Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том II

Продолжим. Муджеллибе представляет собой массивный четырёхугольный холм, стороны которого обращены к главным сторонам света. Высоту его в самой возвышенной части я не склонен был оценивать более чем в девяносто или сто футов; но вижу, что сэр Р. Портер определяет её в сто сорок футов, а другой путешественник (Миньон), побывавший там позднее, называет сто тридцать девять, так что я, несомненно, должен был ошибиться, поскольку не имел ни времени, ни средств для измерения. Равным образом путешественники расходятся относительно размеров основания. Сэр Р. Портер указывает для северной и южной сторон пятьсот пятьдесят два и пятьсот пятьдесят один фут, а для восточной и западной — по двести тридцать. Миньон утверждает, что тщательно измерил их и что видимая северная сторона имеет двести семьдесят четыре ярда, южная — двести пятьдесят шесть, восточная — двести двадцать шесть, западная — двести сорок. Полагая, что Рич, Бекингем, Портер и другие давно установили всё это, я признаюсь, что не измерил ни одной из сторон; а поскольку время моё было ограничено и я не мог надеяться сделать новые открытия или пролить дополнительный свет на эти развалины и тёмный вопрос об их происхождении и истории, который, как предполагают, уже был освещён усердными изысканиями антикваров, я ограничился удовлетворением собственного любопытства и потому могу сообщить вам лишь то, что видел. В Муджеллибе это было совсем немного. Теперь она представляет собой лишь массу разрушенных и продолжающих разрушаться кирпичей, как сырцовых, так и обожжённых, смешанных с обычными обломками глиняной посуды, стекла и шлака в беспорядке, вполне оправдывающем её название, которое, по мнению некоторых, происходит от искажённого Мукалибе, или «опрокинутое». В самом деле, время, непогода и рука человека настолько совершенно уничтожили форму и строение этой замечательной массы, что случайному наблюдателю, подобному мне, представляется тщетным пытаться сколько-нибудь достоверно угадать её прежний облик, протяжённость или назначение. Нижняя часть, по-видимому, была пронизана непрерывными рядами небольших сводов или помещений, которые могли служить лишь опорой верхнему сооружению, хотя некоторые напоминают жилые комнаты. Мистер Рич нашёл в них глиняные изделия, гробы со скелетами и урны, что подтверждает мнение, будто в какой-то период это место использовалось для погребения мёртвых. Дожди прорезали холм тысячами маленьких оврагов, а склон его в большинстве мест настолько полог, что подняться на вершину не представляет никакого труда. Площадка наверху очень неровная и, как и склоны, изрезана ямами и бороздами, в некоторых из которых можно различить форму и кладку кирпичей, высушенных на солнце или обожжённых в печи, из которых она сложена. Отсюда открывается также обширный и пустынный вид. Во все стороны, насколько хватает глаз, тянется множество холмов и каналов. По одну сторону поднимался красный конус Эль-Хеймера, а по другую, на большем расстоянии, — ещё более внушительная громада Бирса. Современный город Хилла, отстоящий на три-четыре мили, почти терялся среди древних холмов, и различить его можно было главным образом по финиковым рощам.

Проведя час или два возле этого необыкновенного и мрачного памятника, мы направились к менее высокому, но более обширному и ещё сильнее разрушенному холму, известному под названием Эль-Каср, или «дворец»; некоторые полагают, что здесь находился царский дворец Навуходоносора и висячие сады его царицы Амитис. Если это так, увы, какая перемена! Какими бы ни были красота и великолепие первоначального сооружения, ныне всё погребено под жалкими грудами битых кирпичей и черепков; осталась одна совершенно бесформенная масса мусора, изрезанная бесчисленными оврагами и изрытая большими ямами, в образовании которых рука араба помогла непогоде. Сэр Р. Портер определяет её высоту в семьдесят футов, и по разрезам, открывающим внутреннее строение холма, видно, что обожжённый кирпич применялся при его строительстве гораздо обильнее, чем в Муджеллибе. Здесь даже сохранились отдельные стоящие участки стен из превосходнейшей кирпичной кладки, так прочно соединённой раствором, что отделить один кирпич от другого почти невозможно. Арабы многократно перерывали всю эту массу ради добываемых здесь кирпичей, которые перевозят в Багдад, где они продаются по высокой цене; и в некоторых ямах, образовавшихся при их извлечении и вырытых почти до самых оснований, я заметил большие каменные глыбы, которые арабы разбивали для своих нужд и которые, должно быть, составляли часть первоначального здания. В одной из этих впадин лежал лев из чёрного или серого гранита, открытый мистером Ричем и до сих пор остающийся одной из знаменитостей этого места; но теперь он быстро погружается обратно в мусор, из которого был извлечён, и, вероятно, скоро совершенно исчезнет из виду.*

Примечание автора: Как я узнал впоследствии, этот лев оказался слоном, у которого был отломан хобот.

