Мятеж на "Баунти"
- -
- 100%
- +
— Мы с Роджером, — заметила мать, — изучали идеи Жан-Жака Руссо. Как вам, вероятно, известно, он полагает, что истинное счастье доступно человеку лишь в естественном состоянии. Блай кивнул.
— Мне рассказывали о его идеях, хотя, к сожалению, я слишком рано оставил школу и французского не выучил. Но если простому моряку позволено высказаться о предмете, более подходящем философу, я убеждён, что истинное счастье возможно лишь среди дисциплинированного и просвещённого народа. Что же до жителей Таити, то, хотя страх нужды им действительно незнаком, их жизнь подчинена тысяче нелепых ограничений, с которыми ни один цивилизованный человек мириться не стал бы. Все эти запреты образуют своего рода неписаный закон, который они называют табу…
— …и вместо разумной дисциплины устанавливают причудливые и несправедливые правила, вмешивающиеся едва ли не в каждый поступок человека. Думаю, несколько дней, проведённых среди людей в «естественном состоянии», могли бы заметно изменить взгляды месье Руссо.
Он умолк и повернулся ко мне.
— Значит, вы знаете французский? — спросил он, словно приглашая меня вступить в разговор.
— Да, сэр.
— Отдам ему должное, мистер Блай, — вмешалась мать. — У Роджера настоящий дар к языкам. Во Франции или Италии его вполне могли бы принять за местного, а теперь он ещё занимается немецким. В прошлом году он получил приз по латыни.
— Вот бы мне такой дар! — рассмеялся Блай. — Господи, я бы скорее вышел навстречу урагану, чем теперь стал переводить страницу Цезаря! А задача, которую поставил передо мной сэр Джозеф, пожалуй, ещё труднее. Думаю, нет беды, если я скажу вам, что вскоре снова отправляюсь в Южные моря.
Увидев наш интерес, он продолжил: — Четыре года назад, после заключения мира, меня вывели из состава флота, и с тех пор я служил в торговом море. Вест-индский купец мистер Кэмпбелл доверил мне командование своим судном «Британия». Во время плаваний среди пассажиров нередко бывали влиятельные плантаторы, и мне много раз приходилось рассказывать им всё, что я знаю о хлебном дереве, которое прекрасно растёт на Таити и Овайхи. Некоторые вест-индские купцы и плантаторы решили, что его плоды могли бы стать дешёвой и полезной пищей для их рабов, и подали прошение Короне с просьбой снарядить судно для перевозки хлебных деревьев с Таити на острова Вест-Индии. Сэр Джозеф Бэнкс одобрил эту мысль и поддержал её. В значительной мере благодаря его участию Адмиралтейство теперь готовит к плаванию небольшое судно, а по его рекомендации меня вернули на службу и поручили командование. Выйти мы должны до конца года.
— Будь я мужчиной, — сказала мать, и глаза её вспыхнули от интереса, — я бы упросила вас взять меня с собой. Вам наверняка понадобятся садовники, а я могла бы ухаживать за молодыми растениями. Блай улыбнулся.
— Лучшего помощника я и не пожелал бы, мадам. Правда, ботаник у меня уже есть — Дэвид Нельсон, который плавал в том же качестве с капитаном Куком в его последней экспедиции. Мой корабль, «Баунти», превратят в настоящий плавучий сад и снабдят всем необходимым для ухода за растениями, поэтому в успехе самой перевозки я почти не сомневаюсь. Гораздо труднее другая задача, которую поставил передо мной наш общий друг сэр Джозеф. Он настойчиво просил использовать месяцы на Таити для того, чтобы лучше изучить островитян, их обычаи и собрать более полный словарь и грамматику их языка, чем удавалось прежде. Особенно полезным для моряков в Южных морях, по его мнению, был бы словарь. Но в составлении словарей я разбираюсь не больше, чем в греческом, а человека, пригодного для такой работы, на борту у меня нет.
— Как вы намерены идти, сэр? — спросил я. — Через мыс Горн?
— Попытаюсь, хотя к тому времени сезон восточных ветров будет уже на исходе. Возвращаться с Таити будем через Ост-Индию и мыс Доброй Надежды.
