СЛЕД БОГА: Когда ты вспомнишь
- -
- 100%
- +
— Женщину и ребенка — к матерям. Накормить.
Я повернулся к Рэйчел и перевел — спокойно, с улыбкой, которую старался сделать убедительной.
— Он просит, чтобы ты с Лили пошла к женщинам. Накормят, напоят. Все нормально, просто у них так принято — мужские разговоры отдельно.
Она побледнела и шагнула ко мне.
— Люк, я не оставлю...
— Рэйчел, — я положил ей руку на плечо и чуть сжал, глядя в глаза. — Здесь не обижают женщин и детей. Мне нужно поговорить с ним один на один — ему проще будет без чужаков за спиной. Иди с Лили. Я разберусь.
Она искала что-то в моем лице — наверное, тень сомнения или страха, и не нашла. Стиснула челюсть, кивнула и позволила женщинам увести себя. Лили обернулась на ходу и посмотрела на меня — серьезно, внимательно, совсем не по-детски.
Шолла молчал, пока они не скрылись за домами. Стоял, скрестив руки, и ждал. Потом повернулся к охотникам и заговорил — негромко, коротко, будто отдавал команду, которую уже принял давно.
— Столб. Хворост. Масло.
Молодой охотник с перьями колибри дернулся вперед.
— Шолла, ты не можешь...
— Могу. — Шолла даже не посмотрел на него. — И сделаю это сейчас, пока чужая женщина и ребенок не видят. У нас хватит милосердия избавить их от этого зрелища.
Охотники двигались быстро. Столб вкопали в считанные минуты, хворост обложили вокруг, и тяжелый маслянистый запах из глиняных кувшинов поплыл по площади. Люди собирались молча, вставая полукругом в отдалении. На лицах читалось не предвкушение, а тяжесть. Они не хотели этого. Но Шолла решил, и за двадцать лет они привыкли, что Шолла решает правильно.
Я подошел к столбу сам. Охотники переглянулись — они ожидали сопротивления, крика, мольбы — но я повернулся спиной к дереву и дал себя привязать. Веревки впились в запястья, грубые, пропитанные чем-то смолистым. Охотник слева плеснул маслом на хворост, и тяжелый запах пополз по площади.
Я смотрел на Шоллу и думал — не посмеет. Он испытывает меня. Хочет увидеть страх, хочет, чтобы я закричал и признался в обмане. Можно приговорить чужака, можно связать и бросить в яму, но сжечь живого человека на глазах у всей деревни — это другое.
Но даже если я ошибаюсь — я не боялся. Откуда-то шла тихая уверенность, что здесь со мной ничего плохого не случится. А если вдруг и случится — я смогу разорвать эти веревки так же легко, как разорвал наручники в детском доме, отбиваясь от бандитов. А ожоги залечу меньше чем за минуту. Я решил пополнить запас силы из эфира — давно этого не делал и чувствовал, что он почти исчерпан. Как всегда, я потянулся к эфиру, послал легкий импульс своей силой и почувствовал, как он отозвался. Я потянул, и эфир потек в меня медленным ровным потоком, пока Шолла произносил свой приговор.
— Ты назвался священным именем, — произнес он так, чтобы слышали все. — Ты не доказал свою правоту. Хранительница всю жизнь твердила нам про испытание огнем. Что ж, дадим ей это испытание. Посмотрим, что скажет огонь.
Факел ткнулся в хворост.
Масло занялось мгновенно — огонь рванул вверх с утробным гулом, и жар ударил в лицо, в грудь, в руки. Настоящий жар. Настоящее пламя. Хворост трещал и плевался искрами, и дым повалил такой густой, что на секунду я перестал видеть площадь.
Тело дернулось в веревках раньше, чем я успел подумать. Сила рванулась из груди, готовая вышибить все вокруг — столб, веревки, огонь, людей. Я сжал зубы и удержал ее. Едва. Пальцы впились в столб за спиной так, что дерево затрещало под ними.
Секунда. Две. Три.
Огонь лизал мне руки, поднимался по рубашке, обтекал лицо. Я ждал боли — острой, невыносимой, от которой кричат. Боли не было. Жар был — мягкий, обволакивающий, почти ласковый. Пламя обтекало кожу, как теплая вода обтекает камень, и пахло при этом не горелой плотью, а смолой и чем-то древесным, чистым.
