Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том II

Пробыв несколько часов на этой достопочтенной громаде и вокруг неё и зарисовав её с различных точек, мы повернули лошадей обратно к Хилле, где нас готовился встретить чрезвычайно неприятный сюрприз, способный низвести нас с любой высоты восторга, на которую могло вознести посещение Бирса. Во время нашего отсутствия случилось происшествие, давшее нам весьма ясное, но крайне неудобное на практике представление о характере управления этой страной. Новый губернатор Хиллы, с которым нас познакомили в Багдаде и который обещал всяческую помощь и содействие, прибыл на место, приведя с собой сброд арнаутской конницы, или хайтов; около пятидесяти или шестидесяти этих молодцов, нуждаясь в жилье, преспокойно явились в наш дом, вышвырнули слуг, животных и всё прочее на улицу и столь же невозмутимо завладели помещением. Таким образом, вернувшись на закате, вместо того чтобы найти, как мы имели основания ожидать, хороший горячий обед, который подкрепил бы наши тела и ободрил души, мы оказались не только без пищи, но даже без крыши над головой на ночь.

Доктор, узнав о случившемся, тотчас отправился к бею с жалобой и фирманом паши, однако смог добиться лишь ответа, что высокий господин удалился в гарем и его нельзя тревожить до утра. Теперь выяснилось, что при первой стычке один из наших слуг отправился в сераль с жалобой и губернатор действительно послал своего чауша приказать арнаутам освободить дом; но те самым грубым и непристойным образом ответили, что он может отправляться к дьяволу и взять с собой своего хозяина; поэтому, начав серьёзно подозревать то, что на самом деле и было истиной, а именно что губернатор не имеет власти над собственными солдатами, мы вынуждены были, по крайней мере на эту ночь, покориться судьбе и искать крова где придётся. Поскольку солнце уже село, такое предприятие представлялось далеко не обнадёживающим, но в этом затруднении наш арабский друг поспешил нам на выручку. «Почему вы с самого начала не приехали в мой дом? — спросил он. — Тогда ничего подобного не могло бы случиться; но приходите теперь, всё готово, я от всего сердца вам рад»; и, подтвердив слова делом, он сам первым принялся навьючивать на лошадей и мулов наш багаж, разбросанный по улице. И хотя мы очень ощущали отсутствие наших паломников, ушедших в Кербелу, всё же сумели без каких-либо существенных потерь перевезти всё своё имущество к доброму другу, чей дом, хоть и меньший, на деле оказался лучше и удобнее покинутого нами жилища. Устроившись, мы как могли проглотили свою злость; и, поужинав рыбой, которая была бы великолепна в горячем виде, но в холодном состоянии плохо годилась для успокоения взъерошенных чувств, легли спать, бормоча клятвы мести всем хайтам Месопотамии. Не следует забывать и о том, что наш чрезвычайно заботливый друг, ещё пока переносили багаж, велел жене изжарить для нас трёх пустынных куропаток, которых я подстрелил по дороге к Бирсу, но они оказались столь неодолимо жёсткими, что мы предпочли холодную рыбу, запивая её напитком, которому невозможно воздать достаточно хвалы, — хорошим чаем.

Следующее утро выдалось ненастным и пасмурным, и ничто не побуждало выходить наружу; но и дома нам было чем развлечься, рассматривая и отбирая предметы древности из свёртков, которые находят около развалин и приносят нам на продажу главным образом евреи, покупающие их у арабов. Ничто не доказывает с большей убедительностью древность этих развалин и не даёт столь интересного представления о череде народов, обитавших здесь, как отчётливо различимые виды древних предметов и остатков, среди них находимых. Цилиндры и печати, покрытые однообразными, или стреловидными, знаками, встречающимися также на вавилонских кирпичах, развалинах Персеполя и памятниках Курдистана и Армении; более тонкие, а иногда необыкновенно искусно выполненные камеи и резные камни греческих мастеров вместе с монетами и украшениями той же эпохи; другие изделия, сюжеты которых выдают работу римского резца; и хорошо известные костюмы и изображения династии Сасанидов — всё это встречается в изобилии, хорошее, плохое и посредственное (хотя, разумеется, последние две категории преобладают), и всё предлагалось нам в обмен на наши деньги. Затем нам нужно было привести в порядок дневники и разобраться с перепутанным багажом, так что время пролетело незаметно до приближения вечера, когда следовало ожидать возвращения наших слуг-паломников; но ждали мы напрасно, поэтому после превосходного обеда, приготовленного отчасти моим собственным искусником, отчасти нашим арабским другом, мы отправились на ложа скорее в страхе, нежели с надеждой, думая о возможности выехать завтра. Нынешнее утро решило этот вопрос: помимо того, что мои беглецы так и не явились, хлынули потоки дождя, и в здешней глубокой суглинистой почве пытаться пробираться сквозь них было бы безумием, так что я обратился к письму и рисованию — этим неизменным средствам провести время в подобных обстоятельствах, раскрасил несколько рисунков Бирса и стал надеяться на лучшее завтра.

