Путешествия по Курдистану, Месопотамии и другим странам. Том I

«Несись, мой конь, куда захочешь, или мчись, мой челн;

Лишь будь звездой, ведущей мои скитания»;

любовь к приключениям, если угодно, — опасность ради самой опасности. Но печальные жизненные истины значительно умерили этот донкихотский дух. Рука времени, проходя над умом, отрезвляет воображение, как она убеляет волосы. В мечтах, правда, эти картины фантазии всё ещё сохраняют пленительные краски, подобно тому как самые суровые горы на расстоянии являют восхитительнейшие виды и как чтение об опасностях и приключениях очаровывает счастливых обитателей уютной гостиной, сидящих у пылающего камина. Но пусть восторженный почитатель живописного взберётся на те самые пурпурно-золотые горы, и его радужные видения исчезнут; пусть путешественник, сидящий у домашнего очага, оставит свои туфли возле камина, наденет сапоги и плащ и, вскочив на лошадь, несколько дней и ночей проедет в одиночестве под снегом, дождём и солнцем, отдыхая, когда удастся отдохнуть, в конюшнях и хижинах либо предаваясь короткому сну под покровом одного лишь неба, и я ручаюсь, что, как бы молод и пылок он ни был, его романтического настроения не хватит на полгода.

Именно с чувствами подобного рода, ещё обострёнными и болезненными после моей неприятной кампании в Мазендеране и Гиляне и нисколько не улучшенными близостью ещё одного тяжёлого путешествия с людьми и животными, лишь наполовину оправившимися от недавней изнурительной службы, я отвечал на ваши письма, боюсь, в тоне не слишком весёлом и благодарном за их содержание… Но всё это миновало, и вот я здесь, действительно покинув Тебриз, сижу в необычной, но не лишённой удобств комнате этой прекрасной деревни. Однако с тем городом мы ещё не вполне распрощались, и я думаю, что, даже рискуя наскучить вам, должен ещё раз вернуться к каймакаму и рассказать о званом обеде, на который он удостоил меня приглашением. Надеюсь, эта особа вам ещё не совершенно надоела, ибо сцена была настолько характерна, что я не могу удержаться от того, чтобы обременить вас рассказом, как бы утомителен он ни оказался.

Услышав, что его превосходительство намеревается наверняка устроить беседу и оградить её от частых помех, случавшихся до сих пор, пригласив меня как-нибудь вечером перед моим отъездом на обед без посторонних, я отложил отъезд на один день после того, как всё уже было приготовлено, и в назначенный час, через полчаса после захода солнца, верхом отправился к министру. Меня провели в ту же комнату, что и прежде, освещённую восковыми свечами, ибо оказалось, что его превосходительство столь же чувствителен к тяжёлому запаху бараньего сала, как любая изысканная дама в Англии, и способен учуять догорающую свечу или иную скверную жирную вонь на любом расстоянии не хуже сестры —. Свечи зажгли при моём входе, и вскоре после этого его превосходительство явился с обычным сердечным и непринуждённым приветствием. Через минуту-другую мы оба уселись, и поскольку он известил меня, что нынешнее частное свидание, хелвет, устроено в возмещение прежних неудач, можно было подумать, будто пришло время без всякого промедления приступить к вопросам, которые, как я знал, он собирался мне задать. Но дело обстояло совершенно иначе.

Едва он уселся и отпустил своих слуг, в числе которых находились два весьма хорошеньких мальчика, его сын и внук, особенно распорядившись, чтобы его не беспокоили, как, оперев подбородок на золотой набалдашник трости, которую держал обеими руками, и далеко вытянув ноги из-под своих широких одежд, он обратился к единственному оставшемуся человеку, своему назиру, или управляющему, и велел ему отправиться к некоторым названным поимённо гостям, передать им тысячу приветствий и принести столько же извинений от его имени за то, что он до сих пор не сумел лично к ним явиться. «Скажите им, — произнёс он, — что последние три дня по вечерам у меня неизменно бывал тот или иной принц, а сегодня я занят с этим франкским сахибом; но смотрите, чтобы им оказывали все знаки внимания и чтобы они ни в чём не нуждались».

