СЛЕД БОГА: Когда ты вспомнишь

В дверь постучали. Меирана проскользнула внутрь, попробовала воду рукой и через минуту стояла рядом под горячими струями. Прижалась, положила голову мне на грудь, и мысли о Страже, о печатях, о чужой воле — все это отступило, растворилось в паре и тепле.

— Ты обещал мне чудеса и не обманул, — проговорила она шепотом.

С влажными волосами, в длинных махровых халатах мы спустились в гостиную, где уже был накрыт стол. Рэйчел постаралась — паста, салат, хлеб, вино.

После ужина Рэйчел убрала все, кроме чайника и трех чашек. Меирана держала свою обеими руками, грела ладони и нюхала пар — привычка из мира, где горячее питье было редкостью.

Я снова набрал Алексея. Длинные гудки уходили в пустоту, и с каждым из них внутри нарастало глухое, тяжелое чувство — не страх, скорее вина. Человек звал на помощь, а я был в другом мире и не слышал. Абонент недоступен.

Рэйчел наблюдала за мной поверх чашки.

— Кому ты звонишь?

— Алексею. Моему другу. Он писал мне, пока я был... недоступен. У него проблемы. Серьезные.

— Алексей Златов? — Рэйчел поставила чашку. — Русский хирург, с которым вы работали в Сирии. Вы дружите давно, Люк.

Я кивнул. Каждый кусочек информации был как монета, найденная на дороге — сама по себе мало что значила, но где-то впереди из них мог сложиться путь.

— Его телефон выключен уже две недели, — сказал я.

Рэйчел нахмурилась и потянулась к своему телефону, но я покачал головой.

— Не сейчас. Я разберусь.

Повисла пауза. Меирана поставила чашку и посмотрела на меня — она не понимала слов, но чувствовала, что разговор зашел в тупик.

Рэйчел вдруг выпрямилась, будто вспомнила что-то.

— Люк, я хочу кое-что предложить. — Она заговорила тем особенным тоном, каким говорят люди, долго обдумывавшие идею и наконец решившиеся ее озвучить. — Ты жертвуешь деньги на детский дом. «Солнечный берег», час езды от города. Пятнадцать тысяч в месяц. Уже больше трех лет.

Я молчал. Пятнадцать тысяч в месяц на детский дом, о котором я не имел ни малейшего понятия.

— Я давно хотела свозить тебя туда, — продолжила Рэйчел. — Показать, куда уходят деньги. Ты ни разу не был — просто подписал распоряжение. А сейчас, когда ты пытаешься собрать по кусочкам свою жизнь, может, это поможет? Увидеть своими глазами, какой ты человек. — Она помолчала. — И, если честно, я давно хотела проверить лично. Директор последние два месяца не присылал фотоотчетов. Говорит — ремонт. Но мне это не нравится.

Последнюю фразу она произнесла легко, как мелкую бытовую деталь. Но ее челюсть чуть сжалась — она нервничала сильнее, чем показывала.

Я повернулся к Меиране и перевел.

— Рэйчел говорит, что я помогал деньгами детям без родителей. Предлагает поехать и посмотреть.

Меирана выслушала, потом спросила:

— Дети без родителей — как Лира?

Лира. Девочка, которую я вытащил из рук бандитов в Контере. Ее отец погиб, защищая ее.

— Да. Как Лира.

Меирана кивнула — коротко, серьезно. Потом чуть наклонила голову, будто прислушивалась к чему-то внутри себя.

— Это место... оно безопасно?

— Не знаю. Это детский дом, не крепость.

— Поезжай, — сказала Меирана. — Но будь внимателен.

Что-то тянуло меня согласиться, и дело было не только в логике. Смутное беспокойство поселилось где-то под ребрами и не имело причины. Не страх и не предчувствие, а ощущение, что мне нужно туда попасть. Как будто что-то ждало меня в том месте, и это что-то было важнее, чем я мог сейчас понять.

— Хорошо, — сказал я Рэйчел. — Завтра утром.

Она кивнула, и ее плечи чуть опустились — облегчение.

— Я найду машину и спланирую маршрут, — сказала она и потянулась к телефону.

Меирана тронула меня за руку.

— А я?

— Ты останешься здесь. Завтра придет преподаватель — начнешь учить язык.