ПИСЬМО III

Новогоднее пожелание. — Отъезд из Хиллы. — Противоположность между турецким губернатором и нашим арабским хозяином. — Возвращение паломников. — Способ обработки земли. — Эль-Хеймер. — Арабы-феллахи. — Унылая поездка. — Холодная новогодняя ночь. — Голод и жажда. — Горящее болото. — Необычная погоня. — Лагерь зубейдов. — Шейх. — Соблазнительное предложение. — Холодный ночлег. — Исхурия. — Пир арабского шейха. — Расходы на гостеприимство.

3 января 1835 года.

Тысячу добрых пожеланий, дорогой мой ______, и да повторится этот праздник столько раз, сколько потребуется для вашего счастья и благополучия; но посылаю я эти пожелания из необычного места — из арабского лагеря, где терплю больший холод и неудобства, чем, надеюсь, приходится испытывать вам, вдали от всех тех, с кем люблю проводить подобные дни. Мы покинули Хиллу в день, которым датировано моё последнее письмо, в десять часов утра, но проделали лишь короткий переход, менее десяти миль, до лагеря арабов-феллахов возле последней из вавилонских развалин, которую считают достойной внимания чужеземца, а именно Эль-Хеймера, конического холма, получившего это название за свой красный цвет. Я забыл рассказать вам, что наутро после нашей поездки к Бирсу нас посетил казначей губернатора, будто бы из любезности со своей стороны, а в действительности чтобы выведать наше настроение по поводу оскорбления, нанесённого предыдущим вечером. Он как бы по секрету заверил нас, что сам паша не имеет власти над этими арнаутами и не может их наказать, поскольку, если на них надавить, они, вероятно, повернутся против него и обойдутся с ним ещё хуже, чем с нами. Он пытался уговорить нас более не думать об этом, уверял, что это хайваны (звери), не заслуживающие нашего внимания; в ответ на столь утешительное замечание мы дали ему понять, что наглость, которую нам пришлось вытерпеть, и причинённые нам неудобства нисколько не уменьшаются от того, что виновники происшествия — скоты; что у нас, когда скоты ведут себя дурно, их наказывают; и что, поскольку мы находились под покровительством паши и его превосходительства, нас удовлетворит не что иное, как заслуженное наказание виновных, а если в нём нам будет отказано здесь, мы обратимся к паше. Казначей удалился, обещав, что мы получим ответ его господина; но поскольку этого не случилось, утром нашего отъезда из Хиллы я составил описание всего происшествия и отправил его специальным гонцом резиденту, полковнику Тейлору, в Багдад.

Как отличалось от этого поведение нашего арабского друга и хозяина Раджаба! Его доброта и предупредительная заботливость не знали усталости: он предугадывал каждую нашу нужду и доставлял всевозможные удобства. Одно за другим он присылал вкусные блюда, чтобы возбудить наш аппетит, и постоянно держался поблизости с заботливым, но отнюдь не назойливым усердием, стремясь исполнить малейшее наше желание; что сталось бы с нами без него при всех обстоятельствах, я, право, не знаю; и при этом он решительно ничего не хотел принять в вознаграждение! Такое бескорыстие стоит отметить хотя бы ради его редкости, ибо мы встретили очень немного арабов, похожих на Раджаба.

Мои слуги вернулись днём двадцать девятого числа, промокшие до нитки, но упивавшиеся благоуханием святости, приобретённым вместе с почётным званием кербелаи; а один из моих конюхов, остававшийся со мной, оказался так воспламенён их благочестивым рвением или так испуган обязанностями, которые он принял на себя, отправляясь со мной в Арабистан, что настоял на увольнении и немедленно отправился в Кербелу.