«А кто теперь живёт в моём доме? — продолжал он, обращаясь с вопросом к слуге. — Какие гости у меня находятся? Кто приехал сегодня?» Назир ответил, перечислив длинную череду имён, от которых вам не было бы никакой пользы, но хозяин слушал внимательно; «А где поселили такого-то?» — потребовал он затем, и, получив также ответ, перебрал всех по очереди, высказываясь об уместности помещения каждого и распорядившись предоставить этому хану такой-то ряд комнат, этому беку такой-то отаг, или покой, а другому такой-то делен или балахане; тон обсуждения показывал, что это был предмет обычных расспросов.

И прочие потребности многочисленных гостей вызывали не меньшие заботы и распоряжения. Один, например, регулярно получал пищу для себя и своих слуг, но корм для его лошадей приготовлен не был, и министр приказал исправить упущение. У другого имелся собственный повар, которому следовало выдавать необходимые продукты для его господина и который должен был готовить их в месте, специально указанном его превосходительством. Другому регулярно присылали по два доврега, или подноса с кушаньями, из собственной кухни министра, но до сих пор не посылали завтрака, и это также следовало исправить. «А какой шербет вы подаёте к обеду такого-то — сладкий или кислый?» Назир ответил, но, по-видимому, неудовлетворительно, ибо министр распорядился впредь подкислять сладкий шербет лимонным соком либо абгурой, соком кислого винограда; «А на завтрак пусть у него будут миска яхни, то есть супа, одно тушёное блюдо и тарелка плова с фруктами и сладостями, слышишь? И прибавь ещё одну тарелку плова к обеду хана —. Где, ты говоришь, он поселён?» «В таком-то балахане», — ответил назир. «Это не годится, — сказал его превосходительство, — его нужно поместить в маленьких комнатах возле большого шербетхане». «Но эти комнаты заняты такими-то родственниками вашей светлости», — заметил назир. «Это не имеет значения, — отвечал хозяин, — поселите туда хана, а для моих людей мы найдём другое место: нашим гостям во всяком случае должно быть удобно. Что, ты сказал, ему подают на обед?» Назир перечислил блюда. «Это тоже не годится, — сказал министр, — нужно достать для него плов с ягнятиной». «Ягнят нигде не достать», — сказал назир. «Как! Ни одного?» «Ни одного, господин, кроме нескольких ручных ягнят, которых продают за огромные деньги». «Не думай о цене, человек; я говорю тебе, у него должна быть ягнятина; а такому-то должны подать цыплят». «Цыплят тоже мало, — заметил управляющий, — из деревни мне удалось получить всего семь штук для самой вашей светлости, да и три из них слишком тощи, чтобы подавать наверх». «Тогда пошли жирных хану, а тощих оставь мне. Где вы поместили хана —, который прибыл позавчера?» «Пока, господин, он спит на крыше дома, но, поскольку ночи становятся прохладными, мы положим его тюфяк в комнате внизу». «Какие постельные принадлежности вы ему дали?» «Тюфяк, две пуховые подушки и красивое ситцевое лахаф, то есть покрывало». «Хорошо, а его люди? Али-бек где спит?» «Все они ночуют где-то снаружи, не знаю где». «Как, разве бек приехал сюда с женой?» «Нет, господин, но их так много, пятеро или шестеро, и я подумал, что едва ли годится укладывать всех вместе в одной маленькой комнате, поэтому позволил им найти ночлег вне дома».

В таком духе этот необыкновенный государственный министр провёл большую часть часа, обстоятельно разбирая все подробности, необходимые для содержания множества гостей, вплоть до самых незначительных мелочей, назначая каждому пищу, жильё и обслуживание, соответствующие его званию: одному шербеты и кушанья особенной изысканности, другому обычную пищу, кому-то рис из Урмии, другому рис из Мешкина, тогда как нежный амбербу, или пахнущий амброй рис из Мазендерана, предназначался для наиболее почётных гостей. Столь же пристальное внимание уделялось меблировке их комнат, которые следовало застилать коврами из Герата, Мараги или Мешкабада в зависимости от ранга и обстоятельств постояльцев, не жалея никаких расходов.