Она сжала губы. Я видел, как в ней столкнулись два чувства разом: понимание, что это правильно, и нежелание отпускать меня с Рэйчел. Она не стала говорить ни о том, ни о другом. Вместо этого встала, подошла ко мне вплотную, положила обе ладони мне на лицо и заглянула в глаза.

— Ты возвращаешься до захода солнца, — сказала она тихо и твердо. — Это не просьба, Люк.

— Вернусь.

Она опустила руки, выпрямилась и повернулась к Рэйчел. Их взгляды встретились. Меирана не знала ни слова по-английски, но то, что она сказала взглядом, перевода не требовало: верни его целым.

Рэйчел чуть склонила голову — приняла.

Я смотрел на них обеих и думал, что это, пожалуй, самый странный вечер в моей новой жизни. Две женщины из разных миров договорились о чем-то важном без единого общего слова.

— Иди спать, — сказала Меирана, снова повернувшись ко мне. — Завтра длинный день.

Она развернулась и пошла к лестнице. На третьей ступеньке остановилась и бросила через плечо:

— И скажи ей, чтобы не опаздывала утром.

Я перевел. Рэйчел усмехнулась — первый раз за вечер по-настоящему, не вежливо и не криво, а как человек, которому просто стало смешно.

— Мне она нравится, — сказала Рэйчел тихо.

Утро пришло серое, влажное. За окнами висела дымка, и город внизу казался нарисованным акварелью по мокрой бумаге.

Рэйчел приехала ровно в восемь, а следом — преподаватель, молодой парень с добродушным лицом и рюкзаком, набитым карточками и детскими книжками.

Меирана сидела на диване и разглядывала его с выражением охотницы, оценивающей незнакомого зверя — не опасен ли, не глуп ли, стоит ли тратить время. Я представил их друг другу жестами и парой фраз на контерийском. Она выслушала, кивнула и повернулась к парню с видом человека, готового к тяжелой работе.

У двери Меирана поймала мою руку и сжала — коротко, крепко.

— До заката, — напомнила она.

По дороге я поймал себя на мысли о парне с мопсом из парка. Тот самый мопс с неподвижными, не собачьими глазами. Мы уехали из города — но ощущение чужого взгляда на затылке осталось. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Пустое шоссе, ни одной машины. И от этой пустоты почему-то не стало легче.

Рэйчел рассказывала то, что знала: «Солнечный берег», частный приют, директор Маркус Уинтерс. Пятнадцать тысяч в месяц, три года. Два месяца назад Уинтерс перестал присылать фотоотчеты. Рэйчел молчала дольше обычного между фразами, и это молчание говорило больше слов.

Через час машина свернула на проселочную дорогу, и деревья расступились. Впереди показался невысокий забор из кованого железа, за ним — двухэтажное здание из красного кирпича с белыми наличниками, большой двор и старый парк. На воротах висела табличка: «Солнечный берег. Детский дом-интернат».

Рэйчел припарковала машину. Мы вышли.

И тогда я ее почувствовал.

Это была еле уловимая вибрация. Которую я чувствовал всем телом. Тяжелая медленная пульсация идущая откуда-то из под земли, как второе сердцебиение. Она шла откуда-то из парка, из-за деревьев, и тянула к себе.

Рэйчел направилась к воротам, а я свернул к парку. Она обернулась, но я махнул рукой — иди, догоню.

Я прошел мимо детской площадки с облупившимися качелями. Гравийная дорожка вела вглубь парка, под тень старых лип.

Стела стояла у крайнего дерева — невысокий серый гранит с полустертой надписью и датой 1847. На первый взгляд обычный мемориальный камень, но кто-то когда-то сделал его из чего-то более древнего. С боков и сзади проступали странные символы — глубоко врезанные в камень завитки и линии, которые не имели ничего общего с английскими буквами на лицевой стороне. Их приняли за орнамент, за украшение, и оставили как есть.

Пульсация усилилась, когда я подошел ближе. Положил ладонь на гранит и закрыл глаза.

Сила внутри отозвалась, потекла по руке, коснулась поверхности — и ладони обожгло, словно я схватился за раскаленную сковороду. Я не отдернул руку. Стиснул зубы и вдавил обе ладони в камень. Сила уходила в гранит, как вода в сухой песок, — бесконечно, безответно. На секунду мелькнуло что-то — ощущение огромного пространства, белого и пустого, как зал из сна. А потом — стена. Непроницаемая толща, как лед над зимним озером. Печать была там, я чувствовал ее дыхание. Но она спала и не хотела просыпаться. Чего-то не хватало, и я не знал чего.

