- -
- 100%
- +
— Потому что ты слаб! — с пренебрежением в интонации произнёс голос. — У тебя была возможность дать отпор, но как ты поступил? Как трус, который не в силах дать кулаком по этим жирным мордам.
Матфей чувствовал, как внутри поднимается волна гнева, но усилием воли погасил её.
— Зачем ты здесь и всё это мне говоришь? — перебил он. — Ты столько времени молчал, издавал неизвестные мне звуки, а теперь лезешь ко мне со своими советами?
— О, не надо горячиться, — голос стал вкрадчивым, почти ласковым. — Я здесь, чтоб показать тебе истинный путь.
— Почему же ты раньше его не показал?
— Ты созрел лишь сейчас, — зашипел голос. — Пойми, я всего лишь хочу тебе помочь, ведь в скором времени придёт тот, кто подчинит себе все страны мира и будет ими управлять. Его имя будут бояться произносить без должного почитания. И я, по благородству грядущего, предлагаю тебе возмездие. Все ненавистники твои падут к ногам твоим, слёзно умоляя о пощаде, а ты воссядешь одесную величествия нового царя. Тебе нужно всего лишь… поклониться ему. Делов на пару секунд, а результат — на всю жизнь. Ну, что скажешь?
Матфей ощутил, как тьма вокруг сгущается, давит, пытается сломить волю. Но в душе, вопреки всему, крепнет иное чувство — не страх, а твёрдость.
— Как имя тебе? — спросил он, даже не зная, в какую сторону произносит свою речь.
— Я есть Морок, — с пафосом ответил голос, — более известный как архангел Михаил, предводитель великого воинства, наводящего страх и ужас на грешников.
Матфей на мгновение замер, но тут же понял: это ложь. Перед ним не архангел, а нечто иное — обманщик, искушающий душу.
— С какой стати мне, диакону, служащему одному лишь Господу, склонять свою голову перед кем-либо ещё и признавать его своим царём? — на полтона громче произнёс Матфей, уверенный как никогда. Его голос звучал твёрдо, без тени сомнения.
— Какая глупость — уповать на Того, Кто в скором времени будет повержен, — зашипел Морок.
— Но если бы даже мы или Ангел с неба стал благовествовать вам не то, что мы благовествовали вам, да будет анафема! — процитировал Преображенский Священное Писание. — Не имею я нужды поклоняться кому-либо кроме Господа моего Иисуса Христа.
На этих словах Морок начал извиваться, как уж, трепетать от ярости и ужаса одновременно. Его голос срывался на поросячий визг:
— Закрой свой мерзкий рот!.. Это Имя нельзя произносить даже в мыслях!
— Почему же ты не призовёшь своего грядущего царя, пусть поможет тебе, — с тихой издёвкой и с силой произнёс Матфей, пытаясь задеть Морока за живое.
— Ты обрекаешь себя на мучительную погибель. Мы ещё встретимся с тобой, — завопил Морок и вихрем исчез, попутно рассеивая тьму.
Матфей проснулся. Но в этот раз пот уже не лился потоками по спине. Напротив, он ощутил странную лёгкость, свободу, чувство выполненного долга. В груди — тишина и покой, какого не было давно.
Ближе к утру прозвенел телефонный звонок. Преображенский вздрогнул, открыл глаза. В комнате ещё царил полумрак, но за окном уже брезжил рассвет.
Он поднял трубку.
— Нам нужно с тобой встретиться, приезжай ко мне, — тихо сказал Лука Вернин, его семинарский друг, служащий диаконом в соседней епархии. И мгновенно положил трубку, оставляя после себя лёгкую загадочность.
«Ничего нового, человек-загадка», — подумал Матфей, глядя на замолчавший телефон.
Такие внезапные появления были частым явлением ещё со времён семинарии. Лука мало открывался людям, лишь с Матфеем он обрёл доверительную дружбу. Загадочность была частью его повседневной жизни. Как-то раз он исчез из семинарии на несколько дней, да так, что всякий след простыл. Уж собиралось руководство семинарии обращаться в полицию по утру, как поздно ночью, около часа, в окно пролез Лука и, как ни в чём не бывало, лёг спать. На учебном совете объясняться он не стал и просто стоял, уткнувшись взглядом в пол, пока его отчитывали проректора. Получив наказание в виде запрета выхода за территорию семинарии, его простили, так и не поняв, что произошло. Лишь Матфею он рассказал, что банально перегорел и хотелось обычной смены локации хоть на пару дней.
