- -
- 100%
- +
Наручные часы показывали шесть часов утра. Мужчина вдавил окурок в пепельницу и встал. Пора приступать к работе. Другого ему ничего не оставалось. Проковыляв в ванную, он тщательно рассмотрел себя в треснувшем зеркале. Он никогда не верил в плохие приметы, и потому его не пугали черные коты, «собачьи ворота», возвращение в квартиру в поисках забытой вещи и разглядывание собственного отражения в разбитом стекле. Он видел вещи и похуже. Примерно такие же, как и его лицо, глядящее на него в ответ. И этот запах грязи, пота, рвоты и алкоголя, насквозь пропитавший его одежду.
Он снял с себя все, бросая на пол. Открыл душ. Шланг задергался, исторгая ржавые и холодные потоки воды, которые прорывались по трубам почти пять минут, прежде чем пошла более-менее чистая и теплая вода. Мужчина залез в ванную и встал под струю, закрыв глаза. Недостаточно горячая для мытья, но прохладный освежающий душ сейчас был даже лучше. У него ушло чуть больше получаса на то, чтобы привести себя в более презентабельный вид. Старая бритва, с затупившимся ржавым лезвием, оставила после себя три небольшие кровавые отметины на лице, но даже так он стал выглядеть лет на пять моложе. Тщательно почистив зубы такой же древней, как и бритвенный станок, щёткой, он насухо вытерся полотенцем, прошел из ванной комнаты в гостиную, достал из старой и пыльной сумки-рюкзака остатки чистого белья (которые слегка отдавали затхлостью) и оделся.
Отвратительный запах не исчез. Он насквозь пропитал всю квартиру. Мужчина заглянул в ведро, и его желудок жалобно отозвался на увиденное зрелище. Скривившись, он взял его за ручку, слил содержимое в унитаз и, ополоснув водой, поставил его на место.
На кухне он нашел аспирин в одном из ящиков стола. Срок годности, указанный на упаковке, вышел три года назад. Налив в стакан воды из бутылки с надписью «Родник души», запил две последние таблетки, не рискнув их пережевывать. Минуту постояв, пытаясь удержать все в желудке, он вернулся в комнату и осмотрелся. Дневник лежал на столе, рядом с ручкой и пепельницей. Капли воды звонко падали в пустое ведро. Одна из красных ниток на стене отцепилась вместе с кнопкой, удерживающей её, а теперь валявшейся рядом. Он нагнулся, поднял её и вдавил её обратно. Не туда, где она была изначально, а в первое попавшееся место. Рюкзак, теперь уже пустой, лежал бесформенной грудой слева от дивана, закрывая собой часть грязной одежды. Пожелтевшие обои отклеивались сверху, пытаясь дотянуться до пола. Потолок в серых, черных, синих и желтых разводах от многочисленных и постоянных протечек крыши. Старый скрипучий пол. Лучшая квартира, на которую он мог надеяться здесь. Подстать ему. И он не жаловался.
Перед уходом он еще раз заглянул в ведро. До сих пор пустое. Если на улице не случится ливня, то его должно хватить почти на восемь часов. С ливнем — максимум на четыре. Хотя беспокоиться о том, что он затопит нижних жильцов, не приходилось. Под ним квартира пустовала. И выглядела еще хуже, чем его. Плюнув в ведро, мужчина надел ботинки и вышел наружу.
Улица встретила его моросящим дождем и холодным ветром, не характерным для конца июня. Редкие прохожие — все как один кутались в теплые куртки, закрываясь зонтиком, скрывая свой угрюмый и недовольный вид. Серый маленький городок с минимальным количеством жителей и отвратительной погодой. Ничего необычного, за исключением того, что стоило отъехать от него на десяток километров в любую сторону, оставив его за горизонтом, как тучи тут же расступались. Дождь сменялся ярким солнцем приветливого дня, а люди улыбались чаще, чем можно было себе представить. Этот город был проклят. Неизвестно кем, неизвестно когда, неизвестно по какой причине. И он, священник по имени Иеремия, здесь только с одной целью — узнать все, что можно, об этом проклятии и попытаться снять его. И чем быстрее — тем лучше.