Я не горел.
Я стоял в огне и не горел.
Сила, рвавшаяся наружу, медленно улеглась. Я разжал пальцы, чувствуя вмятины, которые оставил на столбе, и выдохнул. Вокруг меня ревело пламя, а внутри наступила странная, звенящая тишина. Я не понимал, почему огонь меня не трогает. Но я чувствовал — это место. Что-то в этом мире, в этой земле под ногами, в этом воздухе защищало меня. И я решил подождать. Посмотреть, что будет дальше.
И тогда сквозь рев пламени я услышал голос. Тихий, надтреснутый, идущий откуда-то с края площади. Женщина шептала что-то ритмичное, похожее на молитву, и слов я разобрать не мог, но от этого шепота что-то в груди заныло — будто тело помнило то, что забыла голова.
Сквозь огонь я увидел фигуру. Она шла прямо ко мне, шепча свою молитву, и каждый шаг давался ей с такой болью, что я чувствовал ее даже сквозь пламя. Старое, измученное годами тело, скрюченное и высохшее, которое она заставляла двигаться одной только волей, вцепившись в посох побелевшими пальцами. Люди расступались перед ней, и даже сквозь жар и дым я различал на их лицах суеверный страх.
— Уберите ее! — голос Шоллы прорвался сквозь треск огня.
Двое охотников шагнули к ней, но она прошла между ними, даже не повернув головы, и они замерли, не посмев коснуться. Она шла прямо ко мне уверенно, будто видела то, чего не видел больше никто.
Остановилась у самого края огня. Подняла голову. Мутные глаза нашли мои сквозь пламя, и в них мелькнула искра узнавания. Она переменилась в лице.
— Это он, — выдохнула она и повернулась к Шолле. Голос ее сорвался на крик: — Как ты посмел?!
И шагнула ко мне, в огонь.
Ее сухие пальцы вцепились в уже почти сгоревшие веревки на моих запястьях. Она рвала узлы с быстротой и точностью, которых в этих руках быть не могло, и шептала, шептала свою молитву, не останавливаясь ни на секунду. Огонь обтекал нас обоих, и я чувствовал, как пламя касается ее плаща, ее волос — и не трогает.
Веревки упали. Я взял ее за руку — невесомую, тонкую — и шагнул вперед.
Огонь расступился перед нами.
Мы вышли из пламени, и первое, что я увидел — лицо Шоллы. Белое. Рот приоткрыт, но звука не было. За его спиной кто-то вскрикнул, кто-то тяжело рухнул ниц, и этот звук покатился по площади волной — один за другим люди опускались на землю.
Старуха отпустила мою руку и упала передо мной на колени. Все тело ее тряслось.
— Прости, повелитель... — голос сорвался, хрипел, ломался. — Я не смогла сохранить веру. Мне не хватило сил... Прости меня и предай забвению...
Я положил руку ей на голову. Не думая. Рука легла сама — привычным движением, которого я не помнил, но которое тело знало лучше, чем мое имя. Я потянул силу из груди и направил в ладонь — мягко, осторожно, как направлял в Контере, когда лечил раненых. Хотел просто унять боль в этих разбитых суставах, в этой скрученной спине.
Сила хлынула. Не тонким ручейком, а потоком — горячим и живым. Она текла через мою руку, и я не мог ее остановить, да и не хотел, потому что чувствовал, как тело под моей ладонью пьет эту силу жадно, ненасытно, будто ждало ее десятилетиями.
Я откинул укрывавший ее голову капюшон. По седым спутанным волосам покатилась золотая волна, превращая их в живое тяжелое золото, морщины посыпались с лица песком, а согнутая спина распрямлялась. Пыльный бесцветный плащ наливался чернотой, густой и глубокой, как самая темная ночь, а подкладка вспыхнула фиолетовым — тем самым оттенком, которым наливалось небо Контеры в закатный час.
На ее груди что-то блеснуло. Амулет на цепи — четырехконечная звезда, в центре круг, а в круге ангел с раскрытыми крыльями. Металл потемнел от времени, но под потоком силы ожил и засиял, и на мгновение мне показалось, что крылья ангела дрогнули.
Сила иссякла сама, мягко, как река входит в озеро. Я убрал руку.