Наш путь пролегал прямо через страну, раскисшую после недавнего дождя, но благодаря этому мы смогли увидеть, как здесь готовят землю к посеву. Способ был поразительно прост: землю царапали столь неглубоко, что кусты так называемого хлеба святого Иоанна (mimosa agrestis) почти не задевались, после чего семена разбрасывали по поверхности; и всё же благодаря плодородию почвы столь необычная обработка даёт великолепные урожаи. Нам стоило немалого труда выбраться из глубокой грязи возле города, и немало неприятностей доставило преодоление разных водотоков на дороге. Чтобы сократить путь на завтрашний день, поскольку было ещё рано, мы сразу отправились верхом осматривать Эль-Хеймер, находившийся не более чем в миле от места нашего ночлега. Это, как я уже заметил, конический холм, сложенный, по-видимому, из обожжённого в печи кирпича, но худшего качества, чем кирпич Бирса, отчего он быстрее разрушается под действием погоды. В этом холме мало что привлекает внимание, кроме некоего белого порошка, лежащего прослойками между кирпичами через неравные промежутки в три, четыре, пять, шесть или семь рядов и ставившего учёных в тупик; одни считают его особой разновидностью разложившегося цемента, другие — слоями камыша, истлевшего от времени и непогоды, но если верно последнее, почему он разложился здесь сильнее, чем в других местах? Стоя на вершине конуса, я внимательно всматривался в направлении Бирса и Туебы, пытаясь найти непрерывную цепь холмов, которая должна была отмечать расположение стены, если Эль-Хеймер действительно составлял, как предполагают некоторые, юго-восточный угол древнего Вавилона; но ничего подобного не было видно, ибо различимые холмы находились главным образом к югу и востоку от него и, следовательно, должны были представлять собой остатки построек за линией предполагаемой стены.

День к этому времени стал нестерпимо холодным: по равнине дул пронизывающий ветер, и мы с радостью вернулись в лагерь, где, однако, приём не сулил нам утешения. Наш хозяин, если можно назвать хозяином человека, не предложившего нам ничего, даже укрытия на ночь, был арабом-феллахом из племени зубейдов и, как нам говорили, родственником шейха Вадди, находившегося в Багдаде. Он встретил нас с самой отталкивающей холодностью, пока не узнал, что среди нас есть врач, после чего разом оживился, изложил целый перечень недугов и принялся настойчиво выпрашивать лекарства. На этой струне можно без труда сыграть с любым жителем Востока. Бесплатные лекарства и врачебные советы настолько соблазнительны, что, если у этих людей в действительности нет болезней, они будут притворяться больными и просить средств даже от таких недугов, которые, возможно, когда-нибудь постигнут их в будущем.

Жалкие хижины этого лагеря буквально не могли дать нам крова, поэтому я поставил маленькую палатку, которую на всякий случай взял с собой, — как раз достаточно просторную, чтобы вместить три наших маленьких матраса или нас самих, сидящих на них, и в ней мы тесно улеглись, закутавшись во все плащи, какие смогли собрать. Наши хозяева не желали ни давать, ни продавать нам ничего, но спустя некоторое время дали понять, что наши нужды могли бы быть удовлетворены за подарок; так мы раздобыли немного пищи и постарались устроиться как можно лучше. Нашим слугам пришлось ещё хуже: все они были не в духе из-за плохих дорог и неудачного начала пути, а скверный ночлег не улучшил их настроения; укрытия у них почти не было, и когда небо ночью прояснилось, ударил сильный мороз с ледяным ветром, так что бедняги промёрзли до самых костей.