Иеремия. Подняв лицо навстречу легкому дождю, он внезапно вспомнил собственное детство, проведенное в сиротском приюте. Тот самый момент, когда он предпринял первую попытку побега, будучи десятилетним мальцом, жаждущим лучшей жизни. Несмотря на давность событий, он мог припомнить каждую его деталь. Но основой воспоминания был точно такой же дождь. Маленькие, ленивые и холодные капли которого сыпались из темно-синей тучи, нависшей над ним одним. В тот самый день он подошел к этому не так ответственно, как в последующие разы. Побег был спонтанным решением, внезапным. Он увидел возможность и, не раздумывая, использовал её. Выпрыгнув в открытое окно туалета на первом этаже, Иеремия, которого тогда звали Ерёма, что есть мочи припустил по территории в сторону массивных железных ворот — единственная брешь в высокой стене, которую опять никто не закрыл. В старых, почти доживших свой век ботинках, дырявых штанишках, футболке на два размера больше, с абсолютно пустыми руками и без единой мысли о том, что следует делать, если его попытка увенчается успехом. Ветер, казалось, помогал ему, раздувая футболку словно парус, неся его к воротам. Краем глаза он увидел справа от себя старого сторожа, бежавшего наперерез. Того самого, в чьи обязанности входили запертые ворота. Но куда ему, шестидесятипятилетнему тягаться в прыткости с мальчуганом с горящими глазами, пламенным сердцем и мечтой выбраться.
Ерёма бежал еще около пятнадцати минут, не разбирая дороги, после того как миновал ворота. Ему казалось, что если он остановится хоть на секунду — они настигнут его и накажут. И наказание это будет гораздо серьёзнее, чем все остальные. Он остановился только, когда добежал до большого разрушенного моста в безлюдной части того города, на окраине которого находился приют беспризорников. Раньше все было иначе. Раньше все приюты стояли подальше от городов, дабы не приносить его жителям лишних проблем. Другое дело — сейчас. Сейчас он бы и не убежал далеко. Да и сделал бы попытку побега?
Сердце продолжало свой бег, раздувая лёгкие, как кузнечные меха. Осень сыпалась с неба дождем желтых листьев. Мальчик оглянулся, но никого не увидел. Довольная улыбка растянула его губы, пытающиеся вобрать в себя побольше теплого, осеннего воздуха. Он направился к остаткам моста и в этот самый момент пошел дождь. Точно такой же, как и сейчас, словно их не разделяли двадцать пять лет и разное время года. По осеннему холодный, невзирая на тепло дня. И он не прекратился ни через час, ни на следующее утро, после практически бессонной ночи, проведенной под мостом. Дождь продолжал идти даже в тот самый вечер, когда он вернулся к закрытым теперь воротам, продрогший, голодный и вымокший до нитки, навстречу собственному наказанию. Он достиг собственной цели — бежал из ненавистного приюта. Но куда и зачем? Что ждало его за крепкими стенами внутри которых царила жесткая дисциплина? Ледяной дождь, голод, разбитый мост, рваный сон на постели из влажных листьев.
Ерёма не перестал мечтать о побеге. Стойко пройдя все испытания спонтанно принятого решения — он не оставил попыток побега, но теперь планировал все наперед. Учитывал каждую деталь, попавшую в поле зрения мальчишки; каждую ошибку, совершенную в прошлом; каждый следующий шаг, который он намеревался предпринять. Уж теперь-то холодный призрак моста не станет концом пути. Он пойдет дальше! Только вперед!.. И каждый раз его возвращали обратно. Управляющий приютом, так же как и безродный сиротка, учел собственные ошибки. И теперь ворота оставались заперты, лазейки замурованы, новый бдительный охранник был молод достаточно, чтобы в три шага настигнуть любого, кто попытается бежать, а наказания становились жестче раз за разом.
Так тот самый дождь и стал символом свободы и независимости. А также собственного поражения.
Судьба сироты — оставаться в приюте до самого конца, каким бы он ни был, будь то совершеннолетие или трагическая смерть «по неизвестной причине». И Ерёме не было суждено скрыться от неё. Надежда оставить сиротскую юдоль почти покинула его. Пока к нему не пришел этот человек в черной рясе, с серыми уставшими глазами, не выражающими ничего, кроме боли и печали. Пока не разглядел в мальчугане то, за чем пришел. Пока не крестил его огнём. Пока не нарек Иеремией. Пока не дал другую судьбу. Судьбу человека, стоящего на грани жизни с глазами, видевшими то, что гораздо хуже смерти.