Спустя время Вернин ничем не изменился и остался точно таким же человеком со своими странностями (впрочем, как и все мы).
Благо, ехать до него было от силы часа три, не больше. Матфей, заткнув уши наушниками, сел на автобус и отправился в путь.
В дороге, как принято, люди любят читать книги. Однако это сказано уж точно не про Преображенского. Книги никогда не вызывали у него большого интереса, а дальнюю дорогу он любил проводить наедине лишь со своими мыслями, параллельно слушая классическую музыку или лёгкий рок с завываниями гитар. Смотря в окно, Матфей, словно ребёнок, представлял, сколько в жизни ему предстоит сделать.
«Быть может, Господь сподобит стать проповедником и спасти хоть пару человеческих душ. Или… хотя бы одну… Нет! Две… Нет! Три! Десять! Ух, я бы точно смог!.. Да… было бы славно», — задумался Матфей, представляя, как его узнают во всех местах, благодарят, а он, как смиренный христианин, продолжает передвигаться на автобусах, отчего люди теряют голову, несясь к нему за благословением.
Но не стоит его осуждать. Он ещё молод, наивен и даже понятия не имеет, что Господь приготовил в дальнейшем на его пути.
Автобус промчался в соседнюю область так быстро, что три часа показались буквально несколькими минутами. Единственное — болел копчик и выла поясница.
Увидев из окна приближающегося друга, Лука помчался к домофону, ожидая звонка.
— Что случилось? — произнёс Матфей, ещё не перейдя порог квартиры. В его голосе отчётливо слышалась заинтригованность, а может, даже обеспокоенность.
— Ну ты хоть пройди внутрь что ли, — ответил Вернин, роясь в комоде в поисках тапочек.
Дома было слегка грязновато: на шкафах лежала невытертая пыль, на кухне — самую малость недомытая посуда. Но временами тут бывало и похуже. Сейчас же, в преддверии приезда друга, Лука постарался максимально убраться: вымыл пол, собрал вещи в шкаф, даже зачем-то нагладил свою футболку. «Надо признать, он действительно рад меня видеть», — подумал Преображенский, проходя в самую дальнюю комнату.
— Садись, садись, — в спешке произнёс Лука, бегая из одной комнаты в другую. — Чаю? Кофе? Пива?
— Н-нет, спасибо, чуть-чуть попозже.
Лука остановился в своей беготне и нахмуренной бровью указал Матфею, что выбрать всё же что-то придётся.
— Эм, хорошо, хорошо, я буду чай.
— Ну вот, совсем другое дело, — с облегчённой душой сказал Лука, направившись на кухню.
— Так… в чём была необходимость вызывать меня к тебе? — на полтона громче сказал Матфей, пытаясь перекричать закипающий чайник.
Из-за двери появилось вытащенное наполовину лицо Луки, изображающее смятение.
— В чём была необходимость? А ты не помнишь, когда мы с тобой последний раз вообще виделись? Год? Два? Три назад?
— Ну не надо, ты преувеличиваешь. Мы с тобой последний раз виделись весной, — ответил Матфей.
— Вот именно! А сейчас уже конец лета, на секундочку.
— Хорошо… ты прав, — виновато склонил голову Преображенский. — Но знаешь, можно было бы менее секретно сказать это по телефону. Что-то наподобие: «Привет, Матфей, давно не виделись, приезжай как только сможешь».
— Э-э-э, не-е-ет, я тебя знаю уже не один день, ты бы тогда никогда не нашёл свободного денька, — ехидно улыбаясь, произнёс Лука.
И действительно, окунаясь во взрослую жизнь, люди перестают уделять внимание нужным вещам. Находясь в вечной спешке, из головы вылетает обязанность позвонить родителям, встретиться с друзьями, уделить внимание семье.
Матфей был одним из такого рода людей. Куда-то постоянно мчался, гнался не пойми куда — в общем, вся жизнь находилась в суете.
