Мятеж на "Баунти"
- -
- 100%
- +
— Выпьем по бокалу хереса, мистер Блай, — сказал капитан, когда слуга подал напитки на подносе.
Он учтиво улыбнулся мне и поднял бокал.
— За память вашего отца, молодой человек. Мы, моряки, многим ему обязаны.
Пока мы пили, сверху донеслись громкий шум, топот множества ног и далёкая дробь барабана. Капитан Кортни посмотрел на часы, допил херес и поднялся.
— Прошу простить. Сейчас одного человека прогоняют с наказанием вдоль флота, и, кажется, лодки уже подходят. Мне необходимо зачитать приговор у трапа — ужасно скучная обязанность. Располагайтесь как дома. Если пожелаете посмотреть, советую подняться на ют.
В следующую минуту он уже прошёл мимо неподвижного часового и исчез. Блай несколько мгновений прислушивался к барабану, затем поставил бокал и жестом позвал меня за собой. С квартердека короткая лестница вела на ют — высокую точку, откуда было видно всё происходящее. Воздух был свеж, но ветер едва шевелился, а на чистом голубом небе ярко светило солнце.
По кораблю уже передавали приказ всей команде собраться в корме для присутствия при наказании. Боцман высвистывал команду, его помощники выкрикивали её вслух. Морские пехотинцы с мушкетами и тесачными штыками спешили занять места перед нами на юте. Капитан Кортни и его лейтенанты стояли на наветренной стороне квартердека; младшие офицеры собрались с подветренной. Врач и казначей находились чуть дальше, под выступом юта, позади боцмана и его помощников. Команда выстроилась вдоль подветренного борта; некоторые, чтобы лучше видеть, забрались в шлюпки и на рангоутные балки.
Рядом стоял на якоре огромный девяностовосьмипушечный корабль и ещё один линейный корабль, такого же класса, как «Тигресс». Их порты и борта тоже были заполнены молча наблюдавшими людьми. Колокол начал отбивать полуминуты, а барабанный бой становился всё громче — мрачная дробь «марша негодяя». И тогда из-за носа «Тигресс» появилась процессия, которую я не забуду до конца своих дней.
Впереди медленно шёл большой баркас одного из соседних кораблей. Гребцы работали в такт нервной дроби барабана. Рядом с барабанщиком стояли судовой хирург и оружейный старшина; чуть позади них скорчилась человеческая фигура, положение которой поначалу я даже не мог разобрать. Следом за баркасом тянулась лодка от каждого корабля флота, и в каждой сидели морские пехотинцы, сопровождавшие наказание.
Послышалась команда прекратить греблю. Вёсла замерли, баркас по инерции подошёл к трапу. Я перегнулся через леер. У меня перехватило дыхание, и, сам не сознавая, что произношу это вслух, я прошептал:
— Господи…
Мистер Блай бросил на меня косой взгляд и едва заметно, мрачно усмехнулся. Скорчившийся на носу баркаса человек был крепким мужчиной лет тридцати или тридцати пяти. Его раздели до широких матросских брюк; загорелые руки были покрыты татуировками. Запястья, обмотанные чулками, крепко привязали к рычагу шпиля. Густые светлые волосы растрепались, а голову он уронил на грудь, поэтому лица я не видел.
Его брюки, скамья, на которой он лежал, и доски по обеим сторонам были заляпаны почти чёрной кровью. Но кровь я уже видел раньше. Меня потрясла его спина.
От шеи до поясницы девятихвостая плеть обнажила кости; мясо висело почерневшими, изорванными клочьями. Капитан Кортни спокойно подошёл к борту и взглянул вниз на это страшное зрелище. Хирург в баркасе наклонился над изувеченным, привязанным телом, затем выпрямился и посмотрел на капитана.
— Человек мёртв, сэр, — торжественно произнёс он.
