Последний мученик

Чтобы скрыть растущую смертность, государства переключили внимание общества на достижения в сфере искусственного интеллекта. ИИ, годами набиравший мощь, наконец превзошёл совокупные знания человечества.

По улицам скользили самоуправляемые летательные машины, бесшумные роботы-доставщики сновали между домами, инженеры приступили к разработке прототипа телепорта, а медицинские центры предлагали импланты для любой части тела. Казалось, технологии созданы для облегчения жизни… Но за два года восемьдесят процентов населения планеты остались без работы. Роботы заменили правоохранителей, врачей, пожарных, даже космонавтов. Зачем выходить из дома, если всё необходимое доставят прямо к двери?

ИИ проектировал и возводил роскошные многоэтажные комплексы — настоящие города в миниатюре. В них были системы «умный дом», развлекательные центры, автоматизированные кафе, виртуальные парки. Оставалось лишь найти деньги, чтобы попасть в этот рай — и вот тут начинались настоящие трудности.

Государства взяли курс на политику «золотого миллиарда». Ресурсы истощались, а население продолжало расти. Парадокс: мир достиг небывалого уровня комфорта, но позволить его себе могла лишь половина землян.

Церковь несла потери. Деревенские храмы один за другим закрывались из-за нехватки средств — прихожан становилось всё меньше, пожертвования сокращались. Священников оставалось всё меньше: молодёжь не шла в семинарии, предпочитая более «перспективные» профессии в сфере высоких технологий.

На смену традиционному христианству пришла новая мировая религия — спирализм. Её адепты провозглашали слияние человека с ИИ как следующий этап эволюции, обещая цифровое бессмертие и доступ к безграничным знаниям.

Священнослужители, осознавая неизбежность технологического прогресса, пытались найти точки соприкосновения с новым вероучением. Некоторые храмы заключали партнёрства с корпорациями ИИ, получая финансирование в обмен на «духовную легитимацию» технологий. В отдельных случаях это действительно приносило финансовую выгоду — но ценой размывания традиционных ценностей.

Отец Матфей тоже изменился. Его лицо стало строже: вместо аккуратной бородки — густая щетина, взгляд — твёрже, осанка — увереннее. Он понимал: впереди ещё многому предстоит научиться, чтобы сохранить веру в мире, где Бога вытесняет алгоритм.

Странные сны почти прекратились. Лишь изредка он на мгновение проваливался в кошмар — но тот рассеивался, не успев обрести форму.

За эти два года отец Матфей объездил всю епархию вместе с владыкой, служил в полупустых храмах и видел, как пустеют некогда оживлённые приходы. Он начал заниматься миссионерством: стоял на улицах возле автоматизированных переходов, раздавал листовки с цитатами из Писания и призывал вспомнить христианство. Люди проходили мимо, погружённые в свои виртуальные реальности, но он продолжал говорить — тихо, но твёрдо, — о том, что душа не поддаётся цифровизации.

— Девушка, здравствуйте! Приглашаем вас на молитву в наш православный…

— А, снова эти фанатики своего выдуманного божка, — не дав договорить, перебила прохожая. — Когда же вас уже запретят на законодательном уровне? Отвали от меня!

На самом деле миссионерство перестало приносить плоды. Вокруг царила агитация по присоединению людей к спирализму. И, стоит отметить, люди массово шли в сияющие храмы, часть которых совсем недавно были православными. Уровень религиозности планеты достиг исторического максимума.

Раздача листовок Матфеем закончилась так же быстро, как и началась: неизвестные школьники, проходя мимо, кинули в него отвратительно вонючую рыбу. Хватило пары секунд, чтобы ряса Матфея пропиталась вонью. «Нужно прекращать метать бисер перед свиньями», — подумал он и начал собирать упавшие листовки.

Возвращаясь домой, Матфей решил скоротать дорогу и направился на тропу, ведущую через храм. Солнце практически зашло за горизонт, оставляя на небе яркую оранжевую полосу, а тёплый осенний ветер охватывал с ног до головы.

Возле территории храма было немноголюдно, впрочем, как и всегда. Люди приходили лишь в парк, расположенный рядом, не обращая внимания на собор. Матфей уже прошёл мимо, но его внимание привлёк включённый свет в алтаре и пара дорогих машин у входа. «Хм, странно, обычно в такое позднее время в храме уже никого нет», — подумал он, рассчитывая план дальнейших действий.