Здесь мы подобрали разные обломки алебастровых ваз и глазурованных плиток, на которых рельефной эмалью были изображены всевозможные предметы, люди и животные, каждый в свойственном ему цвете. Предполагают, что они составляли часть украшений висячих садов, описанных Диодором, Квинтом Курцием и другими, которые, по их словам, были украшены рядом охотничьих сцен, изображавших преследование различных птиц и зверей. Я нашёл также несколько обломков меди и горного хрусталя, но ничего особенно ценного. Осмотрев одинокое дерево (разновидность тамариска), про которое арабы рассказывают, будто оно выросло за одну ночь из колышка, воткнутого Али в землю, чтобы привязать лошадь, и укрыло его, когда он бежал сюда после битвы при Хилле, мы покинули эти необычайные бесформенные развалины, чтобы бросить взгляд на другую, ещё более пространную, но совершенно бесформенную массу развалин, известную как холм Амран. Здесь ничто нас не удерживало. Мы не смогли осмотреть нависающий над рекой берег, полный погребальных сосудов, так как вода поднялась так высоко, что омывала его основание быстрым и бурлящим течением; но, перегнувшись через край наверху, мы могли увидеть некоторые сосуды, выступавшие из его поверхности.

День уже клонился к вечеру, и мы поспешили в Хиллу, проехав среди прекрасных финиковых садов, образовывавших красивую аллею; затем, пересекши множество каналов, которые здесь, по-видимому, сходились к одному месту, мы проехали по лодочному мосту, не превышавшему и половины длины багдадского, но содержавшемуся в лучшем состоянии, и въехали в современного наследника древней столицы Вавилонии. Город, хотя и сильно обветшавший, снаружи имеет довольно опрятный и даже привлекательный для азиатского города вид. Он раскинулся по обоим берегам Евфрата, соединённым упомянутым мостом; и вид вверх и вниз по реке, хотя и не слишком обширный, приятен разнообразием домов и перемежающихся с ними финиковых рощ, зеленью и оживлением, которое придают ему вода и лодки. При первом взгляде на прославленный Евфрат я был удивлён и несколько разочарован. Он, бесспорно, не составляет и половины Тигра по величине; в месте немного ниже берега с погребальными сосудами его ширина не могла превышать семидесяти или восьмидесяти ярдов.

Разбирая впечатление, оставленное во мне всем увиденным за сегодняшний день среди развалин, или, вернее, следов знаменитого Вавилона, я нахожу, что оно в точности совпадает с тем, какое я ожидал. По рассказам, которые мне доводилось слышать о Муджеллибе, и по виду других сходных развалин я мог бы заранее нарисовать её. Каср весьма разочаровал меня своей высотой и отсутствием величественного вида, хотя не размерами, ибо он обширнее, чем я воображал; а что до всего прочего, с таким же успехом вы могли бы смотреть на любой подобный участок неровной, бесплодной и изрытой земли. Длинные насыпи, отмечавшие каналы и расходившиеся на большие расстояния, представляли интерес благодаря навеваемым ими мыслям; было также нечто впечатляющее в одиночестве и пустынном виде панорамы, открывавшейся с вершины Муджеллибе, что несомненно напоминало наблюдателю об удивительном исполнении многочисленных пророческих возвещений гнева Божия, встречающихся повсюду в Священном Писании; однако напоминание это было не столь сильным, как можно было бы предположить. Вавилон, хотя и совершенно разрушенный и превратившийся в пристанище отвратительных тварей, всё же не лишён следов близости человека: вокруг виднеются деревни, финиковые рощи и возделанные участки, а стены Хиллы напоминают, что в пределах зрения существует нечто вроде города, — поэтому образ полного запустения нарушается, и душевное состояние созерцателя невольно претерпевает соответствующую перемену. В целом вид этих остатков того, что некогда было одним из чудес света, несомненно глубоко меня занимал; однако что касается всех тех неописуемых чувств, которые путешественники считают своим долгом испытывать в подобных местах, и особенно здесь, то мне придётся признать себя виновным в преступлении против чувствительности и приличия, если это преступление, ибо, по правде сказать, я почти ничего подобного не пережил. Истина состоит в том, что людям, привыкшим к обширным и бесплодным ландшафтам и чьё воображение несколько притуплено суровой житейской действительностью, для пробуждения восторга требуется нечто само по себе более поразительное и осязаемое, нежели всё, что предстает перед глазами в Вавилоне; признаюсь, именно так обстояло дело со мной. Гораздо сильнее меня поразила одинокая жуткость старого города Эриджа в Веромине близ Тегерана с его старой белой изрытой стеной, стоявшей почти совершенно целой, но совершенно необитаемой и заброшенной, чем всё виденное за сегодняшний день. Первый походил на скелет некогда могущественного поселения: он ещё сохранял какую-то страшную связь с человечеством и напоминал ужасный корабль-призрак Кольриджа, который, покинутый командой, многие и многие годы дрейфовал по океану, пока бури неведомых времён не выбелили его до пугающей белизны. Второй же — это тот же скелет, рассыпавшийся в прах, который уже нельзя отличить от прочей глины, словно выброшенное на берег судно, сгнившее на песке, обломки которого уже не вызывают никакого представления о прекрасном корабле, некогда полном жизни и гордо встречавшем океанские волны.