Нелепость того, что государственный министр тратит драгоценное время на подобные мелочи, несомненна, однако сами по себе они важнее, чем вы, пожалуй, сперва предположили бы, ибо в Персии порядок помещения и содержания гостей столь же строго подчинён этикету, как правила визитов или распределения мест в собрании: с каждым следует обращаться согласно его званию, и блюда, шербеты, ковры и прочее тщательно сообразуют с этим. В противном случае возникли бы обиды и недовольство, и каймакам говорил одному английскому джентльмену, который, подобно мне, слышал, как он занимался всем этим, что любой человек в Персии, принимающий у себя множество гостей, как он, вынужден поступать точно так же. По этому поводу каймакам спросил, сколько человек должно обедать у него в тот день. «Шестеро», — ответил назир, перечислив имена. Его превосходительство отдельно обсудил притязания каждого, и оказалось, что, согласно строгому этикету, лишь двое из всех могли оказаться вместе за одним столом, поэтому остальных отложили до другого дня.

Всё это казалось мне чрезвычайно похожим на показную пышность, но несомненно, что министр держит огромное хозяйство для приёма гостей и оно постоянно переполнено. Его дом служит своего рода общим местом встречи для всех приезжих известного положения, а его мехманхане, или хозяйство для гостей, устроено сообразно этому наплыву. Мне рассказывали, что некоторое время назад, без всякого особенного повода, у него гостили не менее пятидесяти восьми ханов со свитами. Разумеется, всё это влечёт огромные расходы, и содержание одного только мехманхане оценивается в сорок пять тысяч туманов ежегодно, или двадцать две тысячи пятьсот фунтов стерлингов. В качестве одной подробности мне сообщили, что у него имелось двести восемьдесят запасных комплектов постельных принадлежностей для гостей с соответственным количеством ковров и фуршей, то есть намадов и матрасов. Я не знаю, выдаёт ли принц ему что-либо в помощь для покрытия этой громадной траты, однако весь расход производится деньгами или тем, что их заменяет, а именно зерном и соломой, овцами, маслом, рисом и прочими произведениями его деревень.

Наконец с этими важными вопросами было покончено, и каймакам, сойдя со стула, но велев мне оставаться на своём, уселся на ковре и, вынув письменный прибор и несколько больших свитков бумаги, принял обычное положение для письма, сильно наклонившись грудью вперёд, и написал несколько записок. Затем последовало рассмотрение целой связки писем, после чего, когда со времени моего прибытия прошло уже почти два часа, он повернулся ко мне и сказал, что давно желал побеседовать со мной наедине, но многочисленные занятия до сих пор не позволяли ему этого, тогда как теперь ему надлежит получить сведения по нескольким вопросам, и я должен сказать ему правду, всю правду.

Затем последовала длинная череда вопросов, к которым я был вполне готов, хотя и не вполне ожидал той решительности, с какой он настаивал, чтобы ему сообщили, и очевидно хотел знать, полное и истинное положение в каждом деле. Его вопросы касались главным образом состояния хорасанских провинций, моих суждений по этому поводу и поведения людей, которых он оставил там управлять; поскольку на эту тему я мог сказать мало приятного, мне гораздо больше хотелось бы промолчать. Но с каймакамом так поступить было нельзя. Он заметил моё смущение и не раз повторял: «Ну же, сахиб Фрейзер, мне нужна правда; помните, именно от вас я ожидаю её, так что не стесняйтесь говорить всё до конца». Заклинаемый подобным образом, я не мог сделать ничего иного, как высказать подлинные свои чувства, облекая их в самые безобидные выражения, какие только мог найти. Задача была мучительной, но долг мой был ясен, и, поскольку оставалась надежда на некоторый добрый результат, я решил исполнить его любой ценой и невзирая на жертвы.

Наша беседа была долгой; министр часто как бы уходил в себя и по многу минут пребывал погружённым в размышления. Но спустя довольно значительное время вошёл генерал-адъютант армии, и с ним каймакам принялся обсуждать обмундирование некоторых полков, вдаваясь в самые мелкие из мыслимых подробностей изготовления солдатского мундира: сколько для него потребуется сукна, сколько четвертей или получетвертей больше либо меньше пойдёт на жилет нового образца, будут ли для зимнего похода дешевле и удобнее для солдата чарухи, или шнурованные кожаные башмаки, сапоги либо русская обувь, — и тысячу подобных подробностей, которыми он занимался с величайшей на вид серьёзностью и интересом. Я не мог отделаться от подозрения, что эти подробности разбираются в моём присутствии ради того, чтобы внушить мне высокое мнение о заботе его превосходительства об удобстве войск.

