Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том II

Этот удачный выстрел произвёл весьма полезное впечатление, внушив арабам высокое мнение о силе нашего оружия и средствах защиты. Сам шейх был в полном восторге и, забыв о своей сдержанности, схватил меня за руку и воскликнул: «Ну, ну, ты славный парень; лучше бы тебе стать мусульманином и жить со мной». — «Как же это возможно, шейх, — возразил я, — если я оставил на родине жену, семью и всех друзей и родственников?» — «О, откажись от них, — ответил он, — только стань мусульманином, и я дам тебе здесь всё это и даже больше». Когда я снова отказался, он повернулся к окружающим с выражением жалости и произнёс: «Какая жалость, что эти бедные молодцы должны отправиться в джаханнам (ад)! Разве ты не боишься за свою душу? Не подумаешь ли о том, как её спасти?» Я отвечал, что, по моему убеждению, всякий, кто живёт достойно, следуя исповедуемой им вере и велениям собственной совести, будет благосклонно принят Всемогущим Творцом и обретёт милость и награду в загробной жизни. На это он не дал немедленного ответа; но немного спустя, заметив, что я потираю озябшие руки, сказал: «Вот видишь, ты едва можешь вынести этот небольшой холод сегодня — как же перенесёшь завтра муки ада?» Я улыбнулся и, решив не вступать в религиозные споры, особенно с фанатиком, языка которого не понимал, оставил этот предмет. Как раз тогда зашло солнце, и шейх довольно поспешно распрощался, уведя с собой курдского джентльмена, служившего в этот раз моим переводчиком. Они отправились наслаждаться превосходной и обильной трапезой в шатре шейха, ещё более сладостной после одиннадцати часов поста, к которой и мы охотно присоединились бы; но добрый шейх, по-видимому, полагал либо что у христиан нет аппетита, либо что они не едят вместе с магометанами, ибо он выразил некоторое удивление, когда узнал, что мы готовы есть даже животных, зарезанных ими.

Пусть говорят о холодах Канады, Сибири или Исландии, но должен сказать, что редко страдал от низкой температуры сильнее, чем в эти последние дни на равнинах Месопотамии, особенно минувшей ночью в нашей палатке. Пять мучительных часов он не давал мне уснуть; я не мог согреть постель, ноги и колени окоченели и превратились в нечувствительные глыбы, и всю ночь я ощущал, как ветер проникает сквозь все одеяла, какие мне удалось собрать, до самых костей. Утром непромокаемый плащ, наброшенный на постель, затвердел от замёрзших испарений моего тела, а вода в матарах, или кожаных флягах, и наргиле, или кальянах, превратилась в сплошные куски льда! Вот вам Халдея в январе. А что до арабского гостеприимства и любезности к гостям — «О, не произноси его имени; пусть оно спит в тени!» — куда оно, по-видимому, удалилось в наши выродившиеся времена; и пусть всякий, кто дорожит удобствами, сидит дома во время арабского Рамазана. Проснувшись сегодня утром, мы не смогли получить ни дров, ни огня, ни мяса, ни хлеба, даже воды; а когда после самых энергичных усилий нам всё это обещали, каждую вещь доставляли столь медленно и с такими большими промежутками, что все они вместе и порознь оказывались почти бесполезны для той цели, ради которой требовались. Лишь в десять часов нам удалось получить чашку кофе, а завтрак состоялся только в час пополудни. Большую часть этого времени мы провели в постели просто потому, что иначе было невозможно сохранить в теле сколько-нибудь сносное тепло, ибо огня не было, а пронизывающий северный ветер продолжал пробираться сквозь наши лёгкие покровы, несмотря на яркое солнце над головами.

