Граб

— Обслужи клиента по высшему разряду, — пропела хозяйка, и в голосе была сталь под медом. — Посмотри, как он бежал к тебе. Сапоги стер. Рубаха вся взмокла.

Я опустил глаза. Сапоги действительно были в грязи, в какой-то бурой жиже, которая уже засохла коркой. Рубаха прилипла к спине, и когда я повел плечами, ткань отстала с влажным чмоканьем. От меня несло. Потом. Улицей. Чужой кровью, которую я смыл с рук в сточной канаве, но запах остался — он всегда остается, въедается в поры, в волосы, под ногти. Я выглядел как адская гончая, которую спустили по следу, и которая загнала зверя. Впрочем, это было уже не важно. Главное — Лина сидела в углу, целая и невредимая, и лысый боров щипал ее за бок, а она смеялась, запрокидывая голову. Живая. Свободная. Пока свободная.

Миранда спустилась. Подошла ко мне, и я почувствовал запах — не духов, а чистого тела, мыла, чего-то свежего, чего в Паркине не бывает по определению. Она взяла меня за руку. Пальцы у нее были тонкие, прохладные, и прикосновение было легким, почти невесомым — как будто она боялась спугнуть.

— Пойдем, — сказала она тихо.

Я кивнул. Она повела меня к лестнице. Каждая ступенька скрипела. Этот скрип отдавался в висках — удар, еще удар, еще. После бега через полгорода, после стражника, после чужой жадности, которая все еще пульсировала, сердце колотилось так, что я слышал его в ушах. Скрип — удар. Скрип — удар. Я считал ступени, чтобы не думать о том, что будет дальше.

Восемь. Девять. Десять.

Ничего не изменилось, тот же узкий коридор. Двери по обе стороны — одинаковые, крашенные дешевой охрой, с жестяными номерами. Из-за одной доносились ритмичные скрипы кровати и женские стоны — наигранные, слишком громкие, чтобы быть настоящими. Из-за другой — храп. Из-за третьей — тишина. Миранда остановилась у четвертой двери. Номер стерся, осталось только темное пятно на жести. Она толкнула дверь плечом — та открылась без скрипа, смазанная, ухоженная.

— Заходи.

Я вошел. Комната была такой же маленькой что и в прошлый раз, но чище. Кровать застелена серым одеялом без пятен. На столике — кувшин с водой, таз, чистая тряпица, сложенная аккуратным квадратом. На подоконнике — огарок свечи в глиняной плошке. И все. Ни ковров, ни картин, ни того дешевого уюта, который обычно наводят в таких местах, чтобы клиент чувствовал себя как дома. Здесь было почти по-монашески. Почти как в моей комнате в склепе.

Миранда закрыла дверь. Задвинула задвижку — металл щелкнул глухо, основательно. Повернулась ко мне.

— Ты весь дрожишь, — сказала она.

Я не ответил. Стоял посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Они висели плетьми, и пальцы все еще были холодными, хотя в комнате было тепло — где-то внизу топилась печь, и жар поднимался по стенам, делал воздух густым, почти осязаемым.

Миранда подошла к столику. Налила в таз воды из кувшина — вода была чистой, без ржавчины, без той мутной взвеси, которая течет из кранов в Нижнем городе. Взяла тряпицу, намочила, отжала.

— Сними рубаху, — сказала она.

Я посмотрел на нее. Она смотрела в ответ — прямо, без кокетства, без того профессионального прищура, с которым женщины в «Берлоге» оценивают кошелек клиента. Просто смотрела. Ждала. Я стянул рубаху через голову. Ткань прилипла к коже, отстала с влажным звуком. В комнате стало холоднее — или мне показалось. Миранда шагнула ко мне, и я почувствовал запах мыла снова — простого, серого, с темными прожилками, точно такого, каким Зара мыла посуду в склепе.

Она начала с шеи. Тряпица коснулась кожи — холодная, отрезвляющая, приятная до мурашек. Она вела ею медленно, осторожно, обходя шрам. Я почувствовал, как вода стекает по ключицам, по груди, собирается в ложбинке у пупка. Она не спрашивала, откуда шрам. Не спрашивала, почему я пришел в таком виде. Просто мыла.

— У тебя кровь, — сказала она тихо. — На шее. И на руках.

Я опустил глаза. На предплечьях действительно были бурые разводы — не моя кровь, та, что брызнула, когда я выдернул кинжал из-под ребер стражника. Я думал, что смыл ее.

— Не моя, — сказал я.

— Я знаю.

Она не спросила, чья. Просто продолжала мыть. Провела тряпицей по плечам, по груди, по животу. Ее движения были точными, выверенными — не ласка, не медицинская процедура, что-то среднее. Так моют тех, кто сам не может.

— Зачем ты пришел? — спросила она, не поднимая глаз.