Всё это время его превосходительство также во весь голос требовал обеда, который, казалось, откладывали до бесконечности. Помехи тоже начали множиться. Подобно осаждённой крепости, долго выдерживавшей натиск неприятеля и наконец начинающей поддаваться, или потрёпанному бурей кораблю, который после долгих ударов волн сдаётся и впускает воду через тысячи щелей, — либо возьмите любое другое сравнение по своему вкусу, лишь бы оно было достаточно избито, — двери хелвета каймакама наконец поддались напору толпы, осаждавшей их даже в этот ночной час, и внутрь ворвалось множество мирз, секретарей и писцов, у которых пояса едва не лопались от громадных связок бумаг. Министр бросил унылый взгляд на неудержимое вторжение и машинально принялся брать и читать своей странной манерой всё, что перед ним клали; одни получали указания и отправлялись прочь, другим приказывали оставить свои свёртки до более позднего часа. Но среди них был один невозмутимый и решительный малый, который прямо обвинил великого человека в том, что тот затерял важный документ, из-за отсутствия которого некий мирза готов был сойти с ума. Напрасно его превосходительство отрицал всякое знание об этой бумаге: обвинитель почтительно, но упорно стоял на своём — не в карманах ли она у его превосходительства или не осталась ли в одежде, которую он нынче сменил? «Нет, нет, говорю же вам, нет! — нетерпеливо заявил его превосходительство. — У меня её нет, я ничего о ней не знаю и сам схожу с ума из-за этого не меньше, чем такой-то мирза!» Затем, словно желая показать свою правоту, он с сердитым и раздражённым видом принялся вытряхивать содержимое некоторых вместилищ, именуемых карманами, которые по своим размерам могли бы превзойти карманы доброго старого К—, и оттуда вывалилась такая груда писем и бумаг, что могла бы покрыть целый акр земли; их хватило бы, чтобы на всю жизнь обеспечить бумагой мелочного торговца или продавца нюхательного табака, — как вдруг, о чудо! К бесконечному смущению его превосходительства последней, точно намеренно там притаившейся, словно Надежда в ящике Пандоры, выпала та самая бумага, которая и вызвала всю суматоху. Это было словно найти иголку в стоге сена при свидетеле, и вид у его превосходительства, когда он передавал бумагу другому, был весьма глупый, между тем как тот проявил прекрасный такт, не обнаружив ни одного чувства, кроме радости от находки документа.

Содержимое мешкообразных карманов, извергнутое наружу, затем неизбежно потребовало внимания, и на наведение порядка ушло ещё двадцать минут. Во время приведения этого хаоса в порядок подали обед, и он оказался весьма хорош, хотя вы, пожалуй, содрогнулись бы от необходимости есть его пальцами, в которой я оказался. Каймакам превосходно исполнял обязанности хозяина по персидскому обычаю. Кроме меня, из гостей присутствовал лишь генерал-адъютант Хусейн-хан, и его превосходительство щедро наполнял наши тарелки, ибо он настоял на том, чтобы вместо ломтей хлеба нам подали тарелки, полагаю, из любезности ко мне. Заметив, как я довольно безуспешно пытаюсь пальцами разодрать какой-то орнитологический экземпляр, курицу или куропатку, во всяком случае жёсткую двуногую птицу, он воскликнул: «Эта нехороша! Вот другая получше!» — и, схватив за неподатливую голень другую несчастную жертву, с грудки которой его собственные когти уже содрали половину мяса, перенёс её на мою тарелку и положил поверх первой. «Да не уменьшится никогда ваша милость!» — сказал я, принимаясь разрывать её тушку на части. «Вот маринованный перец, вы его едите?» — спросил его превосходительство и, погрузив руку в блюдо, захватил горсть и рассыпал её по остаткам на моей тарелке прежде, чем я успел ответить. «Да умножится ваше богатство!» — сказал я и стал жевать перец. Подобным же образом он на деле рекомендовал все кушанья, пока наконец мы не дошли до того, что можно было бы назвать десертом.