На коленях передо мной стояла молодая женщина. Зеленые глаза, яркие и мокрые от слез. Золотые волосы до плеч. Черный плащ с фиолетовым подбоем лежал на ее плечах так, будто был пошит на нее вчера. Она смотрела на меня снизу вверх, и я не узнавал ее, но что-то внутри меня — глубже памяти, глубже имени — знало, кто она.
— Встань, — сказал я. — Ты ни в чем не виновата.
Площадь молчала. Все стояли на коленях — охотники, старики, женщины, дети, замершие на лестницах домов. Я не видел, когда они опустились. Угли тлели за моей спиной, и легкий дым поднимался в перламутровое небо.
Шолла стоял один. Лицо у него дрожало, и двадцать лет уверенности уходили из него с каждым выдохом. Ноги подломились, и он упал на колени тяжело, всем весом, и из горла его вырвался звук — глухой и рваный, будто внутри что-то лопнуло.
— Прости... — выдавил он.
— Поднимись, — сказал я. — Ты защищал свой народ. В этом нет вины.
С края площади донесся топот. Рэйчел бежала к нам, а за ней, не выпуская ее руки — Лили. Рэйчел остановилась в нескольких шагах, и я видел, как ее взгляд метнулся от молодой женщины в черном плаще к обугленному столбу, от коленопреклоненной толпы к Шолле, который поднимался с земли с мокрым лицом. Она открыла рот, закрыла, потом медленно опустилась на ступеньку ближайшего дома и уперлась ладонями в колени, будто ноги отказали. За все время, что я ее знал, Рэйчел Коулман не терялась ни разу, и сейчас она не терялась тоже — она просто пережидала, пока мир вокруг снова станет чем-то, что можно уложить в голове.
Лили стояла рядом с ней и смотрела на меня. Она не села, не прижалась к Рэйчел — стояла прямо, и на лице ее было тихое спокойное узнавание. Потом она перевела взгляд на молодую женщину в черном плаще, и губы ее шевельнулись, будто она хотела что-то сказать, но передумала и просто улыбнулась — едва заметно, одними уголками рта.
Молодая женщина в черном плаще поднялась с колен и встала рядом со мной. Слезы высохли. Зеленые глаза смотрели на меня — спокойно, выжидающе. Минуту назад она была умирающей старухой. Сейчас она ждала, что я скажу, и в ее взгляде читалась уверенность человека, который знает обо мне больше, чем я сам.
Я повернулся к ней.
— Кто ты?
Глава 4: Кир’Элина
Площадь пахла горелым маслом и мокрой золой. Ветер гнал по земле легкие хлопья пепла, и они оседали на коленях людей, которые все еще не решались подняться.
Женщина стояла передо мной. Золотые волосы падали на плечи, зеленые глаза смотрели на меня не мигая, а черный плащ с фиолетовым подбоем чуть шевелился на ветру. На груди висел амулет — четырехконечная звезда, в ней круг, а в круге ангел с расправленными крыльями. Губы чуть подрагивали, и она пыталась что-то сказать, но не могла — слова застревали где-то на полпути.
— Как тебя зовут? — спросил я.
Она вздрогнула. Отшатнулась, будто от удара. Губы приоткрылись, по ним прошла мелкая дрожь, прежде чем она смогла заговорить.
— Зиора, — тихо ответила она. И добавила, почти шепотом: — Хранительница Шаэль-тара.
— Зиора, — повторил я. Но ее имя ничего во мне не шевельнуло. Не было даже тени узнавания.
Она кивнула — быстро, судорожно, будто боялась, что если замешкается, то не сможет больше держаться. В глазах мелькнула надежда — и погасла, когда встретила мой пустой взгляд.
— Ты... ты меня не помнишь? — прошептала она.
— Нет. Прости.
Она закрыла глаза. Стояла так несколько секунд — неподвижно, только пальцы нашли амулет на груди и сжали его так, что цепочка натянулась. Когда открыла — слез уже не было. Было что-то другое, чему я не мог подобрать слова. Не злость и не обида, скорее растерянность человека, который готовился к этой встрече всю жизнь, а она пошла не так с первой секунды.
Потом подняла голову. Я видел, что она успела собраться, и лицо ее было уже почти каменное.
Я понял, что для этой женщины когда-то значил очень много, и она ожидала совсем не вопроса о том, как ее зовут.
— Зиора, так случилось, что я не помню кто я. Но вижу, что ты знаешь.