По дороге прогрохотал грузовик, исторгая с оглушительными хлопками черный дым из своей огромной выхлопной трубы, вырывая застывшего на тротуаре священника из воспоминаний. Иеремия опустил слегка посвежевшее от холодных капель лицо, накинул на голову капюшон куртки и неторопливо направился туда, где всегда роились свежие слухи, даже для такого наполовину вымершего и всеми забытого города.
2
Иеремия приходил сюда ежедневно, почти перейдя из категории «заезжих» в категорию «свои», хоть это не сильно ему и помогало. Кафе «У Виктора» некогда было (по словам самого владельца) одним из лучших в городе, а теперь стояло на грани разорения. Надо отдать ему должное. Продержалось кафе гораздо дольше всех остальных, но качество его заметно пострадало. Если можно было предположить, что раньше в нем витали ароматы аппетитного шашлыка и свежего домашнего вина и разливного пива, то теперь помещение заполняли тяжелые запахи кислой капусты и опилок, коими посыпали блевотину, оставляемую посетителями. Полутьма, отвратительная закуска, старое пиво, больше похожее на мочу, горький самогон со странным привкусом (запасы водки давно иссякли, так что приходилось идти на ухищрения) и весь собиравшийся здесь сброд не прельщали никого, кроме себе подобных, к которым относил себя Иеремия.
Несмотря на ранний час — внутри находились пятеро человек, за исключением самого хозяина, дремавшего за стойкой бара. Четверо были в алкогольной отключке, уткнувшись лицами в видавшие лучшие времена, липкие, не протертые столы. Единственный, находившийся в сознании, бредил, глядя на серую стену перед собой. Его губы отчетливо шевелились, но что он бормотал — Иеремия так и не понял, даже проходя мимо него, напрягая слух. Его лицо показалось священнику смутно знакомым, но он не нашел в этом ничего удивительного. Здесь все были на одно лицо. Опухшие, синеющие алкогольные лица заполняли это помещение ежедневно, употребляя все то, что никогда не станет пить уважающий себя человек.
— Доброго утра, — вполголоса произнес Иеремия, подойдя к стойке.
Виктор недовольно поежился, развалившись на стуле, и приоткрыл один глаз, глядя на сумасшедшего, говорящего о сверхъестественном.
— А. Это ты. Приветствую! — глаза раскрылись и хозяин заведения медленно поднялся, сохраняя равновесие.
— Ты когда-нибудь высыпаешься нормально? Или вся твоя жизнь проходит на этом стуле?
— Бывает и такое, когда меня подменяет Марк. А он уже неделю не появляется, как ты знаешь. Если бы не Полина, которая убирается здесь три раза в неделю, то пришлось бы раскинуть кушетку прямо за стойкой. А так, я могу позволить себе отлучиться домой, принять душ, поспать пару часов в нормальной постели. Жизнь здесь не сахар, правда? Хорошо хоть этим, — он махнул рукой в сторону полуживых тел в зале, — не нужно ничего, кроме выпивки. Полина ни за что не осталась бы за этой стойкой, если бы кто-то буянил. — Виктор внимательно посмотрел на Иеремию. — А ты выглядишь довольно свежо, после вчерашнего-то. Который сейчас час?
— Почти семь, — Иеремия уселся на стул и положил руки на стойку.
— Семь? А поточнее? Утро или вечер?
— Утро, конечно!
— И чего только тебе не спится в такую рань. Пришел опохмелиться? Тебе как обычно? Все остатки вина вышли еще вчера, но вот брага…
Священник подавил рвотный позыв и приступ головной боли, которая почти прошла под действием таблеток.
— Нет, спасибо. Не в этот раз. Лучше кофе и, рискну заказать чего-нибудь съестного. Бутерброд или булочку, если такая найдется.
— Всего-то? — Виктор скорчил кислую мину. — Моя тетрадь, в которую я заношу должников, почти подошла к концу, а единственный человек, который платит наличными в этом заведении, приходит в семь утра с ужасным похмельем и заказывает чашку кофе и булочку, словно какой-то засратый французишка! Прости, Господи.
Иеремия засмеялся, но остатки похмелья быстро поставили его на место, оставив лишь улыбку на его лице. Бормотавший пьяница вздрогнул от этого смеха, но этого оказалось слишком мало, чтобы окончательно отвлечь его затуманенный разум от стены.
