Последний мученик

— Да ну! — удивился Матфей. — И куда же? По его речам я понял, что он обыкновенный пафосный подонок.

Полина нахмурила лицо, сдвинула брови и зарядила пощёчину Матфею, после которой сразу же сделала виноватый вид.

— Прости, пожалуйста… — жалобно произнесла Поля, пытаясь погладить Преображенского по щеке, на что тот отстранился на шаг назад. — Просто… он действительно последняя надежда наших граждан, понимаешь? Только он осмелился на такой поступок. Да, многие умерли всего за одно утро, но живые получили веру в глобальные изменения.

Её голос дрогнул, а в глазах на мгновение промелькнула тень скорби, но тут же сменилась твёрдой решимостью.

— Может быть, он и есть последний источник надежды, — произнёс Матфей. — Но даже в такой ситуации необходимо знать, за кем идёшь.

Толпа бунтовщиков к этому времени уже, в большинстве своём, разошлась захватывать остальные улицы, разнося ларьки, сжигая машины и устраивая погромы в магазинах. Пламя поднималось всё выше, дым застилал небо, а крики и выстрелы сливались в единый гул, от которого закладывало уши.

— А где же мэр и губернатор? — поглаживая свою щёку после удара, спросил Матфей.

— Эти гнусные крысы сбежали самыми первыми с корабля, — злостно ответила Полина, стиснув зубы. Её кулаки непроизвольно сжались, а на шее проступила вена. — Их никогда не волновала судьба города.

— А кого же вы тогда повесили? — спросил Преображенский, показывая пальцем на рядом висящие тела.

— А, это, — с расслабленным лицом ответила Полина. — Это прислужники нашего губернатора, которые не успели выбежать из дворца.

— Разве они заслужили смерть, просто ответственно работая?

— Да знаешь, мне как-то плевать, — холодно бросила Полина, и в её голосе прозвучала та жёсткость, которой Матфей раньше не замечал. Её голубые глаза, ещё недавно горевшие азартом, теперь стали ледяными, а губы сжались в тонкую линию. — Это не моя проблема, что они оказались в ненужном месте в ненужный момент. В конце концов, если работаешь во дворце, то всегда должен быть готов к такому исходу.

От этих слов Матфею стало достаточно противно. Он с пренебрежением посмотрел на Полину, перевёл взгляд на висельников — их тела покачивались на ветру, словно жуткие куклы, — развернулся и начал уходить. Успев сделать всего шаг, за его руку вцепилась Поля.

— Постой, постой, выключи режим сострадательного мальчика и включи немного мозги, — схватив его за рукав, настойчиво произнесла она. — Во время бунта нет времени разбираться, кто прав, а кто нет. Толпа требует крови и справедливости… по отношению к себе.

— Это называется эгоизм, — резко обернулся к ней Матфей. Его голос дрожал от возмущения. — Вы убили не только тех, кто висит здесь, а ещё стравили полгорода, обрекая многих на отвратительную смерть!

— Ох, хорошо, мистер гений, — Полина повысила голос, её лицо покраснело от злости, а глаза сверкнули вызовом. — А не подскажешь ли, что обычному народу нужно было делать во время голода, безработицы и тотального контроля? Сидеть и молча умирать?

— Я… я не знаю… — поникши ответил Матфей, опустив взгляд. Его плечи ссутулились, а руки безвольно повисли вдоль тела.

— Что и требовалось доказать, — с горькой усмешкой произнесла Полина. — Люди умерли, но они отдали жизни свои за правду. Лучше умереть свободным, чем жить в рабстве.

Через долю секунды Поля сжала руку Матфея и силой потащила за собой. Её хватка была железной, несмотря на хрупкое телосложение.

— Куда ты меня тащишь? — попытался сопротивляться Матфей.

— Тебе необходимо поговорить с Давидом, он расскажет всё как есть, — решительно ответила Полина, не сбавляя шага. Её шаги были быстрыми, почти прыгучими, словно она черпала энергию из самого хаоса вокруг.

Зайдя в захваченное здание администрации, они стали подниматься по лестнице наверх. Мраморные ступени, когда-то блестевшие от полировки, теперь были исцарапаны следами ботинок и заляпаны грязью. По стенам тянулись граффити, а с потолка свисали обрывки проводов.