Евфрат, несмотря на моё разочарование его величиной, был предметом куда более занимательным и волнующим. Есть нечто такое в живом потоке, с чем можно вступить в общение: вечно изменяясь и оставаясь всё тем же, он обращается к вам как существо одушевлённое и говорит: «Я тот же, каким был в древние дни, — с начала времён я не изменяюсь. Я видел, как уходили поколения, и всё же остаюсь свежим и молодым, как прежде». Евфрат тот же, каким был во времена, когда пленённые дети Израиля сидели на его берегах и плакали, и, несомненно, вид этой реки обладал, по крайней мере для меня, куда большей способностью пробуждать образы Священного Писания, чем груды праха, сколь бы громадны они ни были, разбросанные по её берегам.

Мы послали своих людей вперёд; они трусили через рассыпающиеся холмы столь же равнодушно, словно Навуходоносора, Дария, Кира или любого из других прославленных деятелей древности, некогда появлявшихся здесь, никогда не существовало. Мы нашли их разместившимися в весьма обветшалом и грязном, но очень просторном и когда-то великолепном доме, построенном прежним Али-пашой для одной из его жён; едва мы расположились в уголке отведённых нам покоев, как явился старый арабский приятель доктора, чтобы укорить его за то, что он остановился где-либо, кроме его собственного дома, и объявить, что ни один из нас, пока мы находимся в Хилле, не должен ничего есть или пить, кроме того, что он сам предоставит, вместе с тем пожелав узнать, что мы особенно любим. В подтверждение этого заявления он немедленно прислал нам превосходное блюдо фиников, кислого молока и сливок, а также уже приготовленное мясо и хлеба столько, чтобы хватило всем нашим слугам.

Этим вечером мне довелось испытать ещё одно из удовольствий путешествия — крайне неприятную историю с моими слугами. Теперь нас отделял всего один дневной переход от Кербелы, одного из самых священных мест паломничества шиитов; и поскольку все мои персидские слуги принадлежали к этому исповеданию и из-за неспокойного состояния дорог не смогли посетить святыню во время нашего пребывания в Багдаде, они пришли ко мне все вместе и попросили разрешения отправиться туда теперь. Такая просьба показывала, сколь мало они считались с моими удобствами, и я без стеснения высказал им всё, что думал по этому поводу. Выходило, что меня оставят одного в незнакомом месте, без единой души, которая присматривала бы за одиннадцатью лошадьми и мулами и за моим собственным багажом, тогда как эти молодцы отправятся добывать прозвание «кербелаи» (человека, совершившего паломничество в Кербелу), ибо что касается подлинного благочестия, то ни на гран я не склонен был им его приписывать. Я прямо сказал им, что если они все уйдут, то пусть, насколько это меня касается, там и остаются, ибо я не дам разрешения, а поступив так, они лишатся всех вознаграждений, на какие могли бы рассчитывать, оставаясь со мной; однако, поскольку я не желаю слыть человеком неразумным или жестоким, я разрешу отправиться любым четверым, то есть половине из них, при условии, что они дадут слово вернуться к вечеру второго дня. После довольно продолжительного спора дело закончилось тем, что требуемое разделение было произведено: двое прежних слуг и двое нанятых мною в Багдаде остались со мной, а четверо персов, среди которых трое самых расторопных, следующим утром отправились в Кербелу.