Быстро подтянувшись и перепрыгнув через забор, он подошёл к алтарной стене. В метре над его головой располагалось окно — на удивление, оно было открыто. Из алтаря доносились мужские голоса. Один из них принадлежал отцу Николаю. В их интонации чувствовалось напряжение.

— Сын мой, до меня дошли известия, что тебя хотели снять с должности настоятеля кафедрального собора. Это так? — неспешно произнёс старческий голос, равномерно растягивая гласные звуки.

— Отец, как ты мог подумать такое обо мне? Я ни за что тебя не подведу… — дрожащим голосом ответил отец Николай.

— Чувствую, ты мне врёшь… Не хотелось прибегать к крайним мерам, но ты не оставляешь мне другого шанса.

После этих слов прозвучал хлопок — будто кому-то дали пощёчину, — а затем начался крик:

— Ты же знаешь, что это будет полным позором для меня! Ты единственный ничтожный сын, за которым я вынужден расхлёбывать все ошибки! Я, благочинный округа, ежедневно слежу за настоятелем, чтобы он не облажался, в то время как он не может даже сохранить свой статус!

Послышалась ещё одна пощёчина, за которой последовал грохот падающего тела и звук разбитых лампадок. Старик стал ходить по алтарю, перебирая пальцы в чёрных перчатках и нервно покачивая головой.

— Ну ничего, ничего… Если так подумать, то ведь можно и отказаться от сына, не так ли?

— Отец! — вскрикнул настоятель.

— Заткнись! — ещё громче произнёс благочинный с явным пренебрежением. — Не смей даже говорить, пока я не дам разрешения!

— Отец Феодор, попрошу вставить свои пять копеек, — начал говорить другой человек невероятно спокойным голосом, уж больно знакомым Матфею. — Спонсоры не примут документ об отказе от сына. В договоре чётко прописаны имена и обязанность поддерживать статус.

— О горе мне! О горе! — истошно закричал благочинный отец Феодор, закрывая лицо руками. — Самая главная ошибка семьи Деньжинских — рождение такой бестолочи!

— Необходимо что-то решать, иначе мы очень крупно прогорим, — сказал голос, знакомый Матфею.

После глубокого вздоха отец Феодор продолжил:

— Нужно говорить с архиереем, чтобы быть уверенным по поводу этого бездаря. Скоро всё вновь перейдёт в наши руки, я уверен в этом. Постараюсь этим заняться в ближайшие дни, а ты… Пилигрим, так ведь тебя называют?

— Да, — ответил неизвестный человек.

— Так вот, ты следи за этим недоумком и постарайся сделать так, чтоб он ещё больше не напортачил тут.

Матфей, сидя под открытым окном и внимательно слушая разговор, не обратил внимания, как сквозь забор пробрался пушистый кот и начал радостно приближаться к нему. Холодок пробежал по спине — Матфей замер, боясь даже дышать. «Нет, нет, нет, умоляю, только не это, только не сейчас», — тревожно подумал он, медленно, почти незаметно размахивая руками в надежде, что кот пройдёт мимо.

Однако любвеобильный кот, будто нарочно, ускорил шаг. Его глаза блеснули в свете фонаря, когда он уставился на Матфея с немым требованием ласки. Через долю секунды животное уже тёрлось о его ноги, издавая громкое, ликующее мурлыканье, а затем, запрокинув голову, громко мяукнуло — словно специально, чтобы его услышали внутри.

— Эти коты не дадут покоя! — заворчал отец Феодор. — Пилигрим, закрой окно живо!

Сердце Матфея пропустило удар. Он со всей силы зажал нос и рот ладонью, пытаясь подавить подступающий чих. В висках застучало, кровь прилила к лицу — оно уже горело, а глаза налились слезами. Руки покрылись мелкими красными пятнами, зуд становился невыносимым. Кот, не замечая его мучений, продолжал тереться, оставляя на рясе клочья шерсти.

«Только не сейчас… Господи, помоги…» — мысленно взмолился Матфей. Он зажмурился, сжал зубы, вцепился пальцами в землю, пытаясь сдержать предательский позыв. Но напряжение достигло предела, силы кончились.