Мать взглянула на меня, после чего мы поднялись из-за стола, и она оставила нас. Блай колол грецкие орехи, понемногу пил мадеру моего отца и в той приятной манере, которой умел пользоваться на берегу, расспрашивал меня о языках. Наконец он, кажется, остался доволен ответами, допил вино и покачал головой слуге, собиравшемуся наполнить бокал снова. В эпоху, когда едва ли не большинство офицеров флота Его Величества злоупотребляли вином, Блай отличался умеренностью.
Наконец он заговорил: — Молодой человек, как вам понравилась бы мысль отправиться со мной? С того самого мгновения, когда он впервые упомянул экспедицию, я не мог думать ни о чём более желанном, но прямой вопрос застал меня врасплох.
— Вы серьёзно, сэр? — пробормотал я. — Такое возможно?
— Это должны решить вы и миссис Байам. Я с удовольствием найду для вас место среди моих молодых джентльменов.
Тёплый летний вечер был не менее прекрасен, чем прошедший день. Когда мы присоединились к матери в саду, она и Блай продолжили разговор о предстоящем путешествии. Я понимал, что он ждёт, пока я сам расскажу о его предложении, и наконец, воспользовавшись паузой, собрался с духом.
— Мама, лейтенант Блай был так добр, что предложил мне отправиться вместе с ним.
Если она и удивилась, то ничем этого не показала, а лишь спокойно повернулась к гостю.
— Вы сделали Роджеру большую честь. Но может ли неопытный мальчик быть вам действительно полезен?
— Из него выйдет моряк, мадам, не сомневайтесь! Как говорят старые моряки, мне нравится, как он скроен. А его способности к языкам мне очень пригодятся.
— Как долго вас не будет?
— Возможно, два года.
— Он собирался осенью в Оксфорд, но, полагаю, университет может подождать. — Она повернулась ко мне с лёгкой насмешкой. — Ну, сэр, что скажете?
— Если вы позволите, я ничего не желаю сильнее.
В сумерках мать улыбнулась мне и слегка похлопала по руке.
— Тогда я согласна. Последней стала бы удерживать тебя. Путешествие в Южные моря! Будь я мальчишкой и согласись мистер Блай взять меня, я бы сама сбежала из дому на его корабль!
Блай коротко и резко рассмеялся и с восхищением посмотрел на мать.
— Из вас вышел бы превосходный моряк, мадам. Готов спорить — вы ничего не боитесь.
Было решено, что я присоединюсь к «Баунти» в Спитхеде, однако погрузка запасов, провианта и окончательное оснащение судна затянулись настолько, что осень уже подходила к концу, когда корабль наконец оказался готов к отплытию. В октябре я простился с матерью и отправился в Лондон: заказать форму, навестить старого мистера Эрскина, нашего поверенного, и засвидетельствовать почтение сэру Джозефу Бэнксу.
Из тех дней особенно ясно запомнился мне один вечер в доме сэра Джозефа. В моих глазах он был почти романтическим героем: красивый, румяный мужчина сорока пяти лет, президент Королевского общества, спутник бессмертного капитана Кука, друг индейских принцесс, исследователь Лабрадора, Исландии и Великого Южного моря. После обеда он провёл меня в кабинет, стены которого были увешаны необычным оружием и украшениями из далёких стран, и взял со стола несколько рукописных листов.
— Мой словарь таитянского языка, — сказал он. — Я велел сделать для вас копию. Он короток и несовершенен, вы сами это увидите, но всё же может оказаться полезным. Обратите внимание: систему записи, которой пользовались капитан Кук и я, следует изменить. Я много думал об этом и согласен с Блаем, что проще и правильнее будет записывать слова так, как сделал бы это итальянец, особенно гласные. Вы знаете итальянский?
— Да, сэр.
— Прекрасно. Вы проведёте на Таити несколько месяцев, пока будут собирать молодые хлебные деревья. Блай позаботится о том, чтобы у вас оставалось достаточно времени для словаря, который я надеюсь опубликовать после вашего возвращения. Диалекты таитянского языка распространены на огромных пространствах Южных морей, и через несколько лет словарь наиболее употребительных слов с небольшими сведениями о грамматике наверняка будет пользоваться спросом у моряков. Сейчас Южные моря кажутся нам едва ли не столь же далёкими, как Луна, но поверьте: богатые китобойные промыслы и новые земли для плантаций и поселений вскоре привлекут туда внимание, особенно теперь, когда мы потеряли американские колонии.