ПИСЬМО II

Бирс-и-Нимруд. — Размышления о причинах его разрушения. — Вид с вершины. — Предположения о его происхождении, назначении и тождестве с Вавилонской башней. — Бурсиф, или Борсиппа. — Неприятный сюрприз. — Дерзкие солдаты. — Друг, пришедший на помощь, и холодный ужин. — Древности различных эпох.

Приготовления, вызванные отъездом моих слуг, задержали нас дома дольше, чем следовало бы; но после превосходного завтрака, который главным образом обеспечил наш арабский друг и на котором видное место занимало блюдо густых сливок, способных соперничать с девонширскими, мы сели верхом и отправились осматривать Бирс-и-Нимруд, который, как вы знаете, считают остатками первоначальной Вавилонской башни, хотя другим трудно согласовать его положение с тем, какое древние писатели отводили храму Бела, построенному Навуходоносором и, как они полагают, тождественному сооружению, воздвигнутому первыми людьми после потопа вопреки воле Всевышнего.

Мы ехали к нему по совершенно плоской местности, граничащей с болотом, но повсюду возделанной; и достигли его подножия немногим более чем за два часа, хотя по дороге несколько раз останавливались пострелять дичь, так что расстояние я определил в восемь миль. Со стороны Хиллы вид закрыт очень большим холмом Ибрагим-эль-Халиль. Поднявшись на него или обогнув его подножие, видишь Бирс в виде высокой неправильной колонны, воздвигнутой на земляном холме и поднимающейся над обширной ровной пустыней; ибо хотя вблизи и вдали вокруг него множество холмов различной величины, а почва покрыта кирпичами и черепками, общая поверхность столь же плоска, как вода. Общая высота холма и колонны показалась мне равной ста восьмидесяти или двумстам футам; однако, как я понимаю, это меньше истинной величины, ибо один только холм поднимается над равниной на двести футов, а колонна возвышается ещё на тридцать пять, всего на двести тридцать пять футов. Подойдя ближе, обнаруживаешь, что этот предполагаемый земляной холм в действительности представляет собой массу высушенных на солнце кирпичей, смешанных с обломками обожжённых в печи кирпичей разных цветов, жёлтых и красных, из которой выдаётся высокая громада прекраснейшей кирпичной кладки, и это и есть упомянутая колонна. Проследить замысел или первоначальную форму постройки представляется мне невозможным, поскольку и вершина, и склоны покрыты осыпями, накопленными веками разрушения, из-под которых лишь кое-где выглядывают углы прочной кирпичной кладки. О том, что полное разрушение произошло в глубокой древности, свидетельствует то обстоятельство, что обломки кирпича, покрывающие теперь всю вершину и верхние части склонов подобием макадамовой мостовой, покрылись лишайником, как камни древнего погребального кургана, — процесс весьма медленный в столь сухом климате; и превосходство кирпичей, употреблённых в верхней части здания, над нижними столь же очевидно из того, что первые не рассыпаются в пыль, тогда как нижние, более крупные, рассыпаются. В центральной части здания, которую правильнее было бы назвать башней, я не видел кирпичей, высушенных на солнце. С юго-восточной стороны, ближайшей к Хилле, находится очень большая масса сырцовых кирпичей, теперь соединённая с нижней частью центра; но мне показалось, что первоначально она стояла отдельно и соединилась с ним лишь потому, что осыпавшиеся с обеих сторон обломки заполнили промежуток. С других сторон подобного выступа нет.

Но только поднявшись на эту массу кирпичного щебня, начинаешь постигать грандиозность первоначального сооружения и полноту и необычайный характер постигшего его разрушения. Очутившись на вершине, находишься у подножия стены, сложенной, как я уже говорил, из удивительно прекрасной кладки, причём кирпичи соединены настолько тонкими прослойками раствора, что недоумеваешь, почему их нельзя без труда отделить друг от друга; но стоит попытаться, и обнаружишь, что сделать это почти невозможно. Эта масса, высоту которой я определил в пятьдесят футов (хотя впоследствии узнал, что она составляет лишь тридцать пять), расколота надвое трещиной, сквозь которую можно видеть; ширина её так мала по сравнению с высотой, что, не будь основание связано с первоначальной постройкой внизу, она давно бы уже обрушилась; однако стихии и времена года, по-видимому, мало на неё действуют, и она бросает вызов ещё более разрушительной руке человека.