— Пока что мне хватило и вчерашнего.
— Понимаю, понимаю. Любой другой на твоем месте уже давно бы распрощался с жизнью, а ты вот он — сидишь, как огурчик. Помнишь, как добрался до дома?
— Нет, — признался Иеремия.
— Ну еще бы. Глупый вопрос, конечно. Вот те двое, — Виктор указал сперва на одного из спящих, что ближе к выходу, а после на того самого, бормотавшего бессвязные слова, — утащили тебя ближе к ночи. Благо до этого ты растрепал где живешь, приглашая всех выпить. А ты, судя по всему, как проспался, так сразу и вернулся.
«Ну вот. Пытаясь разузнать то, что нужно мне, — в итоге рассказываю всё о себе. Заходили они в квартиру? Видели стену? Надеюсь, нет. А если да — возможно не помнят или не придали этому значения. Хотелось бы верить».
— Удивляюсь я тебе, — продолжал Виктор.
— Это почему же? — выкинув вопросы без ответов из головы, вернулся к разговору священник.
— Ну как это, — он пожал плечами. — Твоему положению, которое никак не вяжется с тем, сколько ты выпиваешь ежедневно.
Иеремия открыл было рот, после нескольких мгновений раздумья, но хозяин заведения вскинул руки, останавливая его объяснения, которых, по правде говоря, и не существовало.
— Но лишних вопросов я не задаю. Не моё это дело. Мне даже это на руку. Как я уже говорил — ты единственный, у кого есть чем платить, — он с улыбкой подмигнул. — И пока такой человек, как ты, в такое непростое время для всех нас, решает пить до потери пульса — моё дело предоставить стакан и вовремя наполнять его тем, чем пожелаешь. Так что если ты говоришь — кофе, — то будет тебе кофе. Говоришь — булку, — будет тебе и булка. Дай мне пару минут.
Виктор ушел на кухню, через дверь позади него и загремел посудой так, словно готовился принимать в своём заведении не меньше десятка голодных, страждущих людей. Иеремия ждал, разглядывая все, что попадет ему на глаза. За его спиной один из спящих громко захрапел, а бормочущий, до сих пор не устал и не свалился под тяжестью выпитого, продолжая повторять одному ему известное заклинание. Виктор вернулся, как и обещал, спустя неполных пару минут и поставил перед священником большую кружку черного, исходящего паром кофе и небольшую булочку, которую можно было встретить в любом близлежащем магазине (и которая стоила там, к слову, в три раза дешевле, чем здесь).
— Дополнительная порция кофе за счет заведения, отче, — сказал Виктор, указывая на размер кружки. — Хотелось еще бутерброд сообразить, но вышла заминка. Хлеб еще неделю назад превратился в камень, который способен Голиафа завалить, не меньше, а от колбасы идёт странный душок. Так что, я не рискнул. А вот булка вполне приличная. Надеюсь, подойдет.
— Подойдет, спасибо, — кивнул священник. — И не называй меня отче, я же просил. У меня есть имя. Помнишь его? — он пододвинул кружку поближе и чуть склонился над ней, вдыхая не слишком приятный аромат.
— Конечно помню. Такое разве забудешь? Извини, конечно, но такое имя редко встретишь в наших краях. Да и в других, думаю, дела не иначе обстоят. И кто тебя только так назвал…
— Когда-то давно, как в старой сказке, словно в прошлой жизни, меня звали не менее редким именем. Ерёма. А вот имя Иере…
Виктор разразился смехом, прервав священника на полуслове. Бормочущий вновь содрогнулся от чуждого ему звука, но это осталось незамеченным.
— Ерёма! Ты уж прости меня, за такую реакцию, но какого чер… — Виктор осекся, вспомнив, кто перед ним. — Какого хрена давать такие имена, которые вышли из обихода еще в позапрошлом столетии?
— Мне-то откуда знать? Какое имя дали, такое и ношу. Выбирать не приходилось. Иеремией меня нарекли, после крещения. В тот день, когда я принял сан. Думаю, в моем положении, лучше быть Иеремией, чем Еремеем, — он осторожно отхлебнул горячий кофе и передвинул тарелку с вялой булочкой от правой руки к левой.