Я убрал руки. Ладони горели, и на граните остались два влажных отпечатка, которые высохли за секунду, будто камень впитал их.

⁂

Рэйчел подошла к воротам и дернула цепь. Замок был новый, блестящий — не вязался со старым кованым железом. Она огляделась и заметила боковую калитку, прикрытую, но не запертую. Толкнула и вошла.

Двор был пуст. Ни детей, ни воспитателей, ни голосов. Только ветер гнал по асфальту обертку от батончика. Качели стояли неподвижно, и на одной из них лопнуло сиденье — давно, судя по ржавчине на цепях.

Рэйчел поднялась по ступеням и вошла в здание. В коридоре пахло хлоркой и чем-то кислым, застоявшимся. Стены, которые на фотографиях в отчетах были свежевыкрашенными, оказались серыми, с пятнами сырости у пола. Линолеум вздулся в нескольких местах, и на одном из вздутий кто-то наклеил скотч — грубо, наспех.

Пятнадцать тысяч в месяц. Три года. Больше полумиллиона долларов. И стены в пятнах.

Она прошла дальше. Из-за одной двери доносился приглушенный голос — кто-то читал вслух, монотонно, без выражения. Рэйчел заглянула: десяток детей сидели за столами, худые, в одинаковых серых футболках. Воспитательница, грузная женщина с усталым лицом, читала им что-то из потрепанной книги, не поднимая глаз.

Рэйчел сжала челюсти и пошла дальше, к кабинету директора. Табличка на двери: «М. Уинтерс. Директор». Дверь была приоткрыта.

Она уже потянулась к ручке, когда услышала голоса. Два мужских голоса — один знакомый по телефонным разговорам, мягкий, обходительный. Другой — незнакомый, низкий, деловой.

— Группа крови совпадает, возраст подходит, — говорил незнакомый голос. — Клиент ждать не будет. Вы же понимаете.

— Понимаю, понимаю, — это был Уинтерс. В его тоне не было ни тени сомнения — усталость человека, обсуждающего рутинную сделку. — Документы готовы. Справка о переводе в приемную семью в другом штате. Все как обычно.

— Где она сейчас?

— В коридоре, у окна. Она всегда там стоит в это время, смотрит на птиц у кормушки. Лили Картер, семь лет. Тихая, послушная, проблем не будет.

— Сколько? — спросил незнакомый голос.

Рэйчел услышала шелест купюр и отступила от двери. Пальцы онемели, в голове звенела пустота — как после удара. Но тело уже двигалось. Два года работы на Люка научили ее главному: быстро думать и принимать решения. Пока они считают деньги — у нее есть минуты. Может быть, только минуты.

Она развернулась и пошла по коридору, не ускоряя шаг. За спиной продолжался приглушенный разговор, неторопливый счет. Каждая секунда этого счета была ее фора.

Девочка стояла в конце коридора, у широкого окна. Маленькая, русые волосы до плеч, в серой казенной футболке, великоватой ей на два размера. Она стояла на цыпочках и смотрела через стекло на деревянную кормушку, привинченную к подоконнику снаружи. Там суетились две синицы.

— Лили? — Рэйчел присела рядом, чтобы быть на уровне ее глаз. Голос звучал ровно — она сама не понимала, откуда берется это спокойствие. — Меня зовут Рэйчел. Я помогаю человеку, который присылает деньги вашему дому. Знаешь, тому, благодаря кому у вас есть еда и одежда.

Лили повернулась. Серые глаза, внимательные, серьезные. Она посмотрела на Рэйчел так, как смотрят дети, выросшие среди взрослых, — оценивающе, без детской доверчивости.

— Который ни разу не приезжал? — спросила она.

— Да. Именно он. Он сегодня приехал впервые. Стоит в парке и очень хочет с тобой познакомиться. — Рэйчел улыбнулась, и улыбка далась ей тяжелее, чем что-либо в жизни. — Он привез подарки для всех детей. Но сначала хочет поговорить с тобой, потому что ему сказали, что ты самая умная.

Лили чуть наклонила голову.

— Правда?