Самыми поразительными предметами здесь, по моему мнению, служат замечательные почерневшие и отчасти остекленевшие массы, лежащие у подножия только что описанного обломка и, судя по беспорядку, в котором они находятся, упавшие с большей высоты, чем какая-либо сохранившаяся доныне часть. При рассмотрении оказывается, что они состоят из кирпичной кладки, но настолько изменённой действием огня, что она утратила первоначальный вид. Даже строение и границы между кирпичами настолько стёрлись, что нередко совершенно неразличимы, а всё превратилось в сплошную массу исключительной твёрдости и, за исключением немногих пузырьков воздуха то там, то здесь, самой плотной текстуры, какую только можно представить, — мне не известна ни одна столь прочная и твёрдая горная порода. Не имея молотка, я попытался отколоть кусочком того же вещества выступавшую из общей массы часть, очевидно представлявшую собой отдельный кирпич, но не смог этого сделать, как ни старался, и вынужден был взять образцы из валявшихся вокруг обломков.

Вопрос напрашивается сам собой: чем были эти опалённые огнём массы и каким образом подверглись они столь чудовищному жару, какой, несомненно, должны были испытать? Я не могу представить себе ничего менее сильного, чем длительный жар стекловаренной печи, достаточный для получения наблюдаемого здесь результата, — но каким образом такой жар мог действовать на той высоте, которую эти массы должны были занимать, находясь на своём месте? Ничто не позволяет предполагать, что при сооружении постройки широко употреблялось дерево, и поскольку она, очевидно, изначально предназначалась простоять века, крайне невероятно, чтобы при строительстве использовали сколько-нибудь значительное количество столь непрочного материала; между тем сгорание чего-то подобного — единственное средство, которым, как можно вообразить, здесь удалось бы создать такой жар. Его действие очевидным образом было местным. Высокая кирпичная стена, стоящая вертикально, не носит следов огня — отчего же это? В Священном Писании нет указаний, позволяющих думать, что храм Бела был разрушен каким-либо чудесным проявлением Божественной силы; но у арабов существует предание, что Бирс был уничтожен огнём небесным. Таким образом, для объяснения следов, ныне заметных на этой удивительной развалине, нам остаётся выбрать между верой в какое-то чрезвычайное и необъяснимое действие природных сил и верой в чудо. Действие молнии порой бывает ужасным: мы слышим, что одна вспышка расплавляла большие металлические болты; но поистине страшными и не иначе как чудесными должны были быть удары (если это были молнии), которые раскололи, расплавили и низвергли почерневшие обломки, усеявшие вершину этой могучей груды развалин!

Вид с этой возвышенности столь же обширен и впечатляющ. С одной стороны мы могли различить Неджеф-эш-Шериф, с другой — Кербелу, а на расстоянии пяти часов пути виднелось современное здание, воздвигнутое над могилой пророка Иезекииля, куда евреи отправляются на поклонение, но где нет ничего, ради чего стоило бы проделывать путь и подвергаться опасности. К западу, простираясь от северо-запада к югу дальше предела зрения и, в сущности, почти до Басры, лежала широкая водная пустыня, возникшая после прорыва дамб, сдерживавших Евфрат и древний канал Паллакопас. Это случилось много лет назад, и теперь торговые перевозки страны осуществляются по этому внутреннему морю, которое называют Бахр-эн-Неджеф; по нему в Неджеф и Кербелу доставляют товары, погруженные на суда возле Басры. В целом Бирс — замечательнейшая развалина; и когда мы смотрели на неё с холма Ибрагим-Халиль, где она поднималась из пустынной равнины на фоне водного простора, расстилавшегося неподалёку, перед нами открывалось поистине поразительное зрелище — единственный памятник древнего Вавилона, пробудивший во мне нечто похожее на ощущение его прежнего великолепия и могущества и его страшного падения. Это, в самом деле, павшее величие, преданное полному запустению, — истинная «мерзость запустения».