— Даже и не знаю, как это все назвать, — Виктор развел руками и уселся на свой стул, на котором дремал меньше получаса назад. — Просто заметил, что в последние пару лет, все будто с ума сошли. Нашли где-то у своих прабабок древние книги с чудны́ми именами, распространили все это между собой и создали настоящий БУМ! Улицы наводнили дети, которые их недалекие родители окрестили Архипами, Феодосиями, Евдокиями, Антипами, Марфами, Елисеями и, не принимай на свой счет, Ерёмами. И это еще не самые ужасные имена, которые я слышал! Нет, конечно, это наша история, наши, чисто русские имена, но ведь они остались за гранью прошлого столетия. Так почему бы им там и не оставаться? Представь: Феодосий Никитич, или Панкрат Степанович. Марфа Васильевна! — Виктор коротко хохотнул, стараясь не нарушать спокойствие беседы громкими звуками.
Иеремия с легким приступом осторожности прикоснулся к булке. Тверже, чем следовало, но на вид неплохая. Медленно, словно она отравлена, он поднес её ко рту. Незаметно понюхал, стараясь не оскорбить хозяина, который продолжал разглагольствовать об именах, ничего не замечая. Кислый запах лежалой колбасы впитался в неё, отчего Иеремии пришлось вновь силой воли обуздать собственный желудок. Скудный аппетит пропал окончательно, но он заставил себя откусить кусок и немедленно запить кофе, который был чуть лучше хлебобулочного изделия.
Его состояние улучшалось. Головная боль ушла окончательно, а желудок принял такой завтрак почти с благодарностью. Священник жевал и молча, стараясь не перебивать, слушал Виктора, который теперь выглядел свежим и бодрым. Для него наступила минута прозрения, которую принес трезвый человек с мозгами в голове и деньгами в кошельке. Неизвестно сколько времени он провел на своём стуле, но приход священника зарядил его необходимой энергией и открыл путь для беседы, которая пока никак не шла в нужное для Иеремии русло.
Мужчина, пытающийся заговорить стену, внезапно для всех разразился гневной тирадой нечленораздельных слов. Виктор осекся на полуслове и посмотрел за спину священника. Один из спящих поднял голову, с закрытыми глазами выражая протест заплетающимся языком.
— Заткни рот, иначе продолжать будешь на улице! — крикнул Виктор, без особой надежды.
Немедленно наступила тишина, скорее по счастливой случайности, нежели от предупреждения, которое вряд ли смогло достичь скрытого плотной пеленой алкоголя разума. Спящий вернулся в исходное положение, удовлетворившись молчанием и захрапел. Иеремия даже не обернулся, пропуская короткое представление мимо своего внимания. Булка и кофе мало-помалу таяли на глазах, а Виктор продолжил собственное повествование о странных именах. И стоило отдать ему должное — диковинных, старых и полузабытых имен он назвал достаточное количество.
— А его как зовут? — спросил Иеремия, закончив свой завтрак.
— Афанасий… — Виктор просто повторил имя, произнесенное мгновение назад, пока его не прервал священник.
— Он? — Иеремия указал большим пальцем за спину, на вновь вернувшегося к бормотанию мужчину. — Его зовут Афанасий?
— А. Ты про него. Ну так это у тебя и надо спросить.
— В каком смысле — у меня?
— Ну ты неоднократно знакомился с ним и примерно такое же количество раз он выносил тебя в эти двери вперед головой, стоило тебе утонуть в рюмке.
— Ты шутишь? — ухмыльнулся священник.
— Завязывай с выпивкой — вот что я скажу тебе.
«Молодец. Возможно тебе уже давно рассказали все необходимое, а ты был настолько пьян, что просто не помнишь. Молодец! Хвалю!» — Иеремия сжал пальцы ног в ботинках.
— Ещё немного, и я, пожалуй, прислушаюсь к твоему совету.
— Ещё немного — и тебя вынесут в эти двери уже не вперед головой.
— Ладно, — священник поднял руки, сдаваясь. — И все-таки. Как его имя?
— Откуда ж мне-то знать? — удивился Виктор.
— Я так понимаю — он один из тех, кто у тебя в кармане. Точнее — в долговом списке. А значит слева от суммы долга должно стоять имя.
— Ты прямо сыщик какой-то! Вот только не все так элементарно, как тебе кажется. Знаешь почему?