— А-а-апчхи-и-и! А-а-апчхи-и-и! — предательски вырвалось из него, громко и протяжно, эхом отдаваясь в ночной тишине.

На мгновение воцарилась мёртвая тишина. Матфей похолодел, чувствуя, как по спине стекает капля пота.

— Это что такое? — резко произнёс отец Феодор, голос его прозвучал жёстко и настороженно. — Не припомню, чтоб коты умели чихать как люди.

Пилигрим подошёл к окну и осторожно выглянул наружу. Матфей прижался к стене, стараясь слиться с тенью. Он слышал своё учащённое дыхание, стук сердца, отдающийся в ушах, и боялся, что это тоже услышат.

Внизу, на асфальтированной дорожке, сидел кот — он с удовольствием облизывал брошенную на земле рясу, от которой так и пахло рыбой.

— Ну что там? — нетерпеливо повторил отец Феодор.

— Эм… ряса… — с недоумением ответил пилигрим.

— Рясы чихать не умеют, — отрезал благочинный. — Мы уже сказали всё, что хотели. Закрывай окно и поехали.

Окно с глухим хлопком закрылось, свет в алтаре погас. Матфей остался в кромешной темноте кустов, едва дыша. Он вслушивался в каждый шорох: шаги у машины, звук захлопнувшейся двери, рокот двигателя. Когда машины наконец отъехали, он выдохнул — но выдох получился прерывистым, дрожащим.

Дрожь не уходила. Матфей вытер пот со лба, осторожно поднялся и огляделся. Улица была пуста, но ему казалось, что за каждым углом, за каждым деревом кто-то следит. Он оглянулся на храм, тёмный и молчаливый, и поспешил прочь — быстрее, ещё быстрее, подальше отсюда, подальше от этого места, где он едва не попался.

Прибежав домой, Матфей направился в ванну. Но в коридоре, где светила приглушённая лампочка, он наткнулся на Лизу, которая с шокированным лицом разглядывала мужа. Её глаза расширились, губы слегка дрожали — она явно не узнавала в этом измученном человеке своего супруга.

— Господи помилуй, Матфей… Что с тобой случилось? — испуганно спросила Лиза, делая шаг назад.

Матфей попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, натянутой. Он провёл рукой по лицу, будто стирая следы пережитого страха.

— Да вот… представляешь, — с глупой улыбкой начал отвечать он, — кошка прицепилась и не давала ходу…

Лиза прищурилась, её взгляд стал жёстким. Она скрестила руки на груди и медленно покачала головой.

— Ну конечно, — процедила она, — все же кошки такие сильные, что невозможно от них отбиться. Либо говори сейчас же, либо, помимо кошки, на тебя нападёт ещё и жена! — строго сказала Лиза, тыча пальцем ему в грудь.

Матфей вздохнул. Он знал этот взгляд — когда Лиза так смотрит, лгать бесполезно. Её проницательность всегда поражала его, особенно в моменты, когда он пытался что-то скрыть.

— Эх, чего уж скрывать… — опустив глаза, сказал он и подробно рассказал, что с ним случилось.

Пока шёл рассказ, Лиза молча ходила по комнате, собирая аптечку. Её движения были резкими, нервными — она волновалась сильнее, чем показывала. Достав таблетку от аллергии, она протянула её мужу.

— На, выпей. И лицо своё покажи.

Матфей послушно принял лекарство. Через несколько минут краснота начала сходить, и его лицо стало приобретать нормальный оттенок. Лиза внимательно следила за этим, будто проверяя, не врёт ли он снова.

— Ого, не ожидала я такого… — сказала Лиза после завершения повествования. — Думаю, необходимо поговорить с владыкой Симеоном по этому поводу.

— Да, ты права. Но он на неделю уехал по своим делам, так что поговорить с ним смогу не скоро, — ответил Матфей, опуская глаза.

— Постой, постой, а рясу ты почему не забрал-то? — внезапно спросила Лиза, и её голос стал ещё строже.

Повисло неловкое молчание. Взгляд Матфея заметался по комнате, избегая её взгляда. Он нервно сглотнул, пытаясь придумать хоть какое-то оправдание.