После небольшой паузы он продолжил: — На Таити множество соблазнов. Смотрите, чтобы они не заставили вас попусту терять время. И особенно осторожно выбирайте себе друзей среди островитян. Когда корабль становится на якорь в бухте Матаваи, они толпами выходят к нему, и каждый старается выбрать среди команды друга, или тайо. Не спешите. Сначала разберитесь немного в местных отношениях и постарайтесь выбрать своим тайо человека влиятельного и уважаемого. Такой человек может оказать вам неоценимую помощь. За несколько топоров, ножей, рыболовных крючков и безделушек для его женщин он будет постоянно снабжать вас свежими припасами, принимать в своём доме, когда вы окажетесь на берегу, и делать всё возможное, чтобы быть полезным. Если же по ошибке вы выберете человека низкого положения, он может оказаться глуп, нелюбознателен и плохо знать собственный язык. По-моему, это не просто другой класс, а иной народ, некогда покорённый теми, кто теперь владеет островом. Знатные люди Таити выше ростом, светлее кожей и значительно умнее манахуне, то есть простолюдинов.
— Значит, на Таити равенства не больше, чем у нас? Сэр Джозеф улыбнулся.
— Я бы сказал, даже меньше. Простота нравов и одинаковые занятия всех сословий создают лишь видимость равенства. Можно увидеть короля во главе рыбацкой партии, королеву — самой гребущей в каноэ или вместе со служанками выколачивающей ткань из коры. Но настоящего равенства нет. Никакая заслуга не способна поднять человека выше положения, в котором он родился. И только вожди, считающиеся потомками богов, по местным представлениям обладают душой.
Он замолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла.
— Всё необходимое у вас уже есть? Одежда, бумага, деньги? Мичманский стол не отличается изобилием, но, когда прибудете на корабль, один из помощников штурмана попросит каждого из вас внести три-четыре фунта на небольшие удобства для кают-компании. Секстант у вас есть?
— Да, сэр. Один из отцовских. Я уже показывал его мистеру Блаю.
— Рад, что именно Блай командует судном. Лучшего моряка сейчас не сыскать. Говорят, в море он настоящий тиран, но уж лучше жёсткая рука, чем слабая. Он обучит вас службе; исполняйте всё быстро и помните: главное — дисциплина!
Я покинул сэра Джозефа, а последние его слова всё ещё звучали у меня в ушах: «Главное — дисциплина!» До нашей следующей встречи мне предстояло не раз задуматься над ними — глубоко и временами горько.
Глава II
Морской закон
К концу ноября я прибыл на «Баунти» в Спитхеде. Теперь мне смешно вспоминать сундук, который я привёз из Лондона в дилижансе, набитый одеждой и мундирами, обошедшимися мне более чем в сто фунтов: синие фраки на белой шёлковой подкладке, с белыми клапанами на воротнике, которые тогда называли «недельным отчётом»; белые нанковые бриджи и жилеты; две пары щегольских треуголок мичмана с золотыми петлями и кокардами. Несколько дней я ещё красовался в этом великолепии, но после выхода «Баунти» в море всё оно было убрано в сундук и больше почти не появлялось.
Среди высоких линейных кораблей первого ранга и семидесятичетырёхпушечных судов, стоявших неподалёку на якоре, наш «Баунти» казался не больше баркаса. Его построили три года назад в Халле для торговой службы, а затем приобрели за две тысячи фунтов. Длина по палубе составляла девяносто футов, ширина — двадцать четыре, а водоизмещение едва превышало двести тонн. Прежнее имя судна — «Бетия» — закрасили, и по предложению сэра Джозефа Бэнкса оно было переименовано в «Баунти».
Несколько месяцев корабль простоял в Дептфорде, где Адмиралтейство потратило свыше четырёх тысяч фунтов на его переделку и оснащение. Большую кормовую каюту превратили в сад: повсюду стояли закреплённые на стеллажах горшки, а под ними были устроены желоба, чтобы воду можно было использовать снова и снова. В результате лейтенанту Блаю и штурману мистеру Фрайеру пришлось тесниться в двух крошечных каютах по обеим сторонам трапа и столоваться вместе с хирургом в отгороженной части нижней палубы, позади главного люка.