Я молчал. Смотрел на ее макушку, на светлые волосы, собранные в небрежный узел, на тонкую шею с родинкой под левым ухом. Она была молодая — может, шестнадцать, может, семнадцать, — но в ее движениях, в ее голосе было что-то взрослое, усталое, что появляется у людей, которые рано научились не ждать ничего хорошего.

— Я не знаю, — сказал я.

Это было правдой. Я пришел проверить Лину. Убедиться, что с ней все в порядке. Убедиться, что Варлам или волки не добрались до нее. Но Лина была внизу, с лысым боровом, и я уже сделал все, что должен был. Мог уйти. Мог сослаться на усталость, на плохое самочувствие, сунуть монету хозяйке и исчезнуть. Но я остался. Потому что не мог вернуться в склеп. Не сейчас. Мне нужно было где-то переждать. Отдышаться. Смыть с себя не только кровь, но и чужую грязь, которая в меня въелась.

Миранда закончила с руками. Отложила тряпицу. Взяла со столика чистую — грубую, серую, но сухую. Начала вытирать. Теперь ее прикосновения были теплее, мягче, и я почувствовал, как мышцы на плечах, на спине, которые были сведены судорогой с того самого момента, как я увидел капитана на мосту, начинают расслабляться.

— Ты странный, — сказала она. — Клиенты обычно не молчат. Они рассказывают. О женах. О работе. О том, какие они важные. Или просто пыхтят и делают свое дело.

— А я?

— А ты молчишь. И дрожишь. Как будто тебя вытащили из проруби.

Она закончила вытирать. Отошла к столику, повесила тряпицу на край таза. Повернулась ко мне. Скрестила руки на груди — не закрываясь, просто удобно.

— Меня зовут Граб, — сказал я.

Она усмехнулась. Уголком рта.

— Я знаю, как тебя зовут. Красавчик. Или «эй, ты». Или «тот парень, который в прошлый раз сбежал». Имена здесь не важны.

— Мне важно.

Она смотрела на меня долго. Но я не мог прочитать, что скрывал ее взгляд. Интерес? Жалость? Как будто она тоже когда-то стояла посреди чужой комнаты, не зная, куда деть руки, и кто-то назвал ее по имени, и это имя вдруг стало единственной настоящей вещью в мире, полном фальши.

— Миранда, — сказала она. — Но это не мое имя. Так меня назвала хозяйка. Мое настоящее... я уже не помню.

Она сказала это просто, словно что вчера закончился эль. Что-то внутри сжалось. Не жалость — жалость в Паркине убивает быстрее ножа. Что-то другое. Понимание. Я тоже не помнил своего настоящего имени. Может, у меня его никогда не было.

— Посиди со мной, — сказал я.

Она кивнула. Села на край кровати. Я сел рядом. Мы молчали. Снизу доносился приглушенный шум — голоса, смех, звон кружек. Где-то в соседней комнате снова заскрипела кровать, и женский голос застонал — на этот раз тише, почти искренне. За окном, за мутным стеклом, ветер гнал по улице пыль и обрывки чьих-то писем. Я закрыл глаза. Жадность все еще была там. Она пульсировала, как больной зуб, и тянула, тянула к поясу стражника, к его сумке, к монетам, которые он отобрал у торговки. Я сжимал кулаки, сжимал зубы, но она не уходила. Она была чужой, но уже прижилась, как пиявка, и сосала, сосала, не давая забыть, кем я стал сегодня.

— У тебя кто-то умер? — спросила Миранда.

Я открыл глаза. Посмотрел на нее.

— Почему ты спрашиваешь?

— У тебя взгляд как человека, который только что кого-то похоронил. Или убил.

Я промолчал. Она не настаивала. Сидела рядом, смотрела в стену, и ее рука лежала на одеяле в нескольких сантиметрах от моей. Я чувствовал тепло от ее пальцев — не жар, не огонь, просто живое тепло, которое не требовало ничего взамен.

— Да, — сказал я. — Умер.

— Кто?

— Не знаю. Я не знал его имени.

Это тоже было правдой. Стражник не назвался. У него не было имени — только мотив, только желание взять чужое и наполнить себя. А теперь у него не было ничего. Даже имени. Миранда кивнула. Она не спросила, как он умер. Не спросила, почему я знаю об этом. Просто сидела рядом, и ее присутствие было как таз с чистой водой — простое, нужное, без вопросов.

— Знаешь, — сказала она через минуту, — когда я только попала сюда, хозяйка дала мне совет. Она сказала: «Не запоминай их лица. Они приходят и уходят. Ты остаешься. Если будешь запоминать — сойдешь с ума».

— Ты запоминаешь?

— Иногда. Тех, кто не похож на других.

Она повернула голову, посмотрела на меня. На долю секунд ее взгляд коснулся шрама, но она сразу отвела глаза.

— Тебя я запомню.