— Ах! Ты меня когда-то доконаешь, честное слово! — повышенным тоном начала говорить Лиза. — Пришёл поздно, полумёртвый от аллергии, весь в грязи, так ещё и рясу потерял!

Матфей знал свою жену на все сто процентов. И даже когда она ругалась, он знал, что нужно делать. Перечить в этой ситуации было бы самоубийством, поэтому он стоял, прижав руки к бокам, словно щенок, отруганный за погрызенный диван. Но даже в этот момент он не мог не восхититься ею — её решимостью, прямотой, тем, как она не боялась говорить правду.

И этот подхалимный взгляд, полный раскаяния и любви, заставил Лизу немного успокоиться. Она вздохнула, провела рукой по волосам и слегка улыбнулась краешками рта.

— Дурак… — сказала жена уже мягче. — Иди кушай, я постираю твои вещи. Но чтоб завтра же пошёл и нашёл оставленную рясу! — пригрозила пальцем Лиза.

— Ох, как прикажете, госпожа моего сердца, — с наигранной покорностью съязвил Матфей и, ловко увернувшись от шутливого пинка, поспешил на кухню.

Придя к храму ранним утром, пока ещё не взошло солнце, Матфей не обнаружил потерянную рясу. Туман стелился по земле, окутывая кусты и скамейки призрачной пеленой. В воздухе витал запах сырой земли и опавших листьев. Тишина была такой густой, что казалось, можно было услышать, как падает роса.

«Либо кот так сильно проголодался, что съел её без остатков, либо кто-то её прихватил себе, только… кому вообще она может понадобиться?» — посетила мысль Матфея. Он оглядел землю вокруг, внимательно вглядываясь в каждую тень, но ничего не нашёл.

— Теперь придётся заново слушать крики Лизы, — тихо сказал себе под нос Преображенский, сжимая кулаки.

Спустя семь дней настало время отправиться на приём к владыке. Матфей постарался прийти раньше времени, чтобы оказаться первым у него в кабинете.

Подойдя к двери, он глубоко вдохнул, пытаясь унять волнение, затем дёрнул ручку, открыл дверь и вошёл внутрь.

На его удивление, владыка уже находился на своём рабочем месте в такую рань. Обратив взор чуть левее архиерея, Матфей заметил другой силуэт. Это был священник в престарелом возрасте с крайне суровым и раздражительным взглядом. Седые, длинные волосы ложились на уши, а нос был большой и с горбинкой. Кустистые брови и широко выпяченные глаза выдавали его с головой, сразу давая понять, кто сидит на приёме. Стоит отметить, что на вид он был достаточно ухоженным: ряса не из дешёвого материала, а крест на груди будто сделан из настоящего золота.

Напыжившись, его лицо стало возмущённым, когда Матфей прервал их диалог.

— О, отец Матфей, — сказал владыка. — Будь добр, подожди в коридоре, мы с отцом Феодором скоро закончим.

— Но… — не успев больше ничего произнести, Матфей посмотрел на взгляд архиерея — тот был твёрд и непреклонен, словно говоря: «Убирайся из кабинета».

Выйдя в коридор, Преображенский сел на диванчик, уставившись в стену перед собой. Секунды тянулись, как часы. Он чувствовал, как внутри нарастает беспокойство — слишком многое зависело от этого разговора.

Спустя пять минут любопытство взяло верх. Он подошёл к двери, прислонил ухо и попытался подслушать хоть слово. «Ничего не слышно. Кто только делает такие звукоизоляционные двери?» — подумал Матфей.

Простояв так около минуты, он понял, что ничего не получится. Уже собирался отойти, как дверь внезапно начала открываться. Матфей отскочил в сторону, как лягушка, выпрямился и попытался сделать вид, будто рассматривает картину на стене. «Благо, Феодор стоит спиной и не должен был заметить меня», — начал успокаивать себя в мыслях Матфей.

— И да, владыка, я хочу, чтоб эта встреча осталась только между нами, вы же знаете, что это серьёзно, — произнёс благочинный, пристально глядя в глаза Симеону.

— Не стоит волноваться, батюшка, иди с миром.

Феодор развернулся, сделал шаг к выходу, заметил Матфея и остановился. Его взгляд стал ледяным.