По толпе матросов, сгрудившихся впереди, прокатился едва слышный ропот, похожий на шелест ветра в верхушках деревьев. Кортни сложил руки на груди и чуть повернул голову, приподняв брови. В богатом мундире с галунами, при шпаге, в треуголке и с напудренной косицей он выглядел безупречно. После напряжённой паузы капитан снова обратился к хирургу.
— Мёртв? — протянул он своим спокойным светским тоном. — Счастливчик. Оружейный старшина!
Уорент-офицер рядом с врачом вытянулся и снял шляпу.
— Сколько ещё положено?
— Две дюжины, сэр.
Кортни неторопливо вернулся на своё место с наветренной стороны и принял из рук первого лейтенанта экземпляр Военно-морских статей. Он изящно снял треуголку и прижал её к груди; вслед за ним вся команда обнажила головы перед королевским законом. Затем капитан своим ясным, немного растянутым голосом прочёл статью, устанавливавшую наказание за удар офицера флота Его Величества. Один из помощников боцмана тем временем развязывал красный суконный мешок. Он вынул оттуда плеть с красной рукоятью и несколько раз неуверенно посмотрел в сторону капитана. Кортни дочитал статью, надел шляпу и встретился с ним взглядом. Снова впереди прошёл приглушённый ропот, и снова одного взгляда капитана оказалось достаточно, чтобы наступила полная тишина.
— Исполняйте свой долг, — спокойно сказал он. — Кажется, две дюжины.
— Две дюжины, сэр, — глухо ответил помощник боцмана и медленно направился к борту.
Среди матросов я видел стиснутые челюсти и блестевшие глаза, но вокруг было так тихо, что слышался даже лёгкий скрип блоков наверху, когда брасы покачивались на слабом ветру. Я не мог отвести глаз от помощника боцмана, медленно спускавшегося по борту. Даже если бы он кричал, его нежелание исполнять приказ невозможно было бы выразить яснее. Когда он ступил в баркас, сидевшие на банках люди молча отодвинулись от него, сохраняя каменные лица. Подойдя к привязанному телу, он остановился и снова взглянул наверх. Кортни уже стоял у фальшборта, скрестив руки.
— Ну же! Исполняйте свой долг! — приказал он с видом человека, у которого остывает обед.
Помощник боцмана пропустил хвосты плети между пальцами левой руки, поднял правую и со свистом опустил плеть на изуродованный труп. Меня затошнило, закружилась голова, и я отвернулся. Блай стоял у борта, положив руку на бедро, и смотрел вниз с таким выражением, словно наблюдал посредственно сыгранный спектакль. Размеренные удары продолжались. Каждый из них разрывал тишину, как пистолетный выстрел. Я машинально считал, и казалось, это длится целую вечность.
Двадцать два. Пауза. Двадцать три. Двадцать четыре. Затем прозвучала команда. Морские пехотинцы разошлись и стали спускаться с юта. Пробили восемь склянок. Корабль снова наполнился движением и шумом, а вскоре я услышал долгий, весёлый перелив боцманской дудки, созывавшей команду к обеду. За столом Кортни, казалось, уже совершенно забыл случившееся. Он выпил бокал хереса за здоровье Блая и попробовал суп.
— Холодный! — с печалью заметил он. — Тяготы морской службы, а, Блай?
Блай ел с аппетитом и при этом издавал звуки, куда более уместные в матросском кубрике, чем за капитанским столом: манеры его были довольно грубы.
— Чёрт возьми! На старой «Пуль» нам приходилось и хуже!
— Но не на Таити, держу пари. Слышал, вы снова собираетесь навестить прекрасных островитянок Южных морей.
— Именно так. И на этот раз надолго. Несколько месяцев уйдёт только на сбор хлебных деревьев.
— О вашем путешествии уже говорят в Лондоне. Дешёвая пища для вест-индских рабов, верно? Хотел бы я идти с вами.
— Клянусь Богом, и я хотел бы этого! Развлечений хватило бы.
— А женщины там и в самом деле так хороши, как рассказывал Кук?