Корабль и без того был невелик; к тому же на нём разместили множество запасов и товаров для обмена с островитянами. Всем приходилось жить в такой тесноте, что недовольный ропот я услышал ещё до отплытия. Теперь я убеждён, что сама эта теснота и раздражительность, которую она порождала, сыграли далеко не последнюю роль в трагическом исходе плавания, словно обречённого с самого начала.
Корпус «Баунти» был обшит медью — по тем временам новшество. Из-за тяжёлых обводов, коротких мачт и мощного такелажа он больше походил на китобойное судно, чем на вооружённый транспорт Королевского флота. В носовой части стояли две вертлюжные пушки на станках, а на верхней палубе ближе к корме — ещё шесть вертлюжных орудий и четыре малых пушки.
В то утро, когда я явился представиться лейтенанту Блаю, всё вокруг казалось мне новым и необычным. Корабль был переполнен женщинами — матросскими «жёнами»; ром, казалось, лился рекой; а рядом в лодках кружили остролицые ростовщики и торговцы, готовые одолжить деньги под будущую получку или всучить в кредит бесполезные безделушки. Крики лодочников, визгливая брань женщин, ругань и выкрики матросов сливались в такой адский гвалт, что сухопутному человеку он мог оглушить голову. Пробравшись к корме, я нашёл мистера Блая на квартердеке. Передо мной стоял высокий смуглый мужчина.
— Я был в Портсмутской обсерватории, сэр, — докладывал он капитану. — Хронометр опережает среднее время на одну минуту пятьдесят две секунды и теряет по секунде в сутки. Мистер Бейли отметил это в письме к вам.
— Благодарю, мистер Кристиан, — коротко ответил Блай.
В этот момент он повернул голову и заметил меня. Я снял шляпу и шагнул вперёд, чтобы представиться.
— А, мистер Байам. Это мистер Кристиан, помощник штурмана. Он покажет вам ваше место и объяснит некоторые обязанности. И кстати: сегодня вы будете обедать со мной на «Тигресс». Капитан Кортни знал вашего отца и, услышав, что вы здесь, просил непременно привести вас.
Блай взглянул на большие серебряные часы.
— Будьте готовы через час.
Я поклонился в ответ на его короткий кивок и последовал за Кристианом к трапу. Наше помещение представляло собой отгороженный угол нижней палубы по левому борту, напротив главного люка. Размером оно было едва ли больше восьми футов на десять, и всё же именно эту конуру предстояло делить четверым. Вдоль переборок стояли три или четыре сундука; через маленький иллюминатор из толстого мутного стекла проникал тусклый свет. На гвозде, вбитом в борт, висел квадрант, а в воздухе уже стоял тяжёлый запах трюмной воды, хотя корабль совсем недавно пришёл из Дептфорда.
У одного из сундуков возился красивый, угрюмого вида юноша лет шестнадцати, одетый в такой же мундир, как мой. Он выпрямился и смерил меня презрительным взглядом. Как я узнал после короткого представления Кристиана, его звали Хейворд. Протянутую мною руку он принял с таким видом, словно оказывал мне величайшую милость. Когда мы снова поднялись на верхнюю палубу, задумчивость Кристиана исчезла, и он улыбнулся.
— Мистер Хейворд уже два года в море, — заметил он. — Поэтому сразу признал в вас зелёного новичка. Но «Баунти» слишком мал для таких важных манер; на линейном корабле первого ранга они смотрелись бы уместнее.
Он говорил хорошо поставленным голосом, с едва заметным мэнским акцентом, и из-за шума в носовой части корабля мне приходилось напрягать слух. Утро было ясное, спокойное, зимнее, и при ярком свете я внимательно разглядел своего спутника. На такого человека невольно хотелось посмотреть второй раз. Флетчеру Кристиану тогда шёл двадцать четвёртый год. В простом синем морском сюртуке с золотыми пуговицами он выглядел великолепно: высокий, сильный, пропорционально сложенный, с густыми тёмно-каштановыми волосами и от природы смуглой кожей, которую солнце обожгло до оттенка, редко встречающегося у белого человека.
Рот и подбородок говорили о большой твёрдости характера. Чёрные, глубоко посаженные, блестящие глаза обладали почти гипнотической силой; их отрешённый, устремлённый куда-то вдаль взгляд трудно было забыть. Он скорее походил на испанца, чем на англичанина, хотя его семья жила на острове Мэн ещё с XV века.
Кристиан принадлежал к тому типу мужчин, которых женщины называют романтическими. Приступы весёлости сменялись у него периодами мрачной подавленности. Он обладал вспыльчивым нравом и сдерживал себя такой ценой, что порой от напряжения на лбу выступал пот. Хотя по званию он был всего лишь помощником штурмана — на ступень выше мичмана, — происхождение у него было хорошее, лучше, чем у Блая, а манеры и речь безошибочно выдавали джентльмена.
— Лейтенант Блай поручил мне объяснить вам часть ваших обязанностей, — сказал он своим задумчивым, слегка рассеянным тоном. — Навигации, морской астрономии и тригонометрии он будет учить вас сам, поскольку школьного наставника, как на больших военных кораблях, у нас нет. И уверяю вас: ужина вы не получите, пока каждый день не вычислите положение судна.
Вас определят в одну из вахт. Вам придётся следить за порядком, когда люди работают у брасов или наверху. По утрам будете проверять, чтобы гамаки были убраны, и докладывать о тех, что плохо связаны. Никогда не облокачивайтесь на пушку или борт и не ходите по палубе, засунув руки в карманы. Вместе с матросами будете подниматься наверх и учиться ставить паруса, брать рифы и убирать их. На якоре вам могут поручить одну из шлюпок. Он чуть улыбнулся.
— И наконец, вы будете рабом двух тиранов — штурмана и его помощников.
Мы стояли у решётчатого люка позади грот-мачты, когда из трапа, тяжело дыша, показался коренастый пожилой человек в мундире, похожем на мундир Блая. Загорелое лицо его одновременно выражало добродушие и решительность; даже не зная его, я сразу признал бы в нём моряка.
— А, мистер Кристиан, вот вы где! — воскликнул он, выбравшись на палубу. — Что за сумасшедший дом! Я бы с удовольствием потопил всех этих ростовщиков, а баб попросту выбросил за борт! А это кто? Новый мичман, мистер Байам, готов поспорить! Добро пожаловать на борт. Имя вашего отца высоко ценится в нашей науке, не так ли, мистер Кристиан?
— Мистер Фрайер, штурман, — тихо сказал мне Кристиан.
— Настоящий бедлам, — продолжал Фрайер. — Слава богу, завтра вечером расплатимся и покончим с этим. Женщины повсюду — и наверху, и внизу. Он повернулся к Кристиану:
— Идите вперёд и соберите людей для шлюпки лейтенанта Блая. Там ещё осталось несколько трезвых. Фрайер снова обернулся ко мне.
— В море на военном корабле дисциплина есть. Но стоит торговому судну зайти в порт — всё пропало. Внизу сейчас, пожалуй, только капитанский писарь и остался трезвым. А хирург… А, вот и он!
Я проследил за его взглядом и увидел появившуюся в трапе голову с густой шапкой белоснежных волос. Наш судовой лекарь был одноногим; длинное лошадиное лицо его было таким же красным, как гребень индюка, и даже затылок, изборождённый глубокими складками, словно панцирь черепахи, горел тем же багровым цветом. Ярко-голубые глаза весело блестели. Одной рукой он держался за трап, а другой размахивал наполовину опустошённой бутылкой бренди.
— Эй, мистер Фрайер! — весело окликнул он нас. — Вы не видели Нельсона, ботаника? Я прописал ему немного бренди от ревматической ноги. Самое время принять лекарство.
— Он ушёл на берег.
Хирург с притворным сожалением покачал головой.
— Готов держать пари, отдаст хорошие шиллинги какому-нибудь портсмутскому шарлатану! А здесь мог бы совершенно бесплатно пользоваться советами самой просвещённой медицины. К чёрту кору и микстуры! Он торжественно поднял бутылку.
— Вот лекарство от девяти десятых человеческих недугов! Да, сэр! Капли бренди — и всё как рукой снимет!
И вдруг низким, хрипловатым, но неожиданно приятным и чистым голосом запел старую песенку. Закончив, он ещё раз взмахнул бутылкой и, подпрыгивая на деревянной ноге, скрылся внизу. Фрайер несколько секунд смотрел ему вслед, затем тоже ушёл под палубу. Я остался один посреди царившего вокруг шума и с любопытством стал осматриваться.