— Правда. Пойдем? Только тихонько, чтобы другие не обиделись, что ты первая.

Девочка посмотрела на кормушку, потом на Рэйчел. Что-то решала.

— А птиц покормить потом можно?

— Обязательно.

Лили слезла с подоконника и взяла Рэйчел за руку. Ладошка была сухая и легкая, как лепесток.

Рэйчел выпрямилась и повела ее к боковому выходу. Мимо стенда с детскими рисунками, мимо двери спортзала, мимо туалетов. Она шла ровно, не ускоряя шаг, и держала Лили за руку так, будто они просто вышли на прогулку. Сердце колотилось в горле, но снаружи — ни одного лишнего движения. Чем страшнее, тем спокойнее нужно выглядеть.

Боковая дверь вела во двор. Рэйчел толкнула ее плечом и вывела Лили наружу.

— А куда мы идем? — спросила девочка, щурясь от солнца.

— В парк. Там ждет тот человек.

Они прошли через двор и вышли через калитку. Гравийная дорожка уходила к липам, и Рэйчел уже видела впереди силуэт Люка у стелы, когда за спиной хлопнула дверь.

— Эй! Стойте!

Мужской голос, резкий. Рэйчел не обернулась. Ускорила шаг.

— Стойте, я сказал!

Топот ног по асфальту. Не один человек — двое, может трое.

Рэйчел наклонилась к Лили.

— Помнишь, я говорила — тихонько? Теперь нужно быстро. Побежали.

Лили не спросила почему. Она просто побежала — мелкими шагами, цепляясь за руку Рэйчел, и казенные тапочки шлепали по гравию.

Рэйчел бежала и думала одно: до Люка — пятьдесят метров. Тридцать, двадцать. Гравий хрустел под каблуками, в легких жгло.

— Стреляю! — крикнул голос сзади.

Рэйчел подхватила Лили на руки и побежала быстрее, не разбирая дороги, сквозь кусты, по траве. Девочка вцепилась ей в шею и молчала — не плакала, не кричала, просто молчала, и от этого молчания Рэйчел стало страшнее, чем от крика за спиной.

⁂

Я услышал крик и обернулся. Рэйчел бежала ко мне через парк с ребенком на руках. Лицо белое, волосы растрепаны, глаза — я никогда не видел таких глаз у делового, собранного человека. За ней, метрах в тридцати, бежали трое мужчин. У одного в руке был пистолет.

Все стало очень простым и очень быстрым.

Рэйчел добежала до меня и остановилась, прижимая девочку к груди. Она задыхалась, не могла говорить, только мотала головой в сторону преследователей.

Трое мужчин выбежали из-за кустов и остановились, увидев меня. Тот, что с пистолетом, поднял оружие.

— Отдайте ребенка. И никто не пострадает.

Я смотрел на него, и внутри поднималось то самое чувство — темное, горячее, от которого светлели руки и сжималась грудь. Я мог ударить. Силы хватило бы. Но пули летят быстро. Слишком быстро. Рэйчел стояла рядом с девочкой на руках. Одна пуля — и все.

Призвать Стража? Тело свело от одной мысли. Я поклялся — никогда больше. Лучше смерть, чем снова быть пассажиром.

За моей спиной Лили дрожала мелкой дрожью, вжимаясь в Рэйчел, и эта дрожь передавалась через ее тело в мое плечо.

Бежать некуда. Стража звать не хотел.

И тогда я не подумал — я рванул. Схватил Рэйчел за плечо, развернулся к стеле и шагнул. Не к стеле — сквозь нее. Сквозь воздух, сквозь пространство, сквозь все, что отделяло этот мир от другого. Сила хлынула из груди раскаленной волной, и мир словно дал трещину.

Белый свет растущей трещины поглотил нас троих.

Последнее, что я услышал из этого мира, — сухой щелчок выстрела, оборвавшийся на полузвуке.

А потом — тишина.

Глава 3: ШаэльТар.

Белый свет схлынул и разлом закрылся, и я почувствовал под ногами землю. Воздух хлынул в легкие, густой от смолы и чего-то цветочного, и я вдохнул его так жадно, будто до этого не дышал вовсе. Рэйчел стояла рядом, прижимая к себе Лили, и я все еще сжимал ее плечо — пальцы не хотели разжиматься, будто тело еще не поверило, что выстрел остался по ту сторону.