— Ещё как, если вас не смущает смуглая кожа. Они удивительно чистоплотны и достаточно тонко чувствуют, чтобы понравиться даже взыскательному мужчине. Спросите хотя бы сэра Джозефа: он уверяет, что равных им женщин нет на свете. Кортни мечтательно вздохнул.
— Ни слова больше! Я уже вижу вас — настоящий паша под пальмами, окружённый гаремом, которому позавидовал бы сам султан!
Меня по-прежнему мутило от увиденного. Я делал вид, что ем, и молчал, пока старшие разговаривали. Первым о наказании снова заговорил Блай.
— А что этот человек сделал?
Кортни поставил бокал кларета и рассеянно поднял глаза.
— Ах, тот, которого пороли? Он служил марсовым у капитана Эллисона на «Анконкерэбл». Говорят, прекрасный матрос. Его объявили дезертиром, а потом Эллисон случайно увидел его выходящим из кабака в Портсмуте. Узнал в лицо — хороших марсовых на дороге не найдёшь. Эллисон схватил его за руку, а этот наглец взял да и поставил капитану синяк под глазом. Как раз проходил патруль морской пехоты. Его тут же арестовали — остальное вы видели. Кортни пожал плечами.
— Забавно. Мы были всего пятым кораблём; восьми дюжин ему хватило. Правда, у Эллисона есть помощник боцмана — настоящий художник, говорят. Левша: кладёт удары крест-накрест, да ещё силён как бык.
Блай слушал с явным интересом и одобрительно кивнул.
— Ударил своего капитана? Клянусь Богом, получил по заслугам — и ещё мало. Нет законов справедливее тех, что управляют людьми в море. Я не выдержал.
— Но разве нужна такая жестокость? Почему было просто не повесить несчастного и покончить с этим?
— Несчастного? — Кортни повернулся ко мне, высоко подняв брови. — Вам ещё многому предстоит научиться, молодой человек. Год-другой в море сделают его пожёстче, правда, Блай?
— Я об этом позабочусь, — сказал капитан «Баунти». — Нет, мистер Байам, не тратьте сочувствие на мерзавцев подобного рода.
— И запомните, — дружелюбно наставительно добавил Кортни, — как правильно сказал мистер Блай: нет законов справедливее тех, что регулируют жизнь людей в море. Они не просто справедливы — они необходимы. Дисциплина должна соблюдаться и на торговом судне, и на военном корабле. Иначе нельзя подавить мятеж и пиратство.
— Именно, — подхватил Блай. — Наш морской закон суров, но за ним стоят столетия. И со временем он даже стал гуманнее.
В его голосе прозвучало нечто похожее на сожаление.
— Протаскивание под килем теперь отменено — если не считать французов. Да и капитан больше не имеет права сам приговорить человека из команды к смерти и тут же привести приговор в исполнение.
Потрясённый увиденным, я почти не ел, зато выпил больше вина, чем обычно. В основном сидел молча, пока два офицера по-моряцки вспоминали старых знакомых, спорили, где кто теперь служит, говорили об адмирале Паркере и битве при Доггер-банке. Было уже далеко за полдень, когда мы с Блаем вернулись на «Баунти». Наступил отлив. В стороне я увидел лодку, застрявшую на обнажившейся мели, и несколько человек, копавших неглубокую яму в иле. Они хоронили того самого несчастного, которого протащили с наказанием вдоль всего флота. Хоронили ниже линии прилива. Без молитвы. В полном молчании.
Глава III
В море
На рассвете 28 ноября мы поставили паруса и спустились на «Баунти» к Сент-Хеленсу, где снова стали на якорь. Почти месяц нас удерживали там и в Спитхеде встречные ветры; лишь 23 декабря наконец подул попутный ветер, и мы вышли в Ла-Манш. Месяц кажется вечностью, когда больше сорока человек теснятся на маленьком судне, почти всё время стоящем на якоре. Но я знакомился с товарищами и с таким усердием осваивал новые обязанности, что дни пролетали слишком быстро.