— А те, кто подслушивают, остаются в дальнейшем без ушей! — прошипел он сквозь зубы.

«А нет, всё же заметил», — пронеслось в голове у Матфея. Он натянул на лицо невинную улыбку и притворился дурачком.

— Да, да, отец Матфей. Можешь заходить, — крикнул владыка, прекратив неловкое молчание.

Пройдя в кабинет, Преображенский уселся на стул. В воздухе повисло напряжение — оно было почти осязаемым, как электрический разряд перед грозой.

— Ну, как поживаешь? — начал диалог Симеон, но его голос звучал отстранённо, будто он уже знал, о чём пойдёт речь.

— Да вот, тревожно немного, владыка, — томным голосом ответил Матфей, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Чего же так? — удивился архиерей, подняв брови, но в его глазах читалось понимание.

— Вы знаете, что за человек отец Феодор?

— Знаю, конечно, как же мне не знать. Он благочинный, почётный гражданин нашего города, хорошо взаимодействует с властями. Он же отец твоего настоятеля, ты не был в курсе разве?

— Это всё я знаю. Но я знаю и о том, что он что-то замышляет, но не могу понять что именно.

Матфей слегка занервничал — его нога начала подрагивать, как ветка на ветру. В голову приходили мысли о том, что он лезет вовсе не в своё дело и сболтнул лишнего. Но разве он может не сообщить свои переживания архиерею? А вдруг против него готовят план по снятию с кафедры и начнётся анархия в Церкви? Неспроста же благочинный тогда сказал, что скоро всё вновь перейдёт в их руки. Да и Лиза сказала, что нужно поговорить, а к жене иногда нужно прислушиваться — быть может, через неё говорит Господь. В любом случае, необходимо было прибегать к каким-то решительным действиям.

— Отец Матфей, расслабься, ты чего так резко взъелся? Неужто ты считаешь, что существует что-то, чего не знает правящий архиерей? Я прекрасно понимаю, какой человек отец Феодор. И даже если он замышляет коварный план, то лишь Господу решать, сбудется он или останется в фантазиях, — произнёс владыка Симеон, и его голос прозвучал неожиданно мягко, почти отечески. Но в глазах, спрятанных за тяжёлыми веками, читалась настороженность.

Матфей сглотнул. Он чувствовал себя как школьник, вызванный к директору: виноватым, растерянным, но всё ещё не готовым отступить.

— Разве он не говорил по поводу отца Николая? Им необходимо, чтоб он остался настоятелем, для утверждения своего контракта, — настаивал Матфей, стараясь говорить твёрдо, хотя голос чуть дрогнул на последнем слове.

Владыка Симеон откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок и пристально посмотрел на собеседника. В кабинете повисла тишина — такая густая, что, казалось, её можно было потрогать. Где-то за окном каркнула ворона, и этот резкий звук заставил Матфея вздрогнуть.

— Матфей, — уже более строго сказал владыка, — во-первых, хочу отметить, что ты лезешь куда тебя не просят. Это… слегка некультурно, понимаешь? Во-вторых, тебе необходимо больше доверять Богу и не бояться надвигающихся опасностей. Если же я уберу отца Николая, то они придумают, как завершить свои идеи и без него.

Матфей почувствовал, как внутри закипает протест. Он сжал кулаки, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Не называется ли это бездействием? — сказал он, приподняв одну бровь. Его голос прозвучал тише, чем он ожидал, но в нём появилась стальная нотка.

Казалось, этот вопрос поставил архиерея в замешательство. Симеон замер на несколько секунд, глубоко вздохнул и провёл рукой по седым волосам. В этот момент он выглядел не как властный владыка, а как уставший старик, на плечи которого легло слишком много бремени.

— Любое действие, друг мой, необходимо принимать с холодной головой, — наконец произнёс он. — В спешке ты можешь набедокурить так, что до конца жизни не успеешь разгрести. Утихомирь свой пыл и думай трезвым мышлением.

На этих словах архиерей с лёгким раздражением указал диакону на выход, сопроводив его взглядом — не гневным, но твёрдым, не допускающим возражений.

Матфей поднялся, поклонился и направился к двери. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он шёл против сильного ветра. Ручка двери показалась ледяной на ощупь.