— Что ты помнишь? — спросила она. Голос ее был ровный, но я слышал, чего ей стоила эта ровность.
Я задумался. Что я, собственно, помнил? Имя. Мир, в котором жил и не помнил себя в нем. И больше ничего.
— Свое имя. Люк. Больше почти ничего.
— Люк, — повторила она, и в этом коротком слове смешалось столько всего — боль, нежность, страх, — что я не смог разобрать ничего по отдельности.
Она отвела взгляд и несколько секунд смотрела куда-то мимо меня, поверх голов коленопреклоненных людей. За ее глазами что-то происходило — быстрое, лихорадочное, будто она просчитывала варианты и отбрасывала один за другим. Потом лицо ее стало спокойным, почти неподвижным, и я понял, что она приняла какое-то решение.
— Что это за место? — спросил я. — Эти люди называли меня Китаха. Что это значит?
Зиора качнулась вперед, будто хотела шагнуть ко мне, и остановилась. Пальцы все еще держали амулет.
— Так тебя здесь знают, — сказала она наконец. — Это твое имя. Здесь.
— Здесь — это где?
— Шаэль-тар.
Слово повисло в воздухе, незнакомое и одновременно теплое, как название дома на языке, который ты когда-то знал, но забыл.
— Что такое Шаэль-тар?
— Твое место. Ты его создал.
Я посмотрел на площадь, на дома на сваях, на перламутровые деревья за крышами, на небо без солнца, которое светилось само по себе мягким жемчужным светом.
— Я создал все это?
— Все это, — подтвердила Зиора. — И намного больше.
— Когда?
Она не ответила. Только чуть сжала губы и опустила взгляд.
— Я вижу, что ты знаешь, — сказал я тихо. — Я это чувствую. Ты знаешь намного больше, чем говоришь.
Зиора подняла на меня глаза, и в них было столько всего, что мне пришлось отвести взгляд первым. Боль, нежность, страх — и что-то похожее на мольбу.
— Я сама пока не все понимаю, — сказала она. — Мне нужно время разобраться.
Это была ложь. Или, точнее, не вся правда — я чувствовал это так же отчетливо, как чувствовал тепло от догорающих углей за спиной. Она знала. Знала все или почти все, и по какой-то причине не хотела говорить. Не потому что не доверяла, а по какой-то другой, более глубокой причине, до которой я пока не мог добраться.
Я посмотрел на нее долгим взглядом. Она не отвела глаз, но я видел, как напряглись мышцы ее шеи, будто она удерживала себя от того, чтобы не заговорить.
— Хорошо, — сказал я. — Но мы к этому вернемся.
Это было не согласие, и она это поняла. Это было предупреждение.
— А огонь? Почему он нас не тронул?
— Здесь тебе ничто не может причинить вред, — сказала она тихо. — И тому, кто рядом с тобой, — тоже.
— Почему?
Зиора помолчала, подбирая слова.
— Потому что это место — часть тебя, — произнесла она. — Оно помнит тебя, даже если ты не помнишь его. Тебе нужно увидеть Кир'Элину. Твой настоящий дом.
Я хотел спросить еще, но тут Зиора повернула голову. Взгляд ее стал острым, внимательным — она смотрела куда-то за мое плечо, и в этом взгляде проступила настороженность, которой раньше не было.
Я обернулся.
Рэйчел шла через площадь. Лили держалась за ее руку и вертела головой во все стороны — деревья, дома на сваях, небо, люди на коленях — все было ей интересно одинаково. Рэйчел шла иначе — быстрым шагом, подбородок чуть опущен, плечи напряжены. Так она наверное ходила по офису, когда чуяла проблему и шла ее решать.
По дороге к нам она смотрела по сторонам. Ее взгляд прошелся по площади — столб с обрывками обгоревших веревок, угли на земле, пепел, десятки людей на коленях, и все они смотрели в нашу сторону. Она чуть замедлила шаг у столба, посмотрела на угли, на веревки, выпрямилась и ускорила шаг.
Люди расступались перед ней — не от страха, а с почтением и любопытством. Рэйчел чуть приподняла плечи, будто чужие взгляды ложились на них физическим весом.