На «Баунти» было шестеро мичманов. Поскольку школьного наставника, обычного для большого военного корабля, у нас не имелось, лейтенант Блай и штурман разделили между собой преподавание тригонометрии, морской астрономии и навигации. Мне, Стюарту и Янгу выпала удача учиться навигации у самого Блая. И, отдавая должное человеку, чей характер в других отношениях был далёк от совершенства, скажу: лучшего моряка и штурмана в то время трудно было найти.
Оба моих товарища по занятиям были уже взрослыми мужчинами. Джордж Стюарт происходил из хорошей семьи с Оркнейских островов; ему было двадцать три или двадцать четыре года, и до этого плавания он уже несколько раз ходил в море. Эдвард Янг был коренастым, обветренным моряком с красивым лицом, которое портила потеря почти всех передних зубов. Оба неплохо разбирались в навигации, и мне приходилось работать изо всех сил, чтобы не заслужить репутацию тупицы.
Морскому делу меня учили боцман мистер Коул и его помощник Джеймс Моррисон. Коул был моряком старой школы — загорелым, молчаливым, с косицей, великолепно знавшим своё ремесло и почти ничего другого. Моррисон представлял собой полную противоположность. Он происходил из хорошей семьи, прежде служил мичманом и нанялся на «Баунти» главным образом потому, что его привлекало само путешествие. Прекрасный моряк и навигатор, стройный, смуглый, умный мужчина лет тридцати, он сохранял хладнокровие перед лицом опасности, редко ругался и по своим качествам стоял значительно выше той должности, которую занимал на корабле.
Моррисон не гнал людей на работу ударами, как это часто делали помощники боцмана. Правда, он носил с собой «кольт» — короткий кусок узловатой верёвки, — но пускал его в ход лишь против явных лентяев или когда Блай кричал ему:
— Подгони этого человека!
Из-за продолжавшейся непогоды на корабле нарастали раздражение и недовольство. Но вечером 22 декабря небо наконец прояснилось, а ветер повернул к востоку. На следующее утро ещё было темно, когда я услышал боцманскую дудку и голос Моррисона:
— Все наверх! Живо! Поднимайся, кто жив! Вставай и сияй! Гамаки вязать и убирать!
Когда я вышел на палубу, звёзды ещё светили ярко, а на востоке едва занималась сероватая заря. Три недели подряд дул сильный юго-западный ветер, шли дожди и стояли туманы; теперь воздух обжигал морозцем, а с французского берега порывами налетал свежий восточный ветер. Лейтенант Блай находился на квартердеке со штурманом Фрайером. Кристиан и Элфинстон, помощники штурмана, были впереди среди людей. На палубе царила лихорадочная суета, всюду раздавались свистки боцманской дудки, крики матросов у шпиля и голос Кристиана, перекрывавший шум:
— Якорь почти выбран, сэр!
— Отдать марсели! — приказал Фрайер, и Кристиан передал команду дальше.
Моим местом был бизань-марс. В одну минуту мы сняли сезни и выбрали шкоты небольшого паруса. Узлы смерзлись, пальцы плохо слушались, а на фок-мачте люди работали медленно. Блай нетерпеливо взглянул наверх.
— Что вы там делаете? Заснули, что ли? На грот-марсе уже всё готово! Живее, ползучие гусеницы!
Марсели наполнились ветром, реи круто развернули, и, набирая ход на левом галсе, «Баунти» сам вырвал якорь из грунта. Несмотря на постоянные придирки Блая, команда работала быстро и слаженно. Но капитан был напряжён: за нашим отплытием наблюдали сотни опытных глаз с кораблей, стоявших ближе к берегу. Под дружное:
— Раз-два! Навались! Раз-два, дружнее!
якорь подняли и закрепили. Затем последовало:
— Отдать фок!
А вскоре, когда корабль начал крениться под порывами:
— Ставить грот!
Паруса загрохотали, блоки бешено застучали. Когда брас выбрали до отказа, сам Блай заревел:
— Выбирать грота-галс!