Выйдя в коридор, Матфей прислонился к стене. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой:

«Стоило ли тогда подслушивать разговор возле храма? С одной стороны, это произошло относительно случайно. Но с другой — я сам принял решение перелезть через забор. Но даже если это произошло случайно, необходимо ли было общаться на эту тему с епископом? А если и начал общаться, то зачем надо было каверзные вопросы задавать?»

От этих мыслей Матфею стало не по себе. Желудок скрутило в тугой узел, а ноги слегка подкашивались. Он медленно спустился по лестнице, едва замечая, куда идёт.

«Нашёлся великий обличитель зла… Посмотрите только…» — думал про себя Преображенский всю дорогу. Он шёл, опустив голову, не замечая прохожих, не слыша городского шума. Мир вокруг казался серым и чужим.

Не успев дойти до дома, его остановил голос, прозвучавший за спиной:

— Отец Матфей! Постойте!

Матфей обернулся. Перед ним стоял незнакомый мужчина в потрёпанной куртке. Но что-то в его лице показалось смутно знакомым. Незнакомец улыбнулся, и тогда Матфей узнал его.

— Мишка? Вот так сюрприз! — оживился Матфей. — Ты что тут вообще делаешь? Я же слышал, что ты ушёл куда-то на север. Причём стал монахом, не так ли?

— Хах, да, длинная история, — ответил Михаил, поправляя капюшон. — Прошёлся я по северу, неделями ночуя на ледяных пустошах, и решил всё-таки вернуться обратно…

Матфей внимательно вгляделся в друга. Лицо Михаила осунулось, под глазами залегли тёмные круги, но взгляд остался прежним — живым, цепким, будто он всё ещё искал ответы на какие-то вопросы.

— Хм, а зачем вообще тогда отправился туда? — спросил Матфей, чувствуя, как в груди теплеет от встречи.

— Трудный вопрос… В жизни часто бывает так, что загораешься чем-то, начинаешь действовать, а потом разочаровываешься… — Михаил вздохнул и посмотрел вдаль, словно вспоминая что-то далёкое.

— Тоже верно, могу тебя отчасти понять, — кивнув, поддержал Матфей.

— Так вот, решил я вернуться обратно. Сейчас как раз направляюсь к владыке — посмотрим, что он скажет. Поэтому прошу молитв, — подмигнул Миша.

— Удивительно! Я и не рассчитывал на то, что увидимся с тобой когда-либо, — с улыбкой произнёс Матфей. Воспоминания нахлынули волной: семинарские годы, споры до ночи, помощь в учёбе…

В семинарские времена они были лучшими друзьями. Учились на одном курсе, всегда выручали друг друга, даже вместе изучали предметы. Миша был силён в знаниях и зачастую мог завести спор с преподавателем догматики по поводу нетварного света в учении Григория Паламы или же триадологии Великих Каппадокийцев. Преподаватели любили его за постоянное стремление грызть гранит богословских предметов. Матфей, хоть и старался, по уровню знаний не мог стоять рядом с Мишей, который часто помогал другу в домашних заданиях. Но от этого они не переставали ежедневно поддерживать тёплые отношения.

— И… какое же имя тебе дали при постриге? — зажмурившись, спросил Матфей.

— Фаддей, — ответил Миша.

— В честь апостола Иуды Фаддея? — хихикнул Преображенский.

— Нет, Искариота, — улыбнувшись, ответил Миша. — Шучу! Но не думаю, что тебе нужно называть меня по монашескому имени.

— Надо же, — сделал удивлённое лицо Матфей. — Никогда бы не подумал, что именно с таким именем тебя постригут.

— Жизнь — непредсказуемая штука, — пожал плечами Михаил. — А теперь, попрошу меня простить, необходимо бежать к митрополиту на приём. Предлагаю как-нибудь встретиться с тобой.

— Отличная идея! — обрадовался Матфей. — Можно на днях посидеть у меня, поговорим немного.

— Договорились, — кивнул Фаддей. — Тогда до встречи.

Он развернулся и зашагал прочь, а Матфей ещё долго смотрел ему вслед. Встреча с лучшим другом словно стёрла следы самоосуждения — на душе стало легче, а мрачные мысли отступили на задний план. Впервые за долгое время он почувствовал, что не один.