Местные дети заметили Лили раньше, чем она заметила их. Трое или четверо подбежали и остановились перед ней, разглядывая ее кроссовки с таким вниманием, будто это были артефакты погибшей цивилизации. Один мальчишка осторожно потрогал светоотражающую полоску, потом дернул шнурок — и Лили расхохоталась так заразительно, что несколько детей засмеялись в ответ, еще не понимая, чему смеются. Второй мальчишка, посмелее, стащил с ее ноги кроссовок и рванул прочь — Лили с визгом погналась за ним между домами, и через секунду за ними неслась вся стая. Рэйчел проводила их взглядом и не двинулась — она видела, что здесь безопасно, и ей хватило ума это принять.
— Кто это? — быстро спросила Зиора, проводив Рэйчел взглядом.
— Они со мной.
Зиора коротко кивнула и приняла мой ответ без лишних вопросов.
Рэйчел подошла и остановилась рядом, переводя взгляд с меня на Зиору и обратно на площадь. Взгляд ее задержался на молодой незнакомой женщине в черном плаще, которая держалась рядом со мной так, будто имела на это больше прав, чем кто-либо из присутствующих.
— Что здесь произошло? — спросила она, окидывая взглядом площадь.
— Местный обычай, — сказал я. — Что-то вроде ритуала.
Рэйчел перевела взгляд на людей, потом снова на столб, потом на меня. За ее глазами выстраивалась цепочка, в которой не хватало половины звеньев.
— А то, что они все стоят на коленях и смотрят на тебя так, будто ты спустился с небес — это тоже местный обычай?
— Видимо, да. Я сам пока не понимаю, Рэйчел.
Она сжала губы и покачала головой. Было видно, что у нее нет объяснений для того, что она видит, а привычная картина мира трещит по швам.
— Рэйчел, — сказал я, и постарался, чтобы голос звучал спокойно, уверенно. — Я не знаю, что здесь происходит. Честно не знаю. Но как только пойму — ты узнаешь первой. Мне нужно, чтобы ты мне сейчас поверила и набралась терпения. Можешь?
Она смотрела мне в глаза несколько долгих секунд, и я чувствовал этот взгляд почти физически, словно решала, можно мне доверять или нет. Искала ложь и не находила, потому что ее не было.
— Могу, — сказала она наконец. — Но недолго.
Я кивнул. Этого пока хватит.
Вокруг меня площадь постепенно оживала. Дети осмелели первыми — начали подтягиваться, трогать меня за руки, за одежду. Мальчик лет пяти погладил мне запястье и спросил шепотом:
— Ты настоящий?
Я присел.
— Настоящий.
Он потрогал мою щеку и обнял за шею. Руки у него были теплые и пахли чем-то травяным. За ним потянулись другие — сначала дети, потом взрослые. Женщина подошла сбоку, поклонилась Рэйчел и обняла меня, прижавшись щекой к моему плечу, и я почувствовал, как она дрожит. Вторая подошла спереди, взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза — долго, пристально, будто искала что-то за зрачками. Мужчина положил мне руку на плечо и сжал — молча, крепко. Кто-то тронул за спину, кто-то погладил по руке. Они подходили со всех сторон, и от каждого прикосновения шло тепло — не физическое, а какое-то другое, глубинное, как будто они отдавали мне что-то, что копили годами.
Я не знал, что делать с этим доверием, которое обрушилось на меня со всех сторон. Не заслужил его, не просил, не понимал. Но и оттолкнуть не мог — потому что чувствовал, что для этих людей мое появление было чем-то, чего они ждали всю жизнь.
Рэйчел стояла в трех шагах и смотрела на все это. Я поймал ее взгляд поверх голов — и увидел в нем выражение человека, которому только что сказали, что Земля квадратная, и показали углы.
Шолла стоял один. Ожерелье из клыков лежало на земле у его ног. Он смотрел на Зиору и явно хотел оказаться где угодно, только не здесь. Двадцать лет он помыкал этой женщиной — а теперь она стояла рядом со мной, молодая и сияющая, и этот контраст был для него хуже любого приговора.
Я осторожно высвободился из рук, поднялся и подошел к нему.
— Пойдем. Поговорим.
Мы сели на плоский камень у обрыва, откуда открывался вид на водопад. Зиора встала за моим плечом — не рядом, чуть позади. Она не собиралась отходить, и я не стал просить.
Шолла молчал, собираясь с духом. Я смотрел на водопад и думал о том, что все это уже было. Не здесь, не с этими людьми — но было. Роль, которую тебе отводят, не спрашивая. Люди, которые решили за тебя, кто ты. В Контере я не стал с этим спорить — просто делал то, что считал правильным, а они видели в этом подтверждение своей веры. Работало. Здесь, похоже, придется так же.