После завтрака мы проехали около часа верхом от лагеря, чтобы осмотреть группу холмов, называемых арабами Исхурия, или «Каменистое место», потому что они были покрыты множеством тёмных камней необычного строения. Среди арабов существует предание, что здесь была страна Лота (или Лута, как они его называют) и что эти камни были ниспосланы с неба Всевышним во гневе для истребления нечестивых жителей этого места. Камней мы и вправду нашли такое изобилие, что их хватило бы для уничтожения любого города; они покрывали несколько холмов высотой от пятнадцати до тридцати пяти футов, тянувшихся в разные стороны более чем на милю, и были рассеяны по равнине на значительном расстоянии от них. Все они были чёрными и тяжёлыми, хотя пористыми, вперемешку с оливковыми и серно-жёлтыми шлаками и остекленевшим веществом, и, вероятно, представляли собой остатки какого-то громадного кирпичного и гончарного производства древних времён. Сам я никогда не видел заводов Стаффордшира, но один из наших спутников, побывавший там, заметил, что видел там ещё более крупные кучи подобного шлака. Большая величина некоторых чёрных камней ставит в тупик. Из них изготовляют мельничные жернова, и я подозреваю, что они сами составляли особый род изделий; встречались глыбы длиной от четырёх до пяти футов и толщиной от шести до десяти дюймов. Это, несомненно, любопытное место, и оно должно было находиться в густонаселённом краю, ибо, оглядываясь с вершины самого высокого из покрытых камнями холмов, мы едва ли могли найти на горизонте участок, не отмеченный другими холмами большего или меньшего размера, — вероятными местами городов, городков и селений, построенных благодаря изделиям этой великой мастерской или покупавших её изделия.

Мы вернулись в лагерь как раз тогда, когда сам шейх возвращался с неудачной охоты; и вскоре после заката отправились с ним в его шатёр, где его милость, убедившись, что мы не имеем возражений против трапезы вместе с мусульманами, пригласил нас разделить вечернее угощение, и мы действительно приняли участие в подлинно патриархальном и первобытном пиршестве. Хотел бы я суметь по достоинству описать эту сцену — вам придётся помочь моему рассказу воображением. Шатёр арабского шейха был сделан из тёмно-бурой ткани из шерсти животных, имел около пятидесяти или шестидесяти футов в длину и поддерживался в середине рядом шестов, ни один из которых не был выше девяти футов; таким образом, наибольшая высота ограничивалась этой мерой, тогда как наветренная сторона была притянута верёвками к земле на высоте трёх футов от неё, образуя крутой скат; отверстие закрывала стенка, или занавес, из того же материала, который, хотя и был тонким и пропускал свет, достаточно защищал от ветра. Другая, подветренная сторона была открыта по всей своей длине; наружный её край, который, подобно другому, следовало бы закрепить у земли, поддерживался шестами около шести футов высотой, так что верёвки были соответственно ослаблены. Покрытое таким образом пространство могло иметь от шестнадцати до двадцати футов в ширину при названной выше длине; хотя, будь шатёр закрыт, ширина не превысила бы двенадцати или четырнадцати футов. Внутри не было ни имущества, ни мебели, за исключением верхнего конца, где лежали несколько подушек и ковров, приспособленных для сидения, и где вождь принимал гостей согласно этикету. Остальная часть шатра не могла похвастаться иным ковром, кроме пучков травы, случайно росших там, где шатёр был поставлен. Ближе к нижнему концу прямо на земле находилось место для очага, обозначенное лишь золой от прежних костров. В этот час здесь полыхало огромное пламя, освещая лица столь дикого сборища, какое только могло бы окружать людоедское пиршество; двадцать или тридцать человек сидели на корточках, причём большинство подобрали рубахи и абы, дабы их длинные, не прикрытые штанами ноги могли наслаждаться общим теплом. Они поддерживали огонь из огромной груды хвороста, лежавшей за их спинами и занимавшей самый конец и часть боковой стороны шатра, — зрелище было, право, вполне в духе Робинзона Крузо.

Вождь и мой приятель-курд встретили нас стоя; но как только в одном месте круга для нашего удобства бросили обрывок ковра, мы по приглашению сели, а они тоже приняли позу остальных, напоминавшую «танец Киркадди», держа ладони перед лицами, чтобы защититься от опаляющего жара, столь приятного нижним конечностям. В самом деле, жар был настолько сильным, что нам иногда приходилось отодвигаться и заслоняться от пламени каким-нибудь оборванным арабом. Вождь заметил это и, вспомнив успех своей вчерашней атаки на меня, возобновил свои благовоспитанные религиозные увещания замечанием: «Да, да, вы морщитесь от этого, а ведь это ничто по сравнению с жаром адского огня, который вы испытаете завтра». Никто из нас не захотел поднимать брошенную таким образом перчатку, поскольку мы боялись нарушить нынешнее согласие; да и я, признаться, был рад возможности беспрепятственно созерцать окружавшую меня диковинную сцену.