Он состоял из огромного подноса с дынями, любимым лакомством его превосходительства, как я уже говорил. Разумеется, это были лучшие дыни, какие мог дать Тебриз, и многие из них обладали вкусом, за который садоводческое общество наградило бы медалью. Но каймакам тонкий ценитель, и потому для пробы ему разрезали более дюжины. Не ужасайтесь такой расточительности: каждая едва ли стоила полтора пенса; все были попробованы, две-три одобрены и проглочены, а ещё несколько оставлены для неспешного лакомства. На этом обед завершился, и, если бы его превосходительство, подобно Серторию, обедал на чаше весов, чтобы взвешивать съеденное, прибавка веса оказалась бы пугающей. И в самом деле, казалось, громадное судно ощущало принятый груз, ибо, поднимаясь из позы едока, оно тяжело покачивалось, словно глубоко нагруженный корабль во время сильного ветра.

Не успели мы как следует закончить, как комната начала вновь наполняться, и я подумал, что дела сейчас возобновятся, поскольку, повернувшись к одному из стоявших рядом, он спросил: «Ну, что на завтра?» Без сомнения, это первая завтрашняя работа, сказал я себе; полагаю, его превосходительство отправляется отдыхать или в гарем, и мне пора откланяться. Но нет: «Думаю, нам стоит приготовить ягнятины, — продолжил его превосходительство, — да, плова с ягнёнком». Чёрт возьми, подумал я, что он теперь затевает, опять мехманхане? Нет, человек, с которым он говорил, был пеш-хидметом, а важное дело касалось обеда самого его превосходительства на следующий день. «Да, — продолжал он задумчиво, — и пусть приготовят баклажаны с мастом, то есть кислым молоком, и два хореша, то есть тушёных блюда; смотри, не испорти кислый соус, положи туда столько-то луковиц и три, да, три или даже четыре чашки уксуса, хуже не будет; да, вот так хорошо», — и продолжал перечислять блюда, которые нужно было приготовить, и даже соусы, вплоть до мельчайших подробностей. Признаюсь, я испытывал не только отвращение, но и раздражение; однако, что касалось меня, дело было закончено. К этому времени комнату наводнила толпа ханов, беков, мирз, евнухов и прочих, державших бумаги в руках или готовых изложить свои дела, и я воспользовался первым удобным случаем, чтобы попросить разрешения удалиться. «Так вы уезжаете, — сказал он, — неужели вам нечего у меня попросить?» «Ничего, — ответил я, — кроме продолжения благосклонности вашего превосходительства и ваших поручений, если таковые имеются, которые я мог бы исполнить в новом путешествии. Я с радостью сделаю всё, что в моих скромных силах, для содействия вашим замыслам и замыслам его королевского высочества». «Большое спасибо, — ответил его превосходительство, — ничего, кроме того, чтобы вы держали глаза открытыми, внимательно смотрели по сторонам и доставляли мне точные сведения обо всём увиденном и услышанном. Вы говорили со мной немного, но сказали очень многое, и я всё понял и обращу на это внимание, ибо уверен, что всё это правда. Когда вы видели меня молчащим и задумчивым перед обедом, я не был рассеян: я взвешивал ваши слова; и не забывайте присылать мне всевозможные сведения и писать по-английски, понимаете?» Когда я поднялся, чтобы проститься, двое мужчин, по одному с каждой стороны, взяли его под руки, чтобы поднять, невзирая на мои «астагфируллах!». Отчасти это было проявлением церемониала, отчасти необходимо вследствие его непомерной трапезы, и, несмотря на мои просьбы не делать этого, он проводил меня до двери, к изумлению и ужасу, полагаю, многих свидетелей. Вот до какой степени обстоятельства делают учтивыми даже величайших людей Персии, а вероятно, и других стран! Его превосходительство желал моего доброго слова, полагал, что я могу пригодиться, и уплатил такую цену, чтобы заручиться расположением человека, которого при иных обстоятельствах не удостоил бы вниманием: таков уж свет.

Единственное другое происшествие, достойное упоминания за время моего пребывания в Тебризе, состояло в испытании ракет, произведённом в присутствии наследного принца одним господином, привёзшим несколько конгревовых ракет в надежде продать их его королевскому высочеству. Десятое число было назначено днём испытаний, и, хотя на него же был назначен мой отъезд, я отправил багаж вперёд и согласился остаться, чтобы посмотреть зрелище и наутро отправиться следом.