Утром тридцать первого числа земля была твёрда как железо и покрыта инеем, а каждая лужа превратилась в сплошной кусок льда. Солнце поднялось кровавым, и с ним разыгрался неистовый ветер, пронизывавший до мозга костей: все приготовленные нами покровы не могли его остановить, а люди окоченевшими пальцами едва справлялись с навьючиванием мулов, — и всё это в Месопотамии, где летняя жара невыносима! Мы тронулись не раньше семи часов; и долгим, бесконечно долгим и утомительным был путь прямо через пустыню — настоящую, голую, безрадостную пустыню, лишённую всяких следов человека и почти всякой растительности! Единственное разнообразие представляли холмы или места, где некогда стояли древние города и селения, причём за этот дневной переход приблизительно в тридцать две мили нам встретилось не менее четырёх больших таких мест вместе с несколькими каналами. Едва мы миновали одно, как показывалось другое; и можно смело сказать, что за весь день мы не прошли ни одного квадратного руда земли, не увидев следов прежних жилищ в виде обломков кирпича, стекла и глиняной посуды. Значительная часть земли была совершенно бесплодной, а многие участки настолько сильно растрескались, что ехать верхом по ним было весьма опасно. Там, где имелась растительность, она состояла лишь из нескольких кустов каперса, хлеба святого Иоанна (mimosa agrestis), солончаковых растений или травы, иногда покрывавшей большие пространства, где разливы воды позволяли ей пышно разрастись.

Около трёх часов пополудни мы впервые были обрадованы видом одного или двух верблюдов на горизонте — обычно это самый ранний и надёжный признак близости арабского лагеря; но на этот раз он нас обманул: верблюды принадлежали арабам-джербоа, часть которых забрела так далеко в поисках пастбищ. Ещё раньше мы заметили дым, который приняли за дым лагеря зубейдов, куда направлялись, и который вселил надежду рано достичь ночной стоянки; но час проходил за часом, а лагерь ничуть не приближался. Наконец под вечер мы встретили ещё верблюдов, потом овечье стадо; тогда мы решили, что наконец всё в порядке, и ещё долго тащились вперёд, но по-прежнему ничего не видели. В конце концов наш длинный и глуповатый проводник на своей худой костлявой кобыле сорвался с места, «как стрела с тетивы», к вершине холма, откуда рассчитывал увидеть желанный лагерь; но нас вновь ожидало разочарование: там стояли лишь три или четыре жалкие маленькие палатки тех же арабов-джербоа, которых анейза вытеснили южнее Багдада и с которыми, как вы, вероятно, помните, мы встретились по дороге в Хиллу. В сущности, это было небольшое верблюжье пастбище, а жившие здесь люди были пастухами или, вернее, верблюжатниками, слугами тех, кто лишился большей части своего достояния. От подобных людей нечего было ожидать, даже воды, ибо их верблюдам её требуется немного, а сами они в известной мере разделяют природу своих животных; но они сказали нам, что лагерь зубейдов находится всего в часе езды, и мы снова двинулись к возвышенности, с которой, как нас уверяли, должны были увидеть палатки. Однако, достигнув её, мы увидели лишь пустую унылую пустыню с отблеском огромного пожара далеко впереди, очевидно от горевшей травы. Теперь наш проводник, словно храбрец, сразу принял решение и, громко хрюкнув нечто, означавшее «я-Аллах!», повернул назад к палаткам пастухов-джербоа и замахал нам, чтобы следовали за ним; мы послушались и приблизительно через час после захода солнца добрались до этого места.

Мы нашли их настолько бедными, насколько только могли вообразить в худших предположениях: нельзя было достать ни кусочка хлеба, ни капли воды, и лишь с величайшим трудом удалось выпросить столько ячменя, чтобы наши голодные лошади получили по нескольку глотков корма. Из него здешние люди пекли собственный хлеб. Более того, сперва мне показалось, что нам придётся драться даже за право расположиться лагерем, ибо при нашем приближении к этим жалким жилищам оттуда выскочила шайка самых грубых чудовищ, словно намеревавшихся не встретить, а сбить нас с ног, поскольку каждый держал в руке увесистую дубину. Что до хлеба, то, был ли он у них или нет, они не хотели ни продавать, ни отдавать его, объясняя, что у арабов продавать хлеб считается позором; за зерно же нам пришлось заплатить втрое дороже его стоимости. Они предложили нам овцу приблизительно вдесятеро дороже её цены, но топлива для приготовления мяса не было, а соломы и воды нельзя было получить ни за какие деньги. У нас самих имелись рис и немного мяса, сохранённого со вчерашнего дня; но слугам нашим, не имевшим ни пищи, ни убежища, пришлось, должно быть, совсем плохо. Несколько скверных фиников и, возможно, немного такого же скверного и горького верблюжьего молока — вот всё, чем они могли питаться. Хозяева наши были такими угрюмыми и неприветливыми мошенниками, что я велел передать чернокожему проводнику наше требование выставить на ночь сторожей. Ответ был: «Будьте спокойны, всё здесь в такой же безопасности, как в вашем собственном доме»; и в доказательство истинности этого заявления, пока один из наших слуг торговался с местными жителями о требуемом стороже, кто-то из них схватил у него пояс и убежал с ним прямо у него на глазах.