На следующий день команда должна была получить жалованье вперёд за два месяца, а ещё через день нам предстояло отправиться на другой конец света, навстречу лишениям и опасностям морей, значительная часть которых всё ещё оставалась почти неизведанной. «Баунти» мог отсутствовать два года, а то и дольше; поэтому накануне отплытия людям разрешили день-другой предаваться тем развлечениям, которые особенно любят моряки.
Пока я ждал Блая, я стал разглядывать такелаж «Баунти». Я родился и вырос на западном побережье Англии, любил море с детства и жил среди людей, которые рассуждали о кораблях и их достоинствах так же охотно, как в других местах говорят о лошадях. Для настоящего сухопутного человека снасти «Баунти» показались бы непроходимым лабиринтом канатов. Но даже при моём небольшом опыте я уже умел назвать паруса, основные части стоячего такелажа и большую часть сложной системы фалов, топенантов, брасов, шкотов и прочих снастей, которыми управляли парусами и реями.
На фок- и грот-мачтах корабль нёс нижние паруса, марсели, брамсели и бом-брамсели; на бизани — три последних. Американское новшество, крюйсель на нижней рее бизань-мачты, тогда ещё не вошло в употребление. Нижняя бизань-рея оставалась, как говорят французы, vergue sèche — «сухой реей», без паруса; а гафельная бизань, свободная по нижней шкаторине, уже вытесняла старинный латинский парус, который английские корабли несли на кормовой мачте столетиями.
Разглядывая паруса и снасти «Баунти», я мысленно представлял, как будет звучать та или иная команда и что я сделаю, если мне прикажут убрать бом-брамсель или помочь выбрать брас. И вдруг почувствовал то очарование, которым даже самый маленький корабль обладает для меня по сей день. Корабль — благороднейшее из творений человеческих рук: хитроумное соединение дерева, железа и пеньки, движимое крыльями парусов и порой словно действительно обладающее дыханием и собственной жизнью. Я как раз задрал голову, глядя на рангоут, когда рядом резко прозвучал голос Блая:
— Мистер Байам!
Я вздрогнул и увидел возле себя лейтенанта Блая в полном мундире. Он слегка усмехнулся.
— Маленький, а? Но крепкий кораблик. Очень крепкий.
Он сделал знак следовать за ним за борт. Матросы в нашей шлюпке были, пожалуй, не вполне трезвы, однако гребли исправно и налегали на вёсла с усердием. Вскоре мы подошли к высокому семидесятичетырёхпушечному кораблю капитана Кортни — «Тигресс». На «Тигресс» Блаю оказали положенные почести. У трапа замерли юнги в безупречно белой форме, а боцман в полном мундире медленно и торжественно высвистел приветствие на серебряной дудке в тот миг, когда нога Блая коснулась палубы. Морские пехотинцы стояли навытяжку; вокруг царила тишина, и слышался только протяжный свист.
Мы прошли к корме, отдав честь квартердеку, где нас ожидал капитан Кортни. Кортни и Блай были старыми знакомыми: шесть лет назад они вместе служили на «Белль Пуль» и участвовали в тяжёлом и кровавом сражении при Доггер-банке. Капитан Кортни происходил из знатной семьи — высокий, худощавый офицер с моноклем и тонкими губами, постоянно тронутыми иронической улыбкой. Он приветствовал нас весьма любезно, сказал несколько слов о моём отце, которого знал скорее по репутации, чем лично, и повёл в кормовую каюту. У переборки там стоял часовой в красном мундире с обнажённой саблей.
Я впервые оказался в каюте капитана настоящего военного корабля и с интересом огляделся. Полом служила верхняя орудийная палуба, потолком — палуба юта, поэтому помещение казалось необыкновенно высоким для корабля. Окна были застеклены, а кормовая дверь выходила на галерею с резными украшениями и позолоченными перилами, где капитан мог гулять в полном одиночестве.
Сама каюта, однако, была обставлена почти по-спартански: длинная скамья под окнами, тяжёлый неподвижный стол и несколько стульев. Над головой качалась лампа на карданном подвесе; у переборки помещались подзорная труба, короткая книжная полка и стойка с мушкетами и абордажными саблями вокруг бизань-мачты. Стол был накрыт на троих.