Однако здесь я должен исправить одну ошибку, в которую впал сам и в которую, как мне представляется, можете впасть вы и другие, касательно состояния этих развалин. На основании услышанного я составил себе представление, будто их окружают и покрывают заросли кустов, сорняков и колючек — буйная растительность, которая часто заволакивает разрушенные здания. Возможно, меня навели на эту мысль также рассказы о том, что здесь водятся дикие звери, что это «жилище льва и змеи». Что же касается джунглей и буйной растительности, теперь я могу уверить, что ничего подобного здесь нет. Один из самых безошибочных признаков древнего поселения — полное отсутствие растительности; и остатки здешних строений настолько препятствуют росту любых растений, что мне случалось находить основания старой кирпичной стены, скрытые глубоко под поверхностью земли, в саду по тому признаку, что над ними отказывались прорастать семена или растения. Ни на одном из описанных мною холмов, ни на каком-либо из многочисленных меньших холмов вокруг нет никакой растительности; а вся совокупность кустов или трав на пространстве развалин состоит лишь из нескольких солончаковых растений или тамариска у канала. Следовательно, более крупным и благородным хищным зверям здесь негде укрыться. Львы нуждаются в густых зарослях и не любят удаляться от них настолько, чтобы оставаться на открытом месте; не по вкусу им также держаться так близко к человеческим жилищам, как пришлось бы в Муджеллибе или Касре, находящихся возле Хиллы и Махавиля. Гиены, шакалы и волки здесь могут встречаться, и, несомненно, встречаются; но я подозреваю, что сэр Р. Портер ошибся, рассказывая, будто видел трёх львов, прогуливавшихся на Бирсе. Львы вообще не отличаются такой общительностью и редко показываются более чем по одному.

Я уже упоминал мнение некоторых, будто Бирс представляет собой Вавилонскую башню и древний храм Бела; и, конечно, если в этом вопросе следовало бы принимать во внимание лишь высоту и величину, Бирс без труда одержал бы верх; однако крайне трудно согласовать отрывочные сведения, почерпнутые нами у древних авторов, с местоположением вавилонских развалин, и, несомненно, имеются серьёзные доводы как против, так и в пользу права Бирса на приписываемую ему славу. Первая трудность, пожалуй, заключается в установлении того, что представляла собой равнина Сеннаар и что — равнина Дура, на которой была построена башня. Кроме того, если обратиться к языческим авторитетам, Геродот и Страбон упоминают храм Бела как находившийся внутри города; они также говорят, что город разделялся рукавом Евфрата, но не указывают, на какой стороне стоял этот великий храм. Между тем Бирс расположен по меньшей мере в шести или семи милях от нынешнего русла Евфрата и в целых девяти милях от Касра и большого скопления развалин на восточном берегу. Насколько же вероятно, что он мог находиться внутри стен древнего Вавилона?

Геродот приписывает городским стенам форму квадрата с окружностью в шестьдесят миль. Один мой друг, много занимавшийся этим вопросом, взяв указанные данные за основу, осмелился предположить, что Бирс мог образовывать юго-западный угол такого квадрата, Эль-Хеймер, лежащий от него ровно в пятнадцати милях, — юго-восточный, Туеба, несколько более удалённая, — северо-восточный, тогда как северо-западный угол оказался бы затерян в болотах, которые с этой стороны поныне окружают соответствующую часть предполагаемого древнего города, как окружали её и в прежние времена. Правда, при таком построении Бирс оказался бы внутри древних границ, а Евфрат остался бы в нынешнем русле; но прославленный храм Бела, или Вила, был бы вытеснен в угол, что едва ли можно счесть вероятным; и потому, насколько я могу судить, сам мой друг далеко не уверен в тождестве храма Бела и Бирса. Он даже предложил другое предположение, заслуживающее внимания учёных. Обширный город Вавилон со временем разделился на районы: в одном из них, называвшемся Бурсифом (Борсиппа Страбона и других древних географов) и населённом халдеями (остатками халдейско-вавилонского царства), а вероятно, также их жрецами и учёными, был воздвигнут этот великий храм их божеству, который мог принадлежать к несколько более позднему времени, чем построенный Навуходоносором, и потому оставил после себя более значительную массу развалин. Если это или нечто подобное соответствует истине, стало бы понятно иначе необъяснимое название Бирса, ничего не значащее по-арабски, но легко выводимое из греческого «Борсиппа» и халдейского «Бурсиф» без всякого того насилия над словами, к которому так часто прибегают этимологи. В конце концов предмет настолько окутан туманом веков, а редкие проблески света, которые проливает на него история, настолько слабы и разобщены, что я боюсь: вся сила человеческого рассудка и остроумия, употреблённая на сопоставление известных фактов и подкреплённая даже личным знакомством с нынешним местоположением развалин, едва ли много прибавит к нашим знаниям или позволит точнее установить границы древнего Вавилона либо природу и характер сооружений, ныне представленных грудами мусора, пробуждающими наше любопытство и изумление на месте этого города.