— Смотри, новость прочитал: человечество установило контакт с последним диким племенем, происходит знакомство и приобщение аборигенов к нашей культуре и духовному наследию, — сказал Лука, протягивая другу телефон с открытым новостным пабликом.
— Ого… здорово, что ли… — произнёс Матфей, выражая не особый интерес.
— А ты всегда был таким чёрствым, как сухарь? — фыркнул Лука, не заметив никакой увлечённости Матфея. — Ты правда не осознаёшь, насколько страшна эта новость?
— Что же тут такого страшного? В мире на ещё одних христиан станет больше, дикие племена начнут знакомиться с цивилизацией. Осталось только понять, как они усвоят наше учение.
— Христиан-то больше, но вспомни Евангелие от Матфея, глава двадцать четвёртая, стих четырнадцатый.
Лука мигом ринулся к книжной полке, где на уготованном месте лежала Библия. Надев очки, облизнув палец и перелистывая страницу за страницей, он нашёл нужный текст:
— Вот: «И проповедано будет сие Евангелие Царствия по всей вселенной, во свидетельство всем народам; и тогда придёт конец».
Но это же ещё не всё! Ты, случаем, не стал замечать, насколько быстро время стало лететь?
Преображенский сделал невозмутимый взгляд и зажал губы.
— Ну, допустим, заметил.
Лука с умным видом ткнул пальцем по середине очков, поправляя их в нужное положение, и вновь замельтешился в поисках отрывка из Писания:
— Евангелие от Марка, глава тринадцать, стих двадцатый: «Но ради избранных, которых Он избрал, сократил те дни». Не кажется тебе это странным?
Взгляд Луки казался безумным и выражал невероятный интерес.
— Я, конечно, не параноик, но с кем бы я ни общался, все до единого замечают, что сутки идут гораздо быстрее, чем раньше. Можно спихнуть на то, что во взрослой жизни стало появляться много дел, оттого и время идёт быстрее, но нет! И у детей сейчас такая же ситуация. Да даже если лежать и ничегошеньки не делать — всё равно не замечаешь, как день уходит за днём, неделя за неделей, год за годом.
Преображенский сидел и увлечённо дул на чай, пытаясь поскорее остудить его.
— Так, и что ты хочешь мне этим сказать?
— А ты подумай хорошенько! Это же первый признак наступления последних времён!
— Эх, Лука, Лука, ты говоришь, что я чёрствый, как сухарь, но лучше быть сухарём, чем паникёром, — с улыбкой произнёс Матфей, попивая свежезаваренный чай.
— Паникёром? Я просто поделился с тобой своими переживаниями, а ты даже не можешь выслушать своего друга, — обиженно сказал Лука, надув губы.
— Ну прости, правда. Нет ничего страшного в том, что начинают сбываться пророчества Писания. Христос говорил: «Не бойтесь», и наша задача — уповать на Него.
— Тут ты прав. Ладно, что это я о своих переживаниях. Как у тебя дела? Как матушка Елизавета?
— Да вот что-то последнее время разболелась. То ангина, то насморк, лекарства только успевай покупать, все деньги на них уходят.
— Ты как в первый раз, — перебил Лука, глядя каменным лицом на Матфея, будто он в чём-то остался виноватым. — Ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью, мне никогда ничего не жалко для вашей семьи.
— Да брось, я же не говорил, что не хватает средств. Как припечёт, так обращусь к тебе, а пока имеем что имеем, — сердито ответил Матфей. — Тем более вчера встречали нового архиерея, я теперь протодиакон, может, что-то и поменяется, не горю желанием заботиться о таких вопросах.
— Батюшки! Сам архиерейский диакон ко мне пожаловал! — с дружеским смехом сказал Лука и слегка ударил кулаком в плечо Матфея. — Ты только не зазнавайся.
— Да было бы чем. Клир не особо меня любил, а теперь уж тем более.
— Ох да, твой настоятель тот ещё подонок. Сухарь почерствее тебя, — громким смехом Лука наполнил комнату.
— Ну почему сразу подонок? Просто не самый приятный человек. Но, как ни крути, он в сане, а значит, даже таких нужно хоть каплю уважать, — сказал Матфей, сёрбая чай. — Ты сам как поживаешь? Матушка так и не вернулась?
— К сожалению, нет… Знаешь, как грустно, когда самый близкий человек совершает предательство и буквально плюёт тебе в лицо? — с горечью на сердце промолвил Лука, опустив глаза в пол, будто выискивая на нём нечто потерянное.
К слову, отец Лука был хорошим человеком. По родословной он еврей. Младше Матфея на один год, но уже повидавший в жизни множество проблем. Родители погибли в автокатастрофе, когда ему только исполнилось восемнадцать, единственный брат уехал в другую страну и оборвал с ним всякое общение, матушка ушла от него спустя полгода свадьбы, осознав, что служение в Церкви особого дохода не принесёт. Однако Лука недавно окончил обучение в медицинском колледже, стал подрабатывать врачом и на данный момент не испытывал нужды в деньгах, так как жил один.
Печальная реальность заключается в том, что каждый второй священнослужитель сталкивается с проблемой разводов лично. Народ мало любит Православие, считают всех христиан не более чем фанатиками. А кто вышел замуж за будущего служителя Церкви, надеясь, что деньги потекут рекой, в скором времени крупно разочаровывался, так как не всё, что говорят, является правдой.
По-хорошему, за развод клирика необходимо запрещать в служении, однако в действительности ощущался кадровый голод. Как правило, священнослужитель оставался в своём сане и продолжал служить, но жениться второй раз уже не имел права. Так и заканчивалась жизнь в одиночестве несчастного служителя Церкви, который взял на себя тяжкое бремя.
Но, невзирая на трудности, Лука старался сохранять оптимизм и радоваться жизни насколько он мог, хоть зачастую и посещала его скорбь, нагнетая жути в повседневность. Был он невысокого роста, насыщенные чёрные сальные волосы, которые он стриг в обязательном порядке каждый месяц, бородка, похожая на ту, что торчала у Матфея, угрюмый взгляд, густые брови и нос с горбинкой, который выдавал его еврейские корни. По складу ума нельзя было сказать, что он обладает высоким интеллектом, но, быть может, это и хорошо, ведь глупым легче живётся. (Умные частенько даже завидуют таким людям). Отличительной чертой его характера была верность друзьям, из которых у него остались только Матфей и Лиза. В случае чего Лука готов был, без всяких рассуждений, отдать жизнь свою за них.
— А как же наши ребята с семинарии? Общаешься с кем-то ещё? — спросил Лука.
— Стараюсь иногда списываться, но не на всех хватает времени… и сил…
— Да… знакомая ситуация, — с иронией перебил Лука. — Ой, да, продолжай, продолжай.
После лёгкой заминки Матфей продолжил:
— Так вот. Помнишь Мишу с нашего курса?
— А то! Его попробуй забыть! Рубить дерево на послушании и завалить его прямо на учебный корпус — нужно ещё умудриться.
— Хах, да-да. В общем, говорят, что он принял монашество и недавно отправился куда-то на север. Больше связи с ним никто не имеет.
— Да ну! Миша теперь монах? С ума сойти можно… Мало сейчас таких подвижников.
— Да, я сам в шоке был, когда услышал об этом. Хороший человек, так теперь ещё и монашествующий. Только… непонятно, куда можно идти на север.
— Только если жить среди пингвинов и белых медведей, — разразился смехом Лука.
— Это верно! — с улыбкой сказал Преображенский. — А вот Юра, который выпустился, когда мы перешли на второй курс, больше не Юра, а владыка Сергий.
— Да, про него я слышал. И быстро же он епископом стал.
— Не считаю это удивительным, кадров и так мало осталось, поэтому гляди, года через два и тебе дадут епархию, — заулыбался Матфей и похлопал по спине Луку, который чуть было не поперхнулся чаем.
— Как думаешь, почему так мало людей стало ходить к нам? — горько вздохнул Вернин.
Преображенский на несколько секунд уставился взглядом перед собой и задумался.
— Знаешь, во-первых, это поведение наших батюшек. Все злые, лицемерные, смотрящие на всех свысока.
— А во-вторых? — поинтересовался Лука.
— А во-вторых, виноваты горе-блогеры, которых пару лет назад было валом в каждой соцсети.
Вернин приподнял бровь и недоумевающе посмотрел на друга: — Они-то тут при чём? Наоборот же, веру распространяют.
— И много кого они привели к Православию? Больше отвернули от себя. Понимаешь, проповедь — это искусство, которое далеко не всем под силу. А рассуждать о правильности задувания свечки, я считаю, абсурд. Только священники должны проповедь нести, и то аккуратно, а не незнающие люди.
— Это верно, — кивал головой Вернин.
— Ну и, конечно же, из-за этих блогеров потерялась всякая сакральность, — продолжал Преображенский. — Православную Церковь постыдно оголили, рассказав о каждой пылинке в алтаре. Так ведь не должно быть.
— Не должно, не должно, — поддакивал Лука и увлечённо продолжал смотреть на Матфея.
— Раньше, чтоб принять крещение, нужно было три года называться оглашённым и не иметь права даже отстоять всю литургию. А сейчас можно проснуться в воскресенье, включить трансляцию и «посетить службу». Не удивлюсь, если в скором времени начнут Тело и Кровь Христа присылать доставкой, аргументируя тем, что первые христиане всегда несли домой Дары.
Лука качал головой вперёд-назад и хмурил брови, изображая философский вид.
За разговором они скоротали весь день, делясь впечатлениями и наболевшими ситуациями, требующими огласки уже несколько месяцев.
— Ты только не забывай… Пиши хотя бы. А так, всегда рад видеть тебя в гостях, — попрощался Лука, закрывая за другом дверь.
Чуть не опоздав на последний автобус, Матфей вернулся обратно домой. Не имея сил, он сразу направился в кровать, уже почти искоренив страх перед надвигающимся сном.
На этот раз вместо пугающей темноты и мрака он увидел свет вдали — слабый, мерцающий, будто далёкий маяк во мгле. Как будто где-то впереди стояли шахтёры, размахивая фонарями в разные стороны. Раздавались крики, издавался звук кованого железа, гогот лошадей и нечеловеческие вопли. Начав идти на шум, Матфея остановил мужской голос.
— Стой, дальше ты увидишь нечто, что трудно увидеть неподготовленному человеку, — произнёс неизвестный голос позади Матфея.
Обернувшись, он увидел маленького порхающего голубя, который издавал тусклый свет вокруг себя и говорил неспешно.
— Кто Ты? — удивлённо спросил Матфей.
— Я Тот, Кто всегда рядом с тобой. Ты ведь помнишь свои прошлые сны? Они не случайны. Приближаются дни великих скорбей, когда брат восстанет на брата, и дети — на своих родителей, и умертвят их. Не будет нигде покоя, и даже звёзды померкнут, не осветив дорогу идущему. Ибо мир стал забывать своё истинное предназначение. Люди больше не желают каяться в своих злодеяниях. Сатана скоро будет править странами, ведь всё уже готово к его приходу. Дальше ты увидишь тех, кто будет ему помогать. Их внешний вид может пугать, но тебе Я говорю: не бойся и не смущайся от их количества.
— Неужели там всё так страшно?
— Для христианина нет никакого страха, но человеческая сущность подлежит ему, — сказал голубь. — Теперь же ступай и взгляни, что находится дальше.
Сделав несколько шагов, Матфей как будто вылез из пещеры. И вот, стоит он на вершине горы. В его лицо сразу же хлынул холодный ветер, что пришлось зажмурить глаза. Уши вмиг оледенели, а нос покраснел. Из-за тяжкого потока ветра глаза стали слезиться, мешая осмотреться.
— Φύγε! — внезапно вмешался голубь, повелительно размахивая крыльями и прогоняя холод.
Ледяной ветер, как побеждённый зверь, беспомощно заскулил и улетел прочь, оставляя за собой голубые молекулы, быстро растворяющиеся в наступившей теплоте.
— Взгляни вниз! — повелел голубь, и Матфей тут же опустил свой взгляд.
Внизу царил хаос. Воздух был пропитан раскалённым железом, везде парили красные искры. Небо было тёмным и затянутым, что ни один лучик света не имел ни малейшего шанса проникнуть вглубь этого кошмара. Повсюду ходили страшные существа. Некоторые были похожи на зверей, другие — на искажённых людей. Кто-то передвигался на двух ногах, кто-то — на четырёх, а кто-то и на шести, но все до единого были омерзительны и нагоняли отвращение.