— Потому что все его долги ты записываешь на меня?
— Почти, но нет. К сожалению.
Виктор вынул из-под стола пухлую тетрадь, как фокусник, достающий из шляпы огромного кролика, и раскрыл её на произвольной странице, ближе к концу. Пробежав глазами по страницам, он перевернул несколько листов, улыбнулся и ткнул пальцем в строку.
— Пожалуйста. «Большая родинка на носу» — две тысячи триста двадцать восемь рублей.
— Подожди, — Иеремия замотал головой. — Я правильно услышал? Ты сказал «Человек с большой родинкой на носу»?
— Просто «родинка». Без слова «человек». Да, все так.
Священнику захотелось рассмеяться, но он задушил это желание в зародыше.
— Я смотрю с доверием у тебя полный порядок. Либо ты что-то умалчиваешь, либо у тебя еще бо́льшие проблемы с бизнесом, чем я думал, раз ты наливаешь в долг «родинке на носу». Не желаешь исповедаться?
— Спасибо, но я лучше воздержусь, — тетрадь захлопнулась и отправилась на свое место под барную стойку, в которой скорее всего были свои потайные ящички. — А с бизнесом огромная проблема, ты прав. Его вообще нигде не стало с тех самых пор, как… — его прервал звук открываемой входной двери.
— С тех пор как что? — насторожился священник.
Иеремия еще никогда не подбирался так близко к собственной цели, как в это самое мгновение, которое было разрушено не вовремя явившимся пришельцем. Все его наводящие вопросы до сих пор оставались без ответа, и Иеремия только укреплялся во мнении, что абсолютно любой житель этого городка знает все, что ему необходимо. Знает и ревностно охраняет эту тайну от чужаков, не давая слабины.
— Виктор, — привлекал к себе внимание священник. — Что случилось?
Но Виктор уже не смотрел на сидящего перед ним Иеремию. Он встал, чтобы поприветствовать очередного клиента.
— Подожди. У меня наконец-то появился новый посетитель, — шепнул он и повысил голос, произнося. — Доброго утра!
— Доброго. Господи. Здесь кто-то сдох?
Не то приветствие, которое хотелось бы услышать в половине восьмого утра дождливого, мрачного дня, но гораздо более приближенное к самой действительности этого дня, ничем не отличающегося от предыдущих.
— Кроме надежды, здесь еще никто не умер, насколько мне это известно, — со своего места ответил Иеремия, по-прежнему не сводя глаз с Виктора.
— А с ними все в порядке? — вошедший мужчина оглядел сонное царство, царившее на столах.
— Им гораздо лучше, чем нам с вами. Вы уж поверьте мне на слово. И раз на то пошло, то приношу свои извинения за запах, который к большому сожалению въелся в помещение глубже, чем мне бы того хотелось, — Виктор натянуто улыбнулся, не привыкший, когда его кафе так оскорбляют. В другое время, он бы предложил проваливать отсюда, но теперь, стоя на грани разорения, погрязший в Бог знает каких долгах, он вынужден улыбаться каждому, кто мог платить. — Чего изволите?
— Все, чего я хотел, зайдя сюда — отчего-то, вдруг, перехотел, — мужчина подошел к стойке и занял стул справа, поближе к Иеремии. — Не возражаете, если я присоединюсь к «живому уголку»? — он коротко хохотнул, глядя на соседа и закашлял.
Священник посмотрел на помешавшего гостя. Выцветшая коричневая кожаная куртка блестела в полумраке кафе, как новенькая. Уличный дождь покрывал её прозрачной пленкой, пытаясь проскользнуть во все образовавшиеся от старости трещины. Старая, замыленная черная бейсболка, так же безнадежно сырая, легла на стойку, козырьком к своему хозяину, открыв его такие же черные, как и головной убор, сальные волосы, подернутые лёгкой сединой. Синюшные мешки под глазами и недельная щетина с головой выдавали его как дальнобойщика. Короткий сон в кабине, краткие перерывы на обед в первой попавшейся придорожной закусочной, экономия на гостиничных номерах — все, для того, чтобы не только успеть вовремя в конечный пункт, но и приехать чуть раньше. Он ничем не отличался от любого другого водителя фуры, бороздящего разливающийся по просторам необъятной страны, асфальт, кроме разве что шрама, протянувшегося от мочки левого уха до середины небритой щеки.