый, суровый с виду мужик тщетно барахтается в объятиях девушки, едва достающей ему до груди — зрелище получилось трогательное. Марина, наблюдая за этим, впервые позволила себе улыбнуться.
Он привязался ко всем троим — Свете, Нане и Марине — так же, как раньше привязался к Любе, Егору, Косте и Диме. За всю жизнь у Ивана не было столько друзей, сколько он нашел в клинике.
В один из очередных серых будней его разбудил Егор.
— Иван, вставай! — он взволнованно тряс его за плечо.
Иван приоткрыл глаза и, увидев выражение лица друга, сразу понял — речь о Миле.
— Что случилось? — спросил он, садясь на кровати.
— Тебя вызывает Фридман. Говорят, срочно. В приемной все какие-то нервные.
Иван вскочил, накинул на себя больничную робу и поспешил в приемную. Там, как обычно, сидела Вера Дмитриевна — спокойная, невозмутимая, с книгой в руках. Никакой суеты вокруг и тревожной атмосферы, о которой говорил Егор.
— Где доктор Фридман? — Иван даже не поздоровался. — Его кабинет заперт.
— И вам здравствуйте, Иван Андреевич, — парировала помощница, не отрывая глаз от страниц. — Он не у себя.
— Да, извините… Здравствуйте. Мне сказали срочно явиться к нему. Что-то с Милой?
— Он ждет вас в первом отделении. Вас проводят. — Она повернула голову и крикнула: — Игорь! — Откуда-то из-за угла выкатился здоровенный санитар с пустым взглядом. — Проводи нашего гостя в первое отделение. Палата… — она пробежалась глазами по журналу. — Палата «А-6». Это рядом с душевыми, понял?
Игорь промычал и кивнул.
Иван напрягся:
— Подождите… Почему первое отделение? Мила лежит в реабилитации. Это ошибка какая-то!
— Все в порядке, — с легкой раздраженностью отмахнулась Вера. — Что вы так разнервничались? Доктор Фридман вам все объяснит.
Она уже снова читала книгу, как будто Ивана и не было.
Пока санитар соображал, куда и зачем идти, Иван пытался взять себя в руки. Мысли крутились одна за другой, сбиваясь в тугой ком. Что-то случилось… В последний раз, когда он видел Милу, она выглядела лучше, чем за все время болезни. Почему ее перевели? Что-то пошло не так?..
Он вспоминал все слухи о первом отделении. Все, кого он успел узнать, отзывались об этом месте с ужасом. Может, это последствия чертовых экспериментальных таблеток? Они пичкают ее чем попало, и никто ничего не объясняет. А Фридман? Ласковый докторишка со своей вечной дурацкой улыбкой. Он точно что-то скрывает. Вера Дмитриевна тоже молчит. Знает и молчит.
Иван бросил взгляд на Игоря. Тот украдкой косился, будто проверял, не удрал ли он. «Что за цирк? — подумал Иван. — С какой стати мне бежать? И чего он пялится на меня, как на преступника?» Он быстро одернул себя, списав это на излишнюю подозрительность.
Они миновали кабинеты врачей и остановились на развилке. Влево уходил коридор в реабилитацию — эту дорогу он знал хорошо. Игорь достал из кармана ручку, вставил ее в замок двери, ведущей в первое отделение, повернул. Щелчок, дверь открылась — и Ивана чуть не вырвало. От густой, липкой вони защипало глаза, и он машинально зажал пальцами нос.
Они прошли дальше. Коридор был пуст, справа была дверь в столовую и кухню первого отделения. Из маленького окошка в двери шел такой смрад, что у Ивана перехватило дыхание.
Игорь молча довел его до следующей двери — там, за ней, начинались палаты. Санитар снова достал ручку и открыл дверь.
Сразу за дверью налево была палата «С-1», направо — «С-7». Левая дверь была заперта, правая — открыта. Ручки на дверях, как и везде, не было. В окошке на левой двери он увидел женщину с бритой головой.
— Выпустите… — тихо молила она в пустоту. — Мне в туалет…
Иван замер. Черты ее лица казались смутно знакомыми. Женщина была настолько беспомощна, что у него сжалось внутри. Он окликнул санитара, но тот не остановился. Иван заставил себя отвернуться и поспешить за Игорем: сейчас важнее было узнать, что с Милой.
Дальше коридор расходился влево и вправо, образуя широкий перекресток. На скамейках сидели люди — жалкие, изможденные. Пациентов здесь было много. Даже слишком много — не всем гостям хватало коек, и вдоль стен в коридоре валялись грязные матрасы. Сейчас их собирали и уносили куда-то в подсобку.
Они остановились у поста медсестер, Игорь жестом велел Ивану ждать и зашел внутрь.
Дальше по коридору виднелся проход в зону отдыха. Оттуда доносилась настоящая какофония звуков: крики, смех, ругань, плач. Пока дежурная сестра пыталась расшифровать мычание санитара, Иван шагнул вперед и заглянул в зал. В дальнем конце была запертая дверь во внутренний двор. Он подошел ближе. За стеклом виднелся небольшой, окруженный высоким забором дворик. На двери висело объявление:
«Курение: 10:00, 14:00, 17:00.
БЕЗ ВЕРХНЕЙ ОДЕЖДЫ КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО!!!
Верхняя одежда под замком и выдается по графику.
Хранение верхней одежды в палатах СТРОГО запрещено».
Чуть ниже было еще одно объявление:
«В связи с участившимися побегами всем санитарам ОБЯЗАТЕЛЬНО сопровождать уборщиц и их помощников из числа гостей до прачечной (ТОЛЬКО в первой половине дня). Самих гостей без присмотра НЕ отпускать. Все нарушения будут влиять на заработную плату.
Администрация».
Иван перечитал. Побеги?..
— Пив-в-вет! — услышал он за спиной.
Иван обернулся. Перед ним стоял высокий парень лет тридцати. На лице его была глуповатая улыбка, под носом пушок, больше похожий на детские усики.
— Это мы, Фил-л-лип-п-п! — протянул он, энергично махая рукой. Руку он не подал, но махал так, будто приветствовал давнего друга.
— Здравствуй, я Иван.
— Ты типа новенький? Классная игла, нам нлавится, — оживился Филипп. — Филип-п-п любит новых гостей! У нас здесь много длузей. Мы обязательно подлужимся. Ты, главное, делжись нас, и тода будет веселей! — Он радостно хлопнул в ладоши: — Ты любишь танцы? Фил-л-лип-п-п умеет бить сесетку! Если хочешь, мы можем научить! Смотли как клуто!