Прямо под ногами Матфея внизу стояла кузница, в которой работали существа, похожие на двуногих быков. Звали их таурусами. Их тело было покрыто толстой шерстью, руки — мускулистые, с выпирающими венами и чёрными ногтями, головы — волов с тремя рогами, на которых висели жёлтые кольца, и надувшимися ноздрями, из которых выходил пар. Они безжалостно били молотами по железу, выковывая мечи и щиты. Стояли все по рядам, и между ними летали безликие духи, облачённые в чёрные лохмотья, проверяя их работу. Никто не имел жалости и сострадания.
Одно из существ с бычьей головой ударило молотом по своей руке, да так, что казалось, превратило её в лепёшку. Раздались визги и хохот со стороны других существ. Для них не было лучшей радости, чем наблюдать за страданиями других, даже если боль получала такая же особь, как и они. Насмехаться друг над другом здесь — в порядке вещей. Можно даже окунуть с головой соседа в кузнечный горн на потеху всем остальным. Однако безликие духи строго наблюдали за порядком, наказывая виновных.
Один из таких духов внезапно подлетел к существу, ударившему себя молотом по руке, и взглянул в его напуганные глаза.
— Р-р-развлекаешь работников? — словно змея, тихо зашипел дух. — Ты же з-з-знаешь, как непрос-с-стительна ос-с-становка в работе. Ты лиш-ш-шаешься чести.
Безликий дух схватил тауруса за один из его трёх рогов, тотчас оторвав от головы. Испытывая непередаваемую боль, существо упало на землю, ухватившись опухшей рукой за рану, а другой прикрывая рот, чтоб не закричать, иначе могут лишить ещё одного рога.
Его сородичи с ухмылкой смотрели на его беспомощность, еле сдерживая смех.
— Р-р-работать, бес-с-столочи! Хоз-з-зяин не потерпит тунеядцев! — произнёс безликий дух и вмиг сжал оторванный рог, превратив его в горстку пепла.
Рядом с кузницей располагалась конница, набитая лошадьми с красными глазами и шестью ногами, на каждой из которых были золотые копыта. Их грива была плешивая, а из зрачков струёй текла кровь. Они спорили между собой, выясняя, кто из них быстрее. Звали их векторы. Когда они бежали, то позади них образовывался туман из тьмы, поглощающий всякий свет. Они плевали друг другу в морды, соревновались, кто кого затопчет, и гоготали над проигравшим, выкрикивая матерные слова.
Среди них находился самый большой конь. Он был раза в два выше и массивнее остальных, выглядел будто груда каменных мышц, готовых затоптать любого, кто осмелится бросить ему вызов. Особо подчёркивало его могущество практически полностью золотые ноги и длинный облезлый хвост.
Пройдя с пафосом мимо всех векторов, он остановился посредине их и заорал:
— Вы все такие жалкие и безнадёжные, соревнуетесь между собой, но кто посмеет сравниться с моей безупречной силой?
— Шир, мы знаем, что тебе предоставлена честь везти на себе великого полководца и захватчика мира, и мы почитаем твоё могущество, но позволь мне вызвать тебя на бой, показав, на что я способен, — выкрикнул один из векторов.
В этот же момент зазвучал смех от его собратьев. Шир посмотрел на смельчака строгим взглядом, нахмурился и через долю секунды, раскрывши пасть, из которой торчали жёлтые лошадиные зубы, присоединился к смеху остальных.
— Ты? Ничтожество, решившее бросить мне вызов? Не боишься остаться униженным и поверженным в глазах остальных? — с насмешкой закричал ещё громче огромный конь.
— Есть ли тебе дело до того, как я буду выглядеть в глазах остальных? Или ты обычный пафосный трус?
По всей видимости, это были лишние слова, так как после них Шир раскрыл свои глаза настолько широко, что казалось, прямо сейчас они вылетят из своих глазниц. Разгневанный словами, он начал идти к вектору, попутно мордой расталкивая остальных.
— Ты посмел произнести на меня свои поганые речи и выставить себя смельчаком?! Всем разойтись! Необходимо преподать урок этой выскочке!
Все кони разошлись, образовывая круг для поля битвы. Шир с вектором стали по разные стороны, готовясь сойтись в безжалостном поединке. Начался гогот и смех, все кричали и толкали друг друга, параллельно бодаясь, как коровы.