Я разжал руку и огляделся. Тонкие светлые стволы поднимались вокруг нас, и кора на них отливала перламутром, когда я поворачивал голову. Синеватая листва шелестела над головой, хотя ветра я не чувствовал, и сквозь нее сочился ровный свет, заливавший поляну без единой тени. Я поискал глазами солнце и не нашел его.

— Люк, — Рэйчел прижимала Лили к себе, и голос у нее был хриплый, севший.

— Вы целы? — я быстро оглядел обеих. Ни крови, ни разрывов на одежде. Лили прижималась к Рэйчел, но не плакала. Пуля прошла мимо — или не успела догнать.

Рэйчел только что прошла через стену белого света, и я видел, как она пытается справиться с тем, что видят ее глаза — лес, которого не должно быть, деревья, которых не бывает. Но она справлялась. Огляделась и сказала:

— Мы не в Коннектикуте.

— Нет, — сказал я, потому что больше мне нечего было добавить.

— Птицы поют не так, — сказала Лили.

Она вывернулась из рук Рэйчел, и той пришлось поставить ее на траву. Лили не плакала и не жалась — стояла, слушала, чуть наклонив голову. Ребенок, которого пять минут назад вырвали из рук торговцев и протащили через светящуюся дыру в воздухе, разглядывал незнакомый лес так, будто ничего не случилось.

Я не знал, где мы. Я открыл портал спонтанно, думая только о безопасности — и вот мы здесь.

Додумать я не успел.

Они появились из-за деревьев так тихо, что я услышал их только когда ближайший оказался в пяти шагах. Семеро. Копья с каменными наконечниками, топоры, луки из темного дерева. Двигались слаженно и молча, и каждый знал свое место — так ходят люди, которые охотятся вместе не первый год.

Рэйчел шагнула назад и сдвинула Лили за себя одним коротким движением. Я встал перед ними обеими, но рук поднимать не стал. Сила внутри молчала, и это было не сонное молчание, а спокойная уверенность — так молчит зверь на своей территории, когда чужаки приходят без злого умысла. Эти люди были настороженны и вооружены, но опасности я не чувствовал.

Старший остановился передо мной и упер копье поперек тела. Орлиные перья покачивались в его темных волосах, а на лбу синели точки татуировки, сложенные в узор. Он оглядел меня с ног до головы, потом перевел взгляд на Рэйчел и Лили, задержался на ткани курток и подошвах кроссовок и заговорил. Язык был незнакомый — мягкие гласные перекатывались как вода по камням.

Я понял каждое слово. Они пришли откуда-то изнутри, сами, без усилия, будто этот язык жил во мне всегда и ждал, когда понадобится.

— Кто вы? Откуда пришли?

— Меня зовут Люк, — ответил я на его языке. — Со мной Рэйчел и Лили. Мы не несем вреда.

— Ты говоришь на их языке? — шепотом выдохнула Рэйчел за моей спиной.

— Да. Потом объясню.

При звуке моего имени по охотникам прошла волна. Они переглянулись, и руки на копьях напряглись. Молодой парень с зелеными перьями колибри в косах подался вперед, вгляделся мне в лицо и прошептал:

— Он назвался именем Китахи...

Старший повернулся к нему и шикнул так резко, что парень отшатнулся и опустил глаза. Тишина повисла густая, и я видел, как пальцы старшего побелели на древке копья.

— Пойдешь с нами, — сказал он наконец, и в голосе его звучало не приказание, а тяжелое сомнение человека, который не знает, радоваться ему или бояться. — Старейшина решит, что с тобой делать.

— Хорошо, — сказал я.

Он кивнул и двинулся по тропе. Двое охотников пошли впереди, остальные встали за нами, и я перевел Рэйчел коротко — ведут к старейшине. Она кивнула, и я заметил, как ее глаза быстро пересчитали охотников и скользнули по кустам за их спинами. Три года она управляла моими делами, о которых я ничего не помнил, и привычка держать все под контролем, видимо, работала в ней даже здесь, в мире, который существовать не должен.

Расстановка мне не нравилась — двое впереди задавали темп, пятеро сзади перекрывали отход, и это было похоже на конвой куда больше, чем на сопровождение. Но сила внутри по-прежнему молчала, и я доверился ей.