Ночь, однако, прошла без новых неприятностей и даже тише, чем обыкновенно в арабском лагере. У наших слуг не было палатки, и они поочерёдно, по трое, несли стражу всю ночь. Всё-таки весёлые, беззаботные плуты эти персы: сидя вокруг углей костра, который они с трудом поддерживали сухими сорняками, они хором распевали что-то вроде куплетов, звучавших приблизительно так: «Диковинная страна для путешествий — Арабистан! Лошадям не достать ни соломы, ни зерна, слугам — ни мяса, ни питья, даже хлеба и воды, чудесная страна Арабистан! Прекрасная страна Арабистан!» — а затем все разражались громким смехом; вот таким образом они встречали Новый год! В самом деле, это была последняя ночь 1834 года, и на следующее утро мы открыли глаза на первый день 1835-го — уже второй такой праздничный день, который я провёл после расставания с вами в трудах и странствиях этого разнообразного и тревожного путешествия.

Холодно, холодно занимался рассвет над нашей маленькой палаткой, и холоден был приём, оказанный нам на широких равнинах Халдеи среди диких бедуинов-джербоа. Вся равнина была бела от инея, точно снегом, а кроваво-красное солнце поднималось на безоблачном оранжевом небе, пока мы пробирались к берегам Тигра, до которых, как вскоре оказалось, оставалось три часа пути; но несмотря на голод и холод и на знание нашими людьми того, что облегчения ни от того, ни от другого не будет, пока мы не достигнем палаток зубейдов, мы выступили лишь в четверть восьмого.

Сперва путь пролегал через травянистое хоре, или тростниковое болото, теперь сухое и покрытое жёсткой осокой; и, пробираясь через него два часа, мы начали различать вдали вереницы верблюдов. Скоро стало очевидно, что они нагружены и движутся вправо; а араб-пастух сообщил нам, что это действительно верблюды зубейдов, которые лишь накануне вечером переменили стоянку. В одном отношении это было неудачей: мы должны были застать лагерь в беспорядке и менее способным обеспечить нас пищей и удобствами; но главное было вообще найти его и раздобыть хоть что-нибудь для наших голодающих лошадей и людей. Желанный вид трёх мачт, принадлежавших трём лодкам, сразу послужил доказательством близости реки и ориентиром, ведущим к ней; что очень обрадовало наших измученных жаждой лошадей, которых мы едва удержали от того, чтобы броситься в глубокую грязь на берегу. Теперь справа показалась бесконечная вереница верблюдов, навьюченных имуществом зубейдов; пересекая этот поток, мы направились к столь же длинной полосе дыма, которую нам указали как место, где сейчас ставили шатры; но не воображайте, что над этими кострами уже кипели котлы с мясом, которым предстояло наполнить наши пустые желудки: вместе с Новым годом наступило новолуние, а с ним Рамазан, или магометанский пост, и все постились.