Всё происходило чрезвычайно красиво. Принц, многие члены его семьи и значительная свита присутствовали на месте, чтобы увидеть действие нового снаряда, который, хотя и не действовал с той полной точностью, какую предполагал и обещал владелец, по крайней мере оказался грозным, пусть и не всегда удобным в управлении оружием в руках опытных артиллеристов. Его королевское высочество был в прекрасном расположении духа, и после стрельбы вся кавалькада, насчитывавшая не менее двух тысяч всадников, направилась вперёд осмотреть места, куда ядра ударились о склон холма. По дороге мы вспугнули бедного зайца, а поскольку две борзые, принадлежавшие кому-то из присутствующих, заметили его и бросились в погоню, за ними поскакали все франки, включая двух степенных миссионеров, пришедших посмотреть на эти нечестивые опыты. Прочь помчались все, точно безумцы, посланник, офицеры и остальные, забыв и о принце, и о ханах, и погоня получилась очень красивой, тем более что заяц устремился вверх по крутому склону холма прямо напротив нас, и собаки несколько раз поворачивали его назад. Все они ринулись вверх, карабкаясь и спотыкаясь, все, кроме вашего покорного слуги, который, имея впереди долгую езду и путешествие, не счёл благоразумным загонять лошадей, так что остановился у подножия, несмотря на нетерпение моего коня, и наблюдал всю эту скачку. Зрелище какой-нибудь дюжины европейцев со слугами, мчавшихся верхом, словно черти, вверх по склону, составляло любопытный контраст со степенностью принца и его тысяч, которые нисколько не изменили своей размеренной и величавой поступи и, подобно тёмному облаку, медленно и постепенно поднимались по крутому склону, словно поглощая его по мере движения.

На другой стороне погоня оказалась короткой; обогнув край холма, я увидел небольшую кучку своих соотечественников, остановившихся в пятистах ярдах от меня. Бедная зайчиха была убита, возбуждение прошло, и мы все неторопливо направились обратно к его королевскому высочеству, который, полагаю, немало повеселился, хотя вовсе не удивился такому внезапному взрыву европейского охотничьего энтузиазма. Затем нас развлекали манёвры и упражнения нескольких курдских всадников, действовавших копьями и устраивавших стычки перед строем на всём пути к садам, окружающим город. Этот мой последний вечер в Тебризе завершился весьма приятным обедом у посланника, где я простился с друзьями, к которым всегда буду питать привязанность и интерес.

Вечерние развлечения задержали меня настолько, что я с охотой принял любезное предложение посланника воспользоваться его лошадьми на первом перегоне, отправив своих вперёд ожидать меня там; поэтому, сев верхом на восходе солнца, я повернулся спиной к месту, где провёл почти месяц столь желанного покоя, и направился прямо к деревне Маян, где накануне переночевали мои люди и багаж. Там, пересев на собственных лошадей, я продолжил путь к Диза-Халилю, большой и процветающей деревне, где около трёх часов пополудни обнаружил, что мои люди уже раздобыли мне жильё. Проезжая через эту деревню с её плодовыми рощами и садами, что заняло полчаса, приятно было замечать явное благосостояние этого места и богатство, чтобы не сказать удобство жизни, его обитателей. Она лежит по берегам прекрасной горной речки, берущей начало в хребте севернее озера Шахи, или Урмии, и вместе со своими садами занимает весьма обширное пространство.

На следующее утро с восходом солнца мы уже были в седле, и я не знаю почему, но никогда ещё первые утренние часы перехода не доставляли мне большего удовольствия. Нет ничего более любопытного и необъяснимого, чем перемены настроения и чувств, которые мы иногда испытываем без сколько-нибудь очевидной причины. Зависят ли они от внутренних или внешних воздействий, душевных колебаний или особых состояний атмосферы? Утро этого дня было ничуть не прекраснее, а воздух не мог быть нежнее, чем во многие прежние дни, и всё же, выехав из Диза-Халиля, я сознавал в себе душевную лёгкость, резко отличавшуюся от уныния, в котором провёл несколько предшествующих дней; быть может, это была лишь обратная реакция после необычного состояния духа. Всё казалось улыбающимся и восхитительным; свет и тени на окружающих горах были невыразимо нежны и красивы, и синева озера, когда оно появилось перед глазами, могла бы поспорить с синевой любого итальянского водоёма, как лазурь небес над нашими головами — с красками итальянского неба. Во всей картине царило согласие, прекрасно соответствовавшее мирным занятиям крестьян, совершенно спокойно трудившихся на своих полях.