— Что теперь будет с нами? — тихо спросил Шолла. Голос у него сел, и он прочистил горло, но лучше не стало.
— Ничего особенного. Вы будете жить как жили. Просто теперь я буду чуть ближе.
— Но я... — он сглотнул, и адамово яблоко дернулось вверх-вниз. — Я заставлял людей слушаться. Страхом. Угрозами. Я чуть не сжег тебя, Китаха.
— И при этом двадцать лет заботился о своих людях.
Он поднял голову. Не ожидал.
— Ты не тиран, Шолла. Ты человек, который тащил на себе больше, чем мог унести, и тащил как умел. — Я помолчал. — Но теперь попробуй иначе. Не гнать людей перед собой, а идти так, чтобы они сами захотели идти следом. Не потому что боятся — потому что верят и хотят быть похожими на тебя.
Он молчал долго. Вода падала с уступа, билась о камни внизу, и мелкие брызги поднимались обратно вверх, будто не хотели сдаваться.
— Я постараюсь, — сказал он.
Мы обнялись. Его руки были жесткие и горячие, и он держал меня крепко — как человек, который боится, что если отпустит, все окажется сном.
Потом он пошел к столам, где люди уже накрывали обед. Я смотрел ему в спину — широкую, чуть ссутулившуюся — и думал о том, что история повторяется.
— Ты все это время была здесь? — спросил я, не оборачиваясь. — Все двадцать лет?
— Намного дольше, — ответила Зиора. И замолчала так резко, будто сама испугалась того, что сказала.
Обед получился коротким. Здравницы полетели одна за другой — за Китаху, за Повелителя ветров. Я кивал и улыбался, потому что других вариантов не было. Рэйчел сидела напротив, и на ее лице читалось то же выражение, что я видел на корпоративных банкетах, когда менеджеры перебивали друг друга здравицами начальству. Она поймала мой взгляд — мол, ты серьезно? Я чуть пожал плечами. Она закатила глаза.
Поднялся первым.
— Спасибо. Но нам пора.
Рэйчел догнала нас, когда мы уже были за последним домом на сваях.
— Люк. Кто ты для этих людей? Они кланяются. Кричат здравницы. Она ходит за тобой как телохранитель. Я три года вела твои дела, и мне казалось, что я тебя знаю. Сейчас мне так не кажется.
Я промолчал. Не потому что не хотел ответить — я сам не знал.
Зиора повернулась к Рэйчел.
— Все. Он для них все.
Рэйчел качнула головой.
— Но кто он на самом деле?
— Ты даже представить себе не можешь.
— Пойдемте, — сказал я. — Зиора, веди.
Мы вошли в лес. Тропа петляла между деревьями, чьи белесые стволы светились изнутри мягким перламутровым светом. Воздух пах морской солью и чем-то медовым, для чего на Земле не существовало названия. Под ногами пружинил серебристо-зеленый мох, и шаги тонули в нем беззвучно.
— Ты говорила про мой дом. Он далеко?
— Кир'Элина. Полдня пути.
— У нас нет полдня.
Зиора чуть улыбнулась — первая улыбка, которую я от нее видел, короткая, но настоящая.
— Для тебя есть короткий путь.
Шли быстро. Зиора не оглядывалась, мы не отставали.
Кир'Элина появилась без предупреждения. Только что вокруг был лес — а в следующее мгновение деревья расступились, и передо мной стоял дворец. Три этажа из лунного камня — молочно-белого, с голубоватым мерцанием, которое медленно перетекало по фасаду. Широкие лестницы поднимались к парадному входу, колонны обрамляли арки и террасы, а вставки из голубого лазурита тянулись по карнизам и оконным проемам, отчего весь дворец казался сотканным из неба и лунного света. Богатая лепнина, воздушные балюстрады, изящные линии — и глядя на все это, я вдруг подумал, что лучшие дворцы Земли, барочные шедевры Растрелли и Бернини, были лишь попыткой смертных мастеров повторить то, что они когда-то видели во сне, — и не преуспели.
В арочных проемах горели витражи из янтаря и лазурита, и от них шел тихий звук — не ветер и не музыка, а что-то среднее, похожее на пение без слов.