Живописно было видеть весь горизонт, покрытый верблюдами, казавшимися в мираже движущимися деревьями; но ещё более живописное зрелище ждало нас, когда, огибая полосу высокого тростника, мы внезапно очутились перед большим хоре, объятым огнём: трава горела яркой линией пламени длиной более трёх миль. Это был пожар, замеченный нами прошлым вечером, который дремал под обильной росой, пока утренний ветер не раздул его с новой силой. У арабов существует обычай выжигать сухую болотную траву, чтобы в надлежащий сезон для скота вырастала молодая и сочная поросль; таким образом перед нами предстало великолепное зрелище целой страны, охваченной пламенем. Пока мы ехали вдоль края пожара по дымящейся земле, было замечательно наблюдать, как раздвоенные языки пламени пожирают сухие травы и взметаются в воздух в самых причудливых очертаниях, подбрасывая к небу целые полотнища огненных испарений; это напоминало могущественную армию, изрыгающую тучи дыма и пламени. Нам пришлось заигрывать с этим пожаром ближе, чем хотелось бы, ибо тропа вела через середину обширного пространства, наполовину уже выгоревшего. Огонь поднял немало дичи, прятавшейся в высокой траве. Большая антилопа выскочила прямо из-под ног лошади нашего проводника, и любопытно было наблюдать действие этого случая на его обычную флегматичность: автомат тотчас ожил и, пустив в ход свою пугалообразную кобылу, помчался в погоню, размахивая копьём; антилопа так запуталась в длинной спутанной траве, где более высокое животное имело преимущество, что у него, казалось, были все шансы заколоть её, ибо она несколько раз поворачивала и неизменно устремлялась в густую траву. К несчастью, откуда-то неожиданно выскочил маленький оборванец, арабский мальчишка, и заставил животное повернуть не туда, так что оно выбралось на более редкую траву, а затем на открытую равнину, где и спаслось; но это была недурная маленькая скачка. Наш чернокожий предводитель оказался удачливее в другой, и, как некоторые могли бы подумать, ещё более трудной погоне: чёрная куропатка (или франколин) поднялась и после короткого полёта опустилась на землю. Проводник, как прежде, ринулся вперёд с копьём в руке, а его кобыла вздернула хвост, снова вспугнул птицу и погнал её в небольшие заросли. Он ещё раз бросился за ней, увидел бедную, перепуганную и уже обессиленную птицу, притаившуюся под кустом, и пронзил её копьём, пока она лежала; затем спрыгнул с коня, с поистине зверской жестокостью скрутил ей крылья за спиной и в таком виде преподнёс мне. Всё это происходило уже почти в лагере, куда мы прибыли в полдень, успев, помимо приключений с огнём и водой, пересечь по дороге несколько древних поселений: через несколько минут после полудня мы были в шатре шейха.

Однако наш приём, насколько можно было судить, отличался не особенной теплотой, если вспомнить славу арабского гостеприимства. Рамазан, поистине, ужасно неудобное время как для путешествий, так и для визитов. Днём люди строго постятся, а ночью бодрствуют ради еды, делая и без того утомительную пору ещё более неприятной. Поскольку сами они постятся, им и в голову не приходит, что другим может понадобиться пища; и когда мы принялись расспрашивать, нельзя ли раздобыть что-нибудь поесть, оказалось, что шейх спит, а потому ничего получить нельзя.

Что касается собственно мучительного голода, мы утолили его несколькими оставшимися финиками и ломтем хлеба, запив чашкой хорошего чая, а нашим слугам тоже перепали кое-какие объедки подобного рода. Затем мы некоторое время беседовали с весьма обходительным курдом, гостем шейха (который, как я подозреваю, здесь скрывался), пока сам вождь не соблаговолил явиться. Это случилось лишь примерно за полчаса до заката. Его милость вышел из огромного чёрного шатра, стоявшего немного поодаль от нашего, и занял довольно низкое сиденье. Манеры этого человека, как и его старшего брата, шейха Вадди, отличались удивительной невозмутимостью и спокойствием — особенность, присущая, как мне кажется, большинству сколько-нибудь цивилизованных арабских вождей, если какое-либо сильное побуждение не выводит их из бездействия. Ни в приёме, который он нам оказал, ни в его приветствии, ни в последующем разговоре не было ни оживления, ни открытости; судя по тому, что я наблюдал в иных сходных случаях, я назвал бы его обращение холодным. Однако любопытство его по отношению к различным редкостям, которые, как он слышал, у меня имелись, было достаточно живым; он потребовал показать ему мои пистолеты, ружьё и подзорную трубу и пришёл в восторг от моих спичек «Люцифер» и «Прометей». Четырёхствольный пистолет мистера Финлея чрезвычайно его позабавил, и когда ему показали, как из него стрелять, он не успокоился, пока сам не выстрелил из всех четырёх стволов. Один из наших людей, сейид Хинди, сообщил ему, что я своим ружьём могу убивать птиц на лету и делаю это каждый раз, когда они взлетают. Шейх выразил огромное желание увидеть этот подвиг, и я стал искать птицу, которую можно было бы принести в жертву его любопытству; поскольку, однако, ни одной не показалось, я велел сейиду Хинди подбросить кусок кирпича, чтобы выстрелить в него, и, к счастью, попал в него в воздухе так удачно, что кирпич разлетелся на куски.