— Можно не так быстро? — запыхавшись, спросил Матфей. Его ноги гудели от усталости, а в груди жгло от нехватки воздуха.

Глядя на Храброву, можно было сделать вывод, что она вовсе не устала, а наоборот, на энтузиазме чуть ли не взлетала ввысь. Её лицо светилось азартом, а глаза горели фанатичным огнём.

— Нет, нельзя, слабачок, — засмеялась Полина и ещё быстрее начала мчаться по ступенькам, таща за собой спотыкающегося Матфея. Её смех звенел, как колокольчик, но в нём слышалась какая-то тревожная, почти безумная нотка.

Наконец, поднявшись на третий этаж, они зашли в зал для конференций. Помещение выглядело так, будто его разграбили: столы опрокинуты, стулья разбросаны, на полу валялись обрывки бумаг и осколки стекла. В центре, в удобном мягком кресле, расположился Давид, попивая виски из бокала. Его поза была нарочито расслабленной, но пальцы, сжимающие бокал, слегка подрагивали.

— Давид! — начала Полина, стараясь говорить уверенно. — Хочу представить тебе Матфея, моего… лучшего друга.

— Лучший длуг, таки? Знаем мы таких длузей — буквально на одну ночь, — Давид усмехнулся, и его картавость сделала фразу ещё более издевательской. Он окинул Матфея оценивающим взглядом, задержавшись на измазанной грязью одежде и усталом лице. — Вижу, путь к нам был нелёгким.

Полина покраснела и опустила глаза, но Матфей твёрдо ответил:

— Вообще-то я женат. Прошу выбирать выражения.

— Ого, а ты с халактелом, я гляжу, — Давид откинулся на спинку кресла, прищурившись. — Сядь, выпей со мной. Отказ не плинимается.

Ловкой рукой он в считанные секунды наполнил два бокала виски и протянул один Матфею. Движения были резкими, но точными — словно он привык командовать и не терпел возражений.

— Скажи же, что круто! — затараторила Полина, дёргаясь словно ребёнок. Её возбуждение казалось наигранным, и Матфей отчётливо почувствовал: за этой наивностью скрывается что-то более серьёзное.

— Итак, — начал Рамаут, сладко растягивая слова и поправляя съехавшую набок шляпу. — Таки зачем ты пливела ко мне этого… человека?

— Он хотел узнать побольше о нашем движении и присоединиться к нам, — резво ответила Полина. Её голос звучал слишком бодро, будто она пыталась убедить не только Давида, но и себя.

— Вовсе не так, — перебил Матфей. — Я не собираюсь присоединяться к вам. Меня волнует, что происходит в городе и кто на самом деле стоит за этими событиями.

Давид медленно поставил бокал, его глаза блеснули холодным огнём, а на губах заиграла хищная усмешка.

— Ты же понимаешь, что если не подделживаешь нас, значит, ты плотив нас? — медленно произнёс он, выделяя каждое слово.

Картавость вдруг перестала казаться смешной — она придавала речи зловещий оттенок, словно у ребёнка, играющего во взрослого.

— У меня нет права выбора? — прямо спросил Матфей, глядя Давиду в глаза. — Чем тогда вы отличаетесь от свергнутого режима?

Вопрос задел Давида за живое. Любое упоминание о законной власти считалось предательством. Для лидера повстанцев не существовали слова «снисхождение», «помилование», «любовь». Его главная цель — утвердить собственную власть. Идеи как таковой у него не было: он работал на неизвестных покровителей, получавших от него отчёты и отправлявших указания. Каждое публичное выступление заранее прописывалось в инструкциях.

— Плохой лежим заполнил нашу стлану миглантами, лоботизиловал все сфелы общества, оставив людей без возможности плопитания, контлолиловал каждый шаг наших соотечественников! — Давид вскочил с кресла и выбил нетронутый бокал виски из рук Матфея. — Мы будем плизнавать лишь нашу национальность!

Он загибал пальцы, выплёвывая слова с такой яростью, что Матфею приходилось жмуриться и отряхивать лицо от брызг слюны.

«И за этим полуросликом пошли люди? — подумал Матфей, еле сдерживая улыбку. — Я уже ничему не удивлюсь в этом мире».

— Я что-то сказал смешное? — нарочито гневно спросил Давид. Его лицо побагровело, глаза налились кровью.

— Нисколько, — с улыбкой ответил Матфей.

Грудь Давида тяжело вздымалась, пальцы непроизвольно сжимались и разжимались.

— Вон отсюда! Живо вон! — протяжно закричал он, указывая пальцем на выход. Голос сорвался на визг, что только усилило комичность ситуации.

Матфей вышел в коридор и не выдержал — залился смехом. Он смеялся до слёз, сгибаясь пополам и хватаясь за живот, пока эхо его хохота разносилось по пустым коридорам.

— Чего уставилась? Ты тоже выметайся! — рявкнул Давид на Полину.

Когда дверь захлопнулась, он опустился в кресло, сжал виски пальцами и прошипел:

— Смеются надо мной… Думают, я не вижу? Но сколо они поймут, кто здесь властвует. Сколо все склонятся пелед новой властью.

— Да что, чёрт побери, с тобой произошло?! — в ярости воскликнула Полина. Её лицо покраснело, а руки непроизвольно сжались в кулаки. В глазах читалась смесь раздражения и тревоги — она явно понимала, к каким последствиям может привести выходка Матфея.

Матфей, спустя пару минут, наконец смог остановить смех, вытирая падающие слёзы рукой. Его плечи ещё подрагивали от остаточных приступов веселья.

— Я… я не знаю. Он крайне забавный, — выдохнул он, пытаясь взять себя в руки.

— Ты даже не представляешь, как ты меня только что подставил! — крича, продолжила Полина. Её голос дрожал от напряжения. — Он меня на ковёр вызовет из-за тебя!

— Прости… Я правда не хотел, — успокоившись, ответил Преображенский, чувствуя, как в груди зарождается неприятное ощущение вины.

— Вот правда, что с тобой не так? — Полина шагнула ближе, её взгляд стал пронзительным. — Страна охвачена революцией, а ты смеёшься!

— Да брось, — ответил Матфей, стараясь говорить спокойно. — Нужно сохранять остаток оптимизма, какой бы печальной ни была мировая ситуация.

Про оптимизм Полины можно было и не говорить — его у неё хватало с избытком. Но сейчас она была серьёзна как никогда. Несмотря на свои девятнадцать лет, она умела чётко различать шутливые ситуации и по-настоящему серьёзные. Оптимизм служил ей своеобразным щитом, сберегая последние нервные клетки в этом безумном мире.

Когда её отчислили из строительного колледжа, всё рухнуло в один день. Официальная формулировка звучала холодно и бездушно: «Человеческий труд в этой сфере больше не требуется». Автоматизированные системы и роботы вытеснили людей даже из тех профессий, что ещё недавно считались надёжной опорой.

Полине, как и тысячам других, оставалось выбирать из скудного набора возможностей: копаться в отходах в поисках съедобных остатков или идти на риск. Учитывая её вспыльчивый нрав и упрямый характер, вариант с грабежами поначалу казался почти привлекательным. Она даже успела поучаствовать в паре мелких вылазок — кража продуктов с охраняемого склада, налёт на полузаброшенный магазин… Но адреналин быстро сменился страхом: после того, как одного из её случайных подельников схватили дроны-наблюдатели и публично казнили на площади, Полина поняла: такой путь ведёт в тупик.

Всё изменилось, когда в её жизни объявился Давид. Поначалу она отнеслась к нему настороженно, но его речи о «новом мире», «справедливости» и «возрождении нации» задели какие-то глубинные струны. Он обещал работу, защиту, цель — то, чего Полина была лишена. Постепенно она начала смотреть на него как на человека, дающего надежду, — единственного, кто, казалось, видел в ней не просто выживальщицу с улицы, а личность, способную на большее.

В его глазах она нашла то, чего так не хватало: ощущение принадлежности к чему-то большему. И пусть позже в душе зародились сомнения — сейчас Полина верила. Верила так искренне, что сама почти убедила себя: Давид и правда знает путь к лучшему будущему.

— А вот если бы перед тобой стоял не Давид, а, к примеру, кто-то, кто очень тебе важен? Родители или… жена? — Полина произнесла последнее слово с особым нажимом, внимательно следя за реакцией Матфея.

Матфей внезапно затих. На его лице появился страх, перемешанный с ужасом — словно ледяная рука сжала сердце.

— Лиза! Мне срочно нужно бежать! — воскликнул он, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога.

Преображенский пулей вылетел из здания администрации, не обращая внимания на крики Полины, истошно звучащие за спиной. Он мчался, не разбирая дороги, — мысли о жене затмили всё остальное.

Выбежав на улицу, Матфей увидел, что ситуация в городе не особо поменялась. Множественные погромы привели к запустению большинства улиц. Магазины были вычищены мародёрами, на дороге не ехало ни одной машины, повсюду горели шины, баррикады и некоторые квартиры. На тротуарах лежали трупы, придавая городу вид апокалиптического кошмара.

Буквально ещё вчера на качелях раздавался детский смех, а дороги стояли в пробках, которые пытались урегулировать роботы-полицейские. Сейчас же всё в один миг изменилось. Больше нет краски и радости на улице, а тех, кто вчера радовался солнцу на небе, сегодня уже нет в живых.

Всю дорогу Матфей молился про себя, чтобы с Лизой всё было в порядке, а ему самому хватило сил добежать сквозь такое расстояние. За время своего путешествия, длиною в день, несмотря на худощавость, Матфей, казалось, сбросил на нервной почве килограмм этак десять, не меньше. Его ноги дрожали, а дыхание сбивалось, но он упрямо шёл вперёд.

В скором времени, подбегая к своему дому и держась рукой за болящий бок, Преображенский поднялся по лестнице на свой этаж.

Его входная дверь была изуродована вмятинами, а на полу виднелись следы крови.

Волосы Матфея сразу же встали дыбом, словно шерсть у собаки. Всё внутри сжалось — на мгновение ему показалось, что жизнь потеряла смысл. Но, обратив внимание, что дверь не была выломана, он испытал небольшое облегчение.

Несколько секунд пришлось потратить на то, чтобы дрожащей рукой нащупать ключи в кармане. На секунду показалось, что они вовсе потеряны и сейчас одиноко лежат где-то на улице.

Отыскав ключи, Матфей вздохнул с лёгким облегчением и вставил их в замочную скважину. Прокрутив три раза — столько засовов он закрывал, когда выходил, — он дёрнул дверную ручку. Таинственный полумрак окутал его, когда дверь медленно открылась.

Аккуратно продвигаясь по квартире, Матфей не обнаружил ничего опасного.

— Лиза? Дорогая, ты где? — настороженно, вполголоса спросил Преображенский. Его голос слегка дрожал от волнения.

Пройдя в зал, он заметил, что разбитые окна были зашторены, а одна из штор болталась на ветру, частью вылетая из комнаты.

Ноги Матфея онемели, а к горлу подступил ком. «Неужели всё, что происходит — правда?» — подумал он, падая опустошённо на колени в центре комнаты.

По лицу покатились слёзы, дыхание перехватило, а тело стало дрожать. Не было сил сопротивляться горю, а от безысходности, казалось, рушился практически весь мир.

В голову плыли самые яркие моменты с женой: прогулки по паркам, редкие, но запоминающиеся поездки в другой город, общие походы на службы. В этот момент пришло осознание, насколько он не ценил Лизу, когда она была рядом. Её характер, её безудержная трата денег на ненужные безделушки, её вечные подколы и шутки — всего этого теперь так сильно не хватало. Если бы была возможность вернуть хоть одну секунду, проведённую с ней, Матфей растянул бы её на несколько лет. Увы, только когда мы что-то теряем, начинаем осознавать, насколько мы были счастливы. Бывают такие утраты, которые невозможно заменить деньгами.

Так бы и размышлял в горьких слезах Матфей, избивая себя в грудь, пока не послышался внезапный шорох со стороны двери в ванную. Успев лишь повернуть голову, Преображенский увидел, как на него в темноте несётся человек.

«Это… ЛИЗА!» — радостно воскликнул в мыслях Матфей. «Но… что у неё в руках? Сковородка?!»

— Аргх! Я покажу тебе, как грабить чужие квартиры! — с воплями закричала Лиза. Её голос звучал испуганно и яростно одновременно.

В самый последний момент Матфей успел отскочить в сторону, почувствовав себя настоящим ниндзя, однако головой всё же приложился в край тумбочки, у которой отвалилась дверца. Удар сковородкой пришёлся на рядом стоящий ноутбук — экран разлетелся в щепки. «Всё равно техника только глазам вредит», — мгновенно подумал Матфей. Сделав пару кувырков назад, он отскочил в угол, закрывшись попавшейся под руку подушкой. Следующий сокрушительный удар пришёлся по пальцам, крепко держащим мягкую перину.

— А-а-а-а! — от боли закричал Преображенский. — Хватит! Умоляю! Лиза!

В миллиметре от головы сковородка внезапно остановилась, нагоняя холодный ветерок.

— Матфей? — удивлённо спросила Лиза. От слёз её лицо опухло, а губы приобрели синий окрас. Осознав, что это действительно её муж, она успокоилась и снизила громкость голоса. — Знала бы заранее, то взяла бы что-то потяжелее…

Когда стало понятно, что с женой всё в порядке и она в целости стоит прямо тут, Матфей заулыбался, выдав нелепый смешок.

— Тебе смешно? — крикнула Лиза, ещё больше пуская слёзы. — Ты абсолютный мерзавец, Преображенский! Тебя не было целый день, в то время как на улице царил беспорядок!

— Тише, любимая, — аккуратно подполз Матфей к жене. — Всё ведь хорошо, мы в безопасности.

— Болван, о какой безопасности ты сейчас говоришь? — глаза Лизы стали напряжёнными. Она выронила сковородку из рук, но кулаки держала наготове. — Мы не можем гарантировать, что прямо сейчас никто не вломится в нашу квартиру и не убьёт нас!

В воздухе повисло раскалённое напряжение, жар словно окутал комнату — будто солнце на сотни тысяч километров приблизилось к земле. К сожалению, выхода из данной ситуации не было: волнения охватывали уже каждый город. Уезжать не имело смысла, да и некуда. Вся страна, как и многие в мире, стала пылать огнём в мгновение ока, превратившись в развалины.

Матфей начал подползать к жене в надежде обнять её и успокоить.

— Не надо… — тихим голосом промолвила Лиза, шмыгая носом и уворачиваясь от объятий. — Лучше скажи, что нам делать, так жить невозможно.

Несмотря на сопротивление, Матфей всё же смог прижать к себе обессиленную Лизу. Её голова тяжело упала на грудь мужа, промочив его одежду слезами. Они сидели на полу, вздрагивая от пережитого стресса. Матфей чувствовал, насколько жене страшно и как ей горестно от всего происходящего. Хотелось как-нибудь помочь, что-нибудь предпринять. Ситуация требовала мужского решения, трезвости, решительности, но они оба прекрасно понимали, что выхода нет. В ближайшие дни оставалось только надеяться, что ситуация устаканится и горе пройдёт стороной.

Болезненнее всего было осознавать, что от тебя абсолютно ничего не зависит. Ты словно маленькая пылинка в воздухе, путь которой определяется потоком ветра.

На таких размышлениях Матфей вспомнил свои странные сны, в которых он также чувствовал собственное бессилие. Воспоминания нагнали зловещий оттенок — по спине побежали мурашки. И ведь тогда, после молитвы и воспоминания о Христе, внезапно появлялись силы, начинало чувствоваться ощущение безопасности, в конце концов, появлялась надежда.

За окном громыхали взрывы, во все стороны разлеталась земля, слышались крики людей, вой сирен и голоса из громкоговорителей, требующие от граждан срочной остановки повстанческого движения в обмен на рассмотрение менее строгого наказания.

— Я знаю… знаю, что нам остаётся делать, — сказал Матфей, поднимаясь на ноги и упираясь рукой в тумбочку. Его голос звучал твёрже, чем минуту назад, — в нём появилась решимость.

Окно давно выдуло на улицу всё накопленное тепло, а вечерний холодный ветер стал обволакивать всю квартиру. Но из-за погромов нельзя было ощутить понижение температуры: пламя от полыхающих машин заменяло не только отопление в доме, но и электричество — всё и так прекрасно видно без лампочки.

Матфей поставил на ноги Лизу, которая продолжала шмыгать носом, опустив голову вниз. У неё было мало сил стоять: шатаясь из стороны в сторону, она чудом не завалилась на пол, но из последних сил держалась на ногах.

Подойдя к уголку с иконами, Матфей перекрестился, открыл молитвослов и стал произносить начальные молитвы. Его голос дрожал, но становился увереннее с каждым словом. Дойдя до псалмов, он услышал за окном внезапный свист, режущий ухо…

Взрыв! Барабанные перепонки за долю секунды заложило, образовался пронзительный писк. Выстрелы раздавались прямо под окном, а жужжание беспилотников не останавливалось ни на минуту. В любой момент один из таких летательных аппаратов мог влететь в квартиру, оставив после себя сгоревшее помещение.

Но взрывы не смогли отвлечь ни Матфея, ни Лизу. Она стояла с закрытыми глазами и молилась вместе с мужем, обессиленно держась за его руку. Осознание того, что ты несёшь ответственность не только за себя, но и за жену, побудило Матфея к ещё более горячей молитве.

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится… — продолжал усердно молиться Матфей, пока комнату периодами освещало оранжевое зарево.

Взрыв! Послышались звуки летящих осколков, стучащих по стенам и полу.

— Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тме преходящия…

Внезапный свист, шум рассекаемого воздуха и треск ломающихся деревьев. Стены стали трястись из стороны в сторону, будто находишься на качелях. Откуда-то с верхних этажей полетели кирпичи и стройматериалы — видимо, беспилотник всё же попал в одну из квартир подъезда.

— Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое… — трясущимся голосом продолжал Матфей. Его губы дрожали, но слова звучали отчётливо и твёрдо.

Лиза к этому времени уже перестала дрожать. Ей уже не было так страшно умирать — ведь рядом был муж, и вместе с ним уходить из жизни казалось легче. Она перестала крепко жмурить глаза, расслабилась, руки практически перестали трястись. В её взгляде стало проявляться умиротворение. Не важно, что за окном творится настоящий ад — главное, что сердце открыто и спокойно.

— Долготою дний исполню его и явлю ему спасение Мое, — закончил молитву Матфей.

На последних словах Лиза склонила голову и, повиснув на предплечье мужа, не имея сил, уснула. Преображенский одной рукой закрыл молитвослов, положил его на полку, взял жену на руки и под свист пуль и стрельбу отнёс её в ванную.

«Придётся ночевать здесь. Хоть немного безопаснее», — обдумал свои действия Матфей. Было ли там действительно безопаснее — вопрос хороший. Нельзя однозначно ответить, что лучше: погибнуть мгновенно от взрыва беспилотника или быть похороненным заживо под обломками своего же дома.

Принеся подушки и разложив их на полу, Матфей положил Лизу и лёг рядом сам. Жена спала, как невинный ребёнок, только что вкусно поевший. Уголки её губ слегка приподнялись, изображая лёгкую улыбку.

Матфей лежал рядом и гладил её по голове, ухом вслушиваясь в каждый разрыв бомбы.

«Насколько же ты прекрасна», — произнёс он про себя, позабыв о страшных событиях на улице. «А ведь обещал себе, что начну ценить каждую секунду жизни рядом с тобой… Но нет — спешка, спешка… Вот и жизнь теперь может оборваться в любую секунду… А я так мало сказал, насколько сильно тебя люблю…» — со слезами на глазах размышлял Матфей, с каждым разом всё сильнее обнимая Лизу.

Так он и лежал, заливаясь слезами — может, час, а может, и два. За это время взрывы чуть поутихли, и Матфей даже не заметил, как уснул. Его рука всё так же обнимала жену, а лицо, мокрое от слёз, выражало одновременно боль и странное, почти неземное умиротворение.

2.3. ЧВК «Справедливость»

Тем временем из тюрем страны стали освобождаться заключённые. С боями митингующие прорывались в запрещённые здания, освобождая тех, кто невинно отбывал срок, и тех, на чьих плечах действительно лежали преступления. Воздух наполнялся гулом толпы, запахом пороха и дымом — хаос набирал обороты, словно неудержимая стихия.

В одной из городских тюрем находился заключённый №667 — Стефан Бойцов. Его историю можно начать рассказывать со школьных времён, ведь именно там он познакомился с Матфеем. С самого первого класса они были не разлей вода. Вечно встревали во все возможные авантюры и часто оказывались в кабинете директора, который запугивал их — от вызова родителей в школу до отчисления.