Мне кажется, никогда прежде я не видел зрелища столь совершенно дикого и притом в таких больших масштабах. Курды рядом с арабами по внешности — настоящие джентльмены. Даже туркмены выгодно отличались от этих оборванных и диких детей пустыни. Большинство было одето лишь наполовину. Не думаю, чтобы среди всего общества набралось три пары штанов; для большей части весь костюм составляли рубаха или аба да головной платок неопределённого цвета; и арабские глаза, всегда дикие и яркие, хотя и красивые, сверкали неистовой искрой в отблесках костра из-под длинных чёрных спутанных прядей и сдвинутых бровей; посторонний, судя по их виду, жестам и громкости голоса, когда они говорили, мог бы подумать, что они вот-вот пустят в ход оружие — меч, кинжал или большую узловатую палку, которую каждый держал в руке, на коленях или положил рядом на землю.

У меня было немного времени, чтобы задерживать взгляд на постоянно меняющемся виде этого сборища, ибо теперь выступил вперёд каваджи, или приготовитель кофе (нечто вроде весьма растрёпанного дворецкого) великого человека; сперва он сел в круг и погрел руки, как остальные, а затем начал разливать из двух вместительных медных сосудов возле огня некий напиток, которым эти подвижники Рамазана, по-видимому, прерывают пост и который обыкновенно предлагают также гостям. Это была смесь горячей воды с сахаром, приправленная небольшим количеством имбиря и пряностей. Каждому подали по маленькой чашечке, не больше рюмки для крепких напитков, после чего дали знак, что ужин готов, и все мы перешли на другой конец шатра, где он был расставлен. О, силы небесные, помогите мне описать его!

Посреди пространства прямо перед подушками (грязными и засаленными), которое по этому случаю застелили грубой парусиной, вероятно мешками из-под зерна вместо скатерти, возвышалось нечто вроде деревянного помоста около шести футов в диаметре, и на нём в огромном медном блюде дымилось от двухсот до трёхсот фунтов риса. Вокруг этого величественного главного блюда стояли меньшие тарелки, наполненные мясными (бараньими) и мучными кушаньями разного приготовления. Мясо было варёным и тушёным, приготовленным также в виде рубленых блюд со сливами, изюмом и другими хорошими добавлениями; мучные кушанья отличались ещё большим разнообразием и, хотя были довольно жирными, все оказались чрезвычайно вкусными. Большинство блюд буквально плавало в топлёном масле и густых соусах, и весь стол обнаруживал поистине княжеское изобилие. Вокруг этого пиршества, напоминавшего гекатомбу, уселись около тридцати уже описанных дикарей, длинные угольно-чёрные, заплетённые и спутанные волосы которых свисали над блюдами; а позади них стоял или сидел ещё более широкий внешний круг ожидающих, ибо, как оказалось, здесь установлен такой порядок: когда кто-нибудь набьёт свою утробу, он встаёт и уступает место другому; и так череда продолжается, пока не накормят всех присутствующих, число которых нередко достигает сотен, либо пока не иссякнет угощение.

В этом первобытном собрании мы заняли отведённые нам места возле подушек, причём шейх сидел ниже нас, но ел вместе с нами. У хозяина не принято садиться вместе с чужеземными гостями, но, поскольку дом и пиршество в действительности принадлежали шейху Вадди как главе племени, его брат, исполнявший роль хозяина, но по существу таковым не являвшийся, не нарушал установленного обычая, садясь рядом с нами. У вас сердце порадовалось бы, если бы вы увидели, с какой энергией все до единого приступили к делу в ту же минуту, как прозвучало «Бисмиллях». В мгновение ока каждая рука погрузилась почти по локоть в котёл с рисом, и всякий старался превзойти соседа величиной шаров, которые он лепил из него, смешивая с жиром и подливкой от тушёного мяса, а также ловкостью и быстротой, с какой заталкивал их в глотку; и туда они проваливались, какова бы ни была их величина, столь же быстро, как школьник проглатывает украденный крыжовник.

Наш друг-курд, сидевший рядом, указывал, какие блюда считал самыми вкусными, и, по правде сказать, хотя они были жирны, я нашёл их превосходными. Вместо того чтобы обращаться к вашим Абернети, Джефсонам и другим докторам желудочных дел, я советую всем джентльменам со слабым аппетитом и плохим пищеварением съездить в эти страны; и если изжога, боли и другие недомогания вскоре не исчезнут, значит, я не пророк: самый слабый из них не пройдёт и двух месяцев, как будет съедать живую овцу и прекрасно чувствовать себя после глотка растопленного прогорклого масла. Шейх, хотя и не забывал о собственной доле на пиру, отнюдь не пренебрегал гостями. Он брал большие куски мяса и пирогов и бросал их перед нами на разных участках поверхности рисовой горы, в склонах которой от быстрых и непрерывных нападений едоков уже образовались огромные ущелья и впадины, и выливал на неё целые блюда подливки и топлёного масла гхи, чтобы придать рису больше вкуса. Натиск был слишком яростным, чтобы продолжаться долго. Вскоре мы заметили, как некоторые члены круга вставали и с видимым сожалением и трудом покидали угощение; но освободившееся место заполнялось так быстро, что в нападении не возникало заметного перерыва, и круг всегда оставался полным. Я узнал, что принято, чтобы всякий гость, насытившийся или потративший разумное время на набивание желудка, вставал и уступал место другому; те, кто таким образом удалялся, омывали руки и садились у огня на другом конце шатра. Некоторым тяжело было расставаться с вкусной едой: ваш араб, подобно большинству дикарей, обладает удивительно покладистым желудком — может несколько дней прожить на горсти фиников или, если и их нет, вообще обходиться без пищи, пока она не появится; но когда еда оказывается в изобилии, сэр Дугалд Далгетти не идёт с ним ни в какое сравнение по способности запасаться провиантом — он способен съесть столько, сколько восемь или десять людей с умеренным аппетитом: ничто не удивляло наших арабских проводников сильнее того небольшого количества пищи, которое мы употребляли. Я и сам, как вам известно, вовсе не слабак в обращении с ножом и вилкой, да и спутники мои, следует отдать им справедливость, не намного от меня отставали; но когда арабы видели тарелку плова с тушёным мясом, которую обыкновенно подавали нам на обед, они заявляли, что в ней и половины порции на одного человека не наберётся! Напитком, предназначенным для запивания столь основательной трапезы, был своего рода шербет из сахара и воды, подкисленный и очень приятный; и его, казалось, имелось так же много, как пищи.

Когда мы достаточно позабавились этой странной и характерной сценой и удовлетворили наши более умеренные аппетиты, мы встали, вымыли руки и удалились в гостиную, то есть к огню на другом конце шатра, вокруг которого уже собрался кружок наших первобытных друзей и где вскоре к нам присоединился сам шейх. К тому времени каваджи вновь занял своё место у огня, имея перед собой ряд по меньшей мере из восьми больших кофейников, из которых нам вскоре стали подавать маленькие чашечки этого напитка, причём порцию повторяли каждые десять минут, пока мы оставались. Каваджи был жалким пугалом с лицом, похожим на серп, в рваной рубахе и халате, с головным убором неописуемой нечистоты; его кофе, превосходный и хорошо приправленный кардамоном, разносили босоногие Ганимеды в холщовых рубахах почти такого же цвета. Нам, как главным гостям, прислуживали первым, затем без различия всему обществу, причём каваджи угощал себя и своих оборванных виночерпиев столь же исправно, как остальных. Всё время стоял неумолчный гомон голосов, настоящий арабский гвалт, и забавность зрелища усиливалась разбирательством одного делового вопроса, который шейху пришлось разрешать в течение вечера.

Оказалось, что среди гостей находятся два или три араба из другого племени, называемого баидж, которое тем или иным образом навлекло на себя неудовольствие правительства, и паша поручил зубейдам привести их к покорности, каковое поручение те охотно приняли. При исполнении его, по-видимому, был убит шейх баиджей и захвачена любимая кобыла. Первое зло ещё можно было бы простить, но последнее представляло собой непростительное посягательство на собственность, искупить которое могло только возвращение добычи, и присутствовавшие здесь люди были посланы вести переговоры по этому щекотливому вопросу. Они разделили пиршество, и с ними обращались с почётом; однако, если судить по бурным жестам и громким голосам, сопровождавшим последовавшие переговоры, дело, по-видимому, не продвигалось к удовлетворительному исходу. Впоследствии я действительно узнал, что переговоры совершенно провалились, а угрозы мести со стороны обиженного племени наши хозяева встретили презрением и открытым вызовом. Я узнал также, что сцена, свидетелем которой был этим вечером, отнюдь не составляла редкости, но представляла собой ежедневное происшествие. Когда шейх один, обычный расход у его стола составляет две-три овцы в день и три визуна (около трёхсот фунтов) риса вместе с пропорциональным количеством прочих продуктов, как-то масла, сахара и тому подобного. Когда у него гости, расход возрастает до восьми, десяти или пятнадцати овец и соответственного количества других припасов. Некий достойный человек, уже упоминавшийся под именем Сулейман Гуннум, некоторое время назад гостил у него; и за время его пребывания, продолжавшегося месяцами, расход ячменя на его лошадей составлял по одному тогару, равному двумстам сорока тебризским манам, или почти тонне в день, стоимостью здесь около пяти фунтов стерлингов!

ПИСЬМО IV.

Неприятности с проводниками. — Переход через пустыню и ночёвка под открытым небом. — Тревога. — Проявление арабской храбрости. — Более опасное происшествие и избавление благодаря Провидению. — Вторая ночёвка. — Скудное довольствие. — Дружеская встреча. — Уловка. — Неохотное гостеприимство. — Арабская честность. — Угроза «скандала». — Бени-Рикаб. — Новые попытки воровства. — Первобытное земледелие. — Арабы-маданы, их нравы и жилища. — Новые древние городища. — Серьёзное препятствие. — Способ переправы через глубокую протоку. — Ещё одна ночь у маданов. — Переправа через Евфрат. — Ум-Гайер, любопытные развалины. — Первый лагерь мунтефиков. — Происхождение и нынешнее положение мунтефиков. — Первый вид лагеря мунтефиков. — Отсутствие шейха и его занятие.

Дорогой ...,

Во время пиршества, описанного в моём последнем письме, мы время от времени договаривались о том, что на следующее утро возобновим путешествие; но различные приготовления и распоряжения закончились лишь к половине десятого утра, когда мы простились с лагерем. Эти приготовления не обошлись без затруднений; в сущности, среди арабов я встретил немало тех же неприятностей, с какими сталкивался в Персии. Они отказывались продавать нам зерно или хлеб, но и как гостям нам не удавалось получить от них достаточно для наших нужд, так что приходилось прибегать к уловкам и посылать человека, который тайком покупал бы всё по двойной цене, либо соглашаться принимать припасы в дар, а взамен подносить дарителю вдвое большую их стоимость. Что же касается проводников, то на любые обещания предоставить их совершенно нельзя полагаться; пока остаётся хоть какое-то сомнение в возможности получить плату, люди, способные исполнить эту обязанность, предпочитают не показываться, а когда наконец становится известно, что дело сулит выгоду, оно превращается в предмет торга и множество людей, одинаково мало пригодных к этому занятию, устремляются вперёд, желая урвать свой кусок пирога. Нам объявили, что шейх назначил двух человек сопровождать нас до Сук-эш-Шуюха; однако выяснилось, что они рассчитывали получить от меня верховых животных. Убедившись, что этого не будет, они заявили, будто вместо двух лошадей могут раздобыть лишь молодого верблюда; после бесконечных хлопот и препирательств появились четверо, из которых трое ехали верхом на лошадях, а один — на верблюде. Я воспротивился такому странному сопровождению и отказался сдвинуться с места, пока человек или люди шейха не выйдут вперёд и не подтвердят своих полномочий. Это вызвало между ними такую ссору, что я подумал, будто все они в конце концов покинут меня; однако после нескольких минут крика и ярости всё само собой уладилось, и мы отправились дальше добрыми друзьями.

До четырёх часов наш путь лежал через пустыню, кое-где поросшую кустами так называемого хлеба святого Иоанна, верблюжьей колючкой и тому подобным, причём за всё время мы не встретили ни души; когда же мы заметили, что поблизости нет никаких признаков палаток или арабов, и обнаружили лужу со стоячей водой, мы остановились среди кустов тамариска и разбили лагерь на ночь. Кажется, я уже упоминал, что захватил небольшую палатку, поистине крохотную вещицу; теперь она оказалась великим утешением, ибо к ночи ударил сильный мороз и вода вскоре обратилась в лёд; однако в маленькой палатке нам было уютно, и после хорошего ужина из припасов, взятых с собой, мы крепко спали посреди пустыни. Слуги были предоставлены всей суровости пронизывающего ветра, а лошади после дневного перехода не имели иной пищи, кроме своей порции зерна; но помочь этому было невозможно. В течение дня мы держали направление почти точно на юго-юго-восток.

Среди прочих пустынных растений сегодня мы вновь встретили колоцинт, или горькое яблоко, в таком изобилии, что местами оно сплошь покрывало землю. Чужестранцу оно настолько напоминает прекрасный спелый апельсин, что, как мне рассказывали, некоторые, обманувшись его видом, даже спешивались, чтобы попробовать его на вкус, — опыт, который они, ручаюсь, никогда не повторят. Мы миновали также несколько древних городищ и один или два больших канала, почти совершенно исчезнувших; одно из городищ арабы называли Авейрие, а другое — Окухтер.

Сегодня утром (4 января) было так мучительно холодно, что до позднего часа невозможно было заставить людей двинуться с места. Мы покинули стоянку лишь в четверть восьмого; по мере того как поднималось солнце, а ветер дул нам в спину, мы понемногу согрелись и могли бы наслаждаться ездой, будь вокруг хоть что-нибудь достойное внимания; однако редкие кусты, сопровождавшие нас вчера, сегодня сменились одиночными пучками растительности, разбросанными на больших расстояниях друг от друга, между которыми простиралась совершенно голая земля, часто рассечённая глубокими трещинами, зиявшими у нас под ногами. Эта бесплодность происходила вовсе не от скудости почвы, а от того, что её часто заливала вода, а в другое время иссушал зной, так что всякое семя, случайно попавшее на неё, вероятно, погибало прежде, чем успевало пустить корень.

Примерно через два часа после выхода мы пережили весьма забавную тревогу и получили наглядный образец арабской храбрости. К нашему отряду прибавились четверо пеших, каждый из которых охотно выдал бы себя за одного из проводников, если бы я не определил их более подходящим названием — людей, желавших воспользоваться защитой нашего общества. Некоторые из этих лиц отстали; поднявшись на придорожный холм, чтобы отыскать их взглядом, мы заметили далеко слева группу всадников, появление которой внесло некоторое смятение среди наших друзей. Отчасти желая дождаться отставших, отчасти чтобы выяснить, кто были незнакомцы, мы остановились, а один из проводников во весь опор направился к ним. В подзорные трубы мы уже разглядели, что их было человек двенадцать или четырнадцать, частью на верблюдах, частью пешком, вооружённых тремя копьями и несколькими ружьями; когда наш разведчик отделился от нас, они находились примерно в полутора милях. Мы видели, как он подъехал к незнакомцам, затем расстался с ними и двинулся обратно к нам, тогда как они продолжали свой путь. К этому времени отставшие нагнали нас; поскольку другая группа удалялась, явно не желая встречи, наши герои, и персы и арабы, сочли это самым подходящим случаем выказать чрезвычайную отвагу. Они клялись, что незнакомцы для них не больше пыли под ногами и что они разгонят их, как ветер разгоняет эту пыль. Когда посланный возвратился к нам и, как я полагал, вся эта вспышка героизма уже погасла, я с удивлением увидел, что оставшийся с нами проводник пришёл в совершенно неистовое возбуждение. Он швырнул на землю свою абу и головной платок, принялся топать ногами, строя дикие гримасы, и одновременно закатывал длинные рукава рубахи до плеч, обнажая руки, и издавал странные нечленораздельные звуки. Очевидно, что-то было неладно, однако смятение оказалось столь велико, что мне лишь с трудом удалось докопаться до сути. Наконец выяснилось, что люди, которых мы всё ещё видели, принадлежали к племени шаммаров, или, вернее, джербоа, прибыли Бог знает откуда и, по его словам, были его врагами. Они ограбили его, убили его родичей и совершили ещё неведомо какие злодеяния, и он клялся, что непременно должен погнаться за ними и всех перебить. Он продолжал подпоясываться для боя, осматривать фитильное ружьё и пороховницы, вынул из одной из них несколько пуль и закинул в рот, чтобы они были под рукой для скорой стрельбы, всё это время произнося самые отчаянные угрозы, на которые вторил ему товарищ, хотя, как мне показалось, с гораздо меньшим пылом и куда менее решительным видом.