Я не нашелся, что ответить. В горле пересохло. Я сглотнул, и звук получился громким, неестественным в этой тишине. Миранда встала. Подошла к столику, налила воды в глиняную кружку, протянула мне. Я взял. Вода была холодной, чистой, без привкуса ржавчины или тухляка. Я выпил до дна.

— Тебе нужно поспать, — сказала она. — У тебя глаза красные. И руки до сих пор дрожат.

— Я не могу. Мне нужно идти.

— Куда?

Я не ответил. Она не спросила снова. Просто кивнула и отошла к окну. Встала спиной ко мне, глядя на улицу сквозь мутное стекло. Ее силуэт был тонким, почти прозрачным в сером свете дня, и я вдруг подумал, что она похожа на свечу — горит ровно, но стоит дунуть, и погаснет.

Я встал. Подошел к ней. Остановился в шаге.

— Спасибо, — сказал я.

Она не обернулась. Только плечи чуть дрогнули — то ли от сквозняка, то ли от моего голоса.

— Приходи еще, — сказала она тихо. — Если захочешь просто посидеть. Я не скажу хозяйке. Она берет плату только за постель. За разговоры — бесплатно.

Я стоял и смотрел на ее затылок, на светлые волосы, на родинку под левым ухом. Внутри что-то шевельнулось — не жадность, не похоть, не то грязное, что я чувствовал в переулке. Что-то другое. Теплое. Живое. Мое.

— Я приду, — сказал я.

И вышел.

В коридоре было пусто. Я спустился по лестнице — ступени скрипели, но теперь этот скрип не отдавался в висках, просто был звуком, частью мира, который продолжал существовать, несмотря ни на что. В зале хозяйка что-то втолковывала рыжей девице. Лина все еще сидела у лысого борова на коленях и смеялась над его шутками. Она не посмотрела на меня, когда я проходил мимо. Я не посмотрел на нее.

На улице меня встретил ветер. Он пах рекой, дымом, гнилью — всем тем, чем всегда пахнет Паркин. Я вдохнул полной грудью и почувствовал, как жадность, наконец, отпускает. Не уходит совсем — просто ослабляет хватку, отползает вглубь, зализывает раны. Она вернется. Я знал. Но сейчас, в этот момент, я снова был собой. Кем бы я ни был.

Стон выбежал из-под куста. Хвост ходуном, язык набок, глаза горят. Он прыгал вокруг меня, тыкался мокрым носом в колени, скулил от радости, что я вернулся. Я наклонился, погладил его по загривку, почесал за ухом.

— Хороший мальчик, — сказал я. — Пойдем домой.

Он рванул вперед, но тут же остановился, подождал меня, снова рванул. Прихрамывал все еще, но уже меньше. Мы шли по улицам Паркина. Солнце уже клонилось к закату, и тени от домов становились длиннее, гуще, злее. В них прятались крысы, бродяги, чужие секреты. Я шел и думал о Миранде. О том, как она мыла меня, не спрашивая, чья кровь. О том, как сказала: «Тебя я запомню». О том, что в «Берлоге» у меня теперь есть не только ключ к волкам, но и что-то еще. Что-то, чему я пока не мог подобрать названия. И еще я думал о Варламе. О том, что он знает. О том, что он не знает. О крысятниках, которые шныряют под городом и доносят ему о каждом моем шаге. О том, что рано или поздно он спросит, зачем я хожу в бордель. И мне придется ответить. Но это будет потом. А сейчас у меня был Стон, который бежал впереди, прихрамывая и виляя хвостом. У меня была чистая рубаха и холодный кинжал за поясом. У меня было имя — Граб, — которое я выбрал сам, и еще одно имя — Миранда, — которое она мне доверила. В Паркине этого достаточно, чтобы дожить до завтра.

Мы свернули к кладбищу. Ворота были открыты, как всегда. Могильные плиты серебрились в закатном свете, и кресты отбрасывали длинные тени на жухлую траву. Склеп чернел впереди — молчаливый, ждущий. Я вошел внутрь. Стон за мной. В коридоре было тихо. Только свечи потрескивали в железных кольцах да где-то далеко, в глубине, слышался ритмичный звук — не то капли долбили по камню, не то кто-то молился, отбивая поклоны. Я дошел до своей комнаты. Открыл дверь. На пороге замер. На моей кровати лежал конверт. Плотная бумага. Ни печати, ни надписи. Просто белый прямоугольник на сером одеяле. Я подошел. Взял конверт в руки. Бумага была холодной. Я разорвал край, достал листок. Почерк Варлама. Ровный, убористый, с наклоном влево. «Граб. Завтра у нас важный разговор. Не покидай склеп до моего возвращения. В.». Я скомкал листок. Сунул в карман. Стон запрыгнул на кровать, покрутился, укладываясь, и засопел. Я сел рядом, положил руку ему на спину. Он был теплым. Настоящим. Завтра будет важный разговор. Я закрыл глаза. И впервые за долгое время уснул без снов.