Лили взяла меня за руку, и ладонь у нее была теплая и спокойная, и она шла рядом со мной, разглядывая деревья и охотников с одинаковым невозмутимым любопытством, от которого мне становилось не по себе. Семилетний ребенок не должен быть таким спокойным после всего, что произошло за последний час.

На третьей минуте пути я заметил странное. Трава вдоль тропы, густая и синеватая, по колено, тянулась к моим ногам — не к Рэйчел, не к охотникам, а ко мне. Стебли чуть отклонялись, когда я проходил мимо, будто их сгибал легкий ветер, хотя воздух стоял неподвижно. Потом я обратил внимание на листья — низкие ветки деревьев, нависавшие над тропой, медленно поворачивались, когда я оказывался рядом, едва заметно, как подсолнухи поворачиваются к солнцу. Я протянул руку к ближайшему стволу и не успел коснуться — кора потеплела, и я чувствовал это тепло с расстояния в ладонь, живое и мягкое, будто дерево дышало мне навстречу.

Молодой охотник с перьями колибри шел ближе всех и видел все это. Он не сказал ни слова, но рука его на копье мелко задрожала.

Вдоль тропы росли кусты с бутонами размером с два кулака, и они светились изнутри бледно-голубым, будто в каждом горела крохотная лампа. Лили протянула руку потрогать, и молодой охотник едва заметно улыбнулся, но тут же спрятал улыбку, поймав взгляд старшего.

Деревня открылась разом — дома на высоких сваях, стены из глины и веток, крыши из огромных листьев, уложенных внахлест. Народ высыпал на площадь, стоило нам показаться на ее краю. Дети выбежали первыми и остановились, разглядывая нас во все глаза. Старик потянулся и потрогал рукав куртки Рэйчел, покачал головой и сказал что-то, от чего ближайшие соплеменники засмеялись. Человек пятьдесят — может, больше — обступали нас кольцом, негромко переговариваясь, и в их голосах звучало любопытство, а не враждебность.

Из большого дома на краю площади спустился мужчина. Крепкий, лет сорока, с черной бородой и темными глазами, в которых сидела застарелая усталость. На шее висело ожерелье из звериных клыков, а на голове — повязка с цветными перьями. Он двигался так, как двигаются люди, привыкшие к тому, что при их появлении замолкают.

Толпа расступилась. Шолла выслушал старшего охотника молча, скрестив руки на груди. Потом повернулся ко мне и несколько секунд рассматривал, прищурившись, будто прикидывал, стоит ли вообще тратить слова.

— Именем Китахи, — произнес он негромко. Усмехнулся, и усмешка эта была горькая и тяжелая. — Покажи силу, если ты бог. Здесь и сейчас.

Я перевел Рэйчел суть — двумя словами, чтобы не тянуть.

— Я не пришел показывать силу, — сказал я старосте. — Я пришел найти то, что потерял.

— Хватит. — Он не повысил голоса, но слово упало как камень. — Двадцать лет я держу этих людей. Двадцать лет я учу их полагаться на свои руки, а не на сказки. Кормить детей, а не жечь подношения. Строить стены, а не ждать чуда. А теперь ты пришел и назвался именем, которое я двадцать лет выбиваю из их голов.

Молодой охотник с перьями колибри шагнул вперед.

— Шолла, нужно позвать хранительницу. Таков закон предков — если кто-то называется именем Китахи...

— Закон предков. — Шолла произнес это так, будто каждое слово весило по тонне. — Хранительница. Полоумная старуха, которая тридцать лет кормит моих людей сказками о боге, который вернется и все исправит. Очень удобно — ждать, пока кто-то придет и спасет, вместо того чтобы спасать себя самим. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел не злость, а страх. Страх за тех, кто стоял у него за спиной и уже начинал перешептываться. — И я не позволю тебе обмануть мой народ.

Разговор уходил не туда. Я перестал переводить Рэйчел и чуть расслабил плечи, позволив лицу принять спокойное выражение — пусть она видит, что все в порядке, что это просто разговор, что вождь немного горячится, но ничего страшного.

От людей с каменными копьями я мог отбиться за секунды, и я знал это так же твердо, как и то, что убивать людей, которые защищают свой дом от чужака, я точно не собирался. Шолла боялся за свой народ. Я мог его за это уважать.

Шолла повернулся к охотникам.