Мало-помалу, под могучий хор у шпиля, наветренный угол паруса спустили почти к самой палубе. Сильно накренившись на правый борт, коротконосый маленький корабль рванулся вперёд по защищённой воде — к открытому морю. Солнце поднялось в безоблачном небе. Стояло великолепное зимнее утро — ясное, холодное, сверкающее. Я стоял у борта, пока мы стремительно шли по Соленту, и моё дыхание тянулось за мной тонким дымком.
Вскоре мы миновали Нидлс, и «Баунти» взял курс в море, мчась словно скаковая лошадь под брамселями. К ночи ветер усилился до сильного шторма, море стало тяжёлым, но на следующий день погода немного смягчилась, и Рождество мы встретили весело. Команде выдали дополнительную порцию грога, а повара каждой артели насвистывали, вынимая косточки из изюма для пудинга. Сухопутный человек мог бы решить, что они свистят от радости перед праздничным угощением; на самом же деле так повар доказывал товарищам, что изюм отправляется не ему в рот.
В то время я всё ещё продолжал знакомиться с людьми на корабле. Команду «Баунти» либо привлекла перспектива путешествия в Южные моря, либо людей лично отбирали штурман и Блай. Наши четырнадцать опытных матросов были настоящими моряками, а не отбросами кабаков и тюрем, которыми нередко насильно комплектовали корабли Его Величества. Почти все офицеры обладали опытом и проверенным характером; даже ботаника Нельсона сэр Джозеф Бэнкс рекомендовал потому, что тот уже плавал на Таити с капитаном Куком.
Мистер Блай мог бы набрать сотню мичманов, если бы согласился взять всех, кто просился на «Баунти». Вместо предусмотренных штатом двух нас оказалось шестеро.
Стюарт и Янг были опытными моряками и приятными товарищами. Халлет — болезненный пятнадцатилетний мальчик с бегающим взглядом и капризным ртом. Тинклер, шурин мистера Фрайера, был на год моложе, хотя уже ходил в море; маленький сорванец постоянно попадал в неприятности и половину времени в наказание просиживал на мачте. Хейворду, красивому угрюмому юноше, которого я встретил в первый день, было всего шестнадцать, но он отличался ростом и силой. Он любил задирать других и претендовал на роль главного среди нас, поскольку уже два года служил на семидесятичетырёхпушечном корабле.
Мы с Хейвордом, Стюартом и Янгом жили вместе на нижней палубе. Ночью в этом тесном пространстве четверо гамаков висели почти вплотную, а во время еды один сундук служил столом, остальные — сиденьями. За щедрую долю нашего субботнего грога опытный матрос Александр Смит взял на себя заботу о гамаках. За меньшую плату в той же корабельной валюте Томас Эллисон, самый молодой из матросов, исполнял обязанности прислужника за столом.
Кристиан заведовал снабжением мичманской артели. Как и остальные, при поступлении на корабль я отдал ему пять фунтов. На эти деньги он закупил картофель, лук, голландские сыры для приготовления блюда, которое мичманы называли «крабом», чай, кофе, сахар и прочие небольшие лакомства. Благодаря этим частным запасам первые недели мы жили довольно сносно, хотя худшего повара, чем молодой Том Эллисон, трудно было представить.
О напитках Кристиану заботиться не пришлось: корабельная норма и без того была весьма щедрой. Первый месяц или даже дольше каждый человек получал по галлону пива в день. Когда пиво закончилось, начали выдавать по пинте крепкого белого испанского вина мистела — матросы с любовью называли его «мисс Тейлор». А после последней капли вина оставался главный морской якорь спасения — грог.
На борту был удивительный флейтист — почти слепой ирландец по имени Майкл Бирн. Он сумел скрывать свою слепоту до самого выхода «Баунти» в море, что немало рассердило Блая. Но стоило ему в первый день выдачи грога заиграть «Нэнси Доусон», как о слепоте все забыли. Никто из нас не слышал, чтобы в эту старую весёлую мелодию можно было вставить столько переливов и украшений. Она как нельзя лучше подходила к самому счастливому часу матросского дня.
На следующий день после Рождества сильный восточный шторм отнял у нас значительную часть пива. Несколько бочек сорвало с креплений и смыло за борт огромной волной; та же волна разбила все три шлюпки и едва не унесла их. Я в это время был свободен от вахты и сидел в каюте хирурга на орлоп-деке у кормы. Это была тесная, душная конура ниже ватерлинии, пропитанная запахом трюма. Свеча горела синим пламенем от нехватки воздуха.
Но Старого Вакха всё это нисколько не беспокоило.
Настоящее имя нашего лекаря было Томас Хагган, так оно и значилось в судовых документах. Но вся команда называла его Старым Вакхом. Обычно он находился в том состоянии, которое моряки называют «под ветром» или «парус слегка полощет». А когда к привычной дозе спиртного, которую его, должно быть, медью обшитый желудок требовал через короткие промежутки, добавлялся лишний стакан бренди или кружка грога, Хагган поднимался, балансируя на единственной правой ноге, засовывал руку между третьей и четвёртой пуговицами жилета и с комической торжественностью принимался декламировать стихотворение, начинавшееся словами: Пора Вакху сложить свою власть…
С деревянной ногой, огненно-красным лицом, белоснежными волосами и лукавыми голубыми глазами он казался живым воплощением старого корабельного хирурга. В море он провёл столько лет, что едва помнил времена, когда жил на берегу, и мысль об отставке пугала его. Солонину он предпочитал лучшему береговому бифштексу и однажды признался мне, что почти не способен спать в настоящей постели. Левую ногу ему оторвало пушечным ядром, когда его корабль, сойдясь борт к борту с американским «Рейнджером», обменивался залпами; тогда же Хагган попал в плен к Джону Полу Джонсу.
Ближайшими друзьями Старого Вакха были ботаник Нельсон и канонир «Баунти» Пековер. На большом военном корабле обязанности канонира были тяжёлыми, но на нашем маленьком судне работы ему выпадало немного, и Пековер — весёлый человек, любивший песню и стакан, — находил достаточно времени для дружеских посиделок. Мистер Нельсон был спокойным пожилым человеком с железно-седыми волосами. Всей душой преданный ботанике, он тем не менее искренне наслаждался обществом хирурга и, когда бывал в настроении, умел рассказывать морские истории не хуже любого. Главным событием его жизни оставалось путешествие в Южные моря с капитаном Куком, память которого он почитал почти благоговейно.
Каюта Нельсона находилась перед каютой хирурга, между ними помещалась каюта Сэмюэла, капитанского писаря. Но самого ботаника значительно чаще можно было встретить у Старого Вакха, чем у себя. Во всех каютах имелись постоянные койки, сделанные плотниками ещё в Дептфорде, но Хагган предпочитал ночью спать в гамаке. Койку он использовал как диван, а большой рундук под ней — как личный погреб для спиртного.
Каюта была едва ли больше шести на семь футов. Почти половину занимала койка, а напротив, под рейками для гамаков, стояли три небольшие ещё не открытые бочки вина. На одной из них коптила и синела свеча. Другая бочка служила сиденьем мне. Вакх и Нельсон расположились рядом на койке. Каждый держал оловянную кружку флипа — пива, щедро приправленного ромом. «Баунти» шёл левым галсом и тяжело переваливался на волнах; моя бочка время от времени пыталась выскользнуть из-под меня, но двое мужчин напротив, казалось, вовсе не замечали погоды.
— Превосходный мастер этот Перселл! — сказал хирург, с восхищением поглядывая на новую деревянную ногу. — Лучшего корабельного плотника и тесло в руках не держало! Старая нога была сущим проклятием, а эта словно родная! За здоровье мистера Перселла!
Он сделал огромный глоток флипа и причмокнул.
— А вам, Нельсон, повезло! Если с вашей подпоркой что-нибудь случится, я отпилю старую, а Перселл изготовит лучшую! Нельсон улыбнулся.
— Очень любезно с вашей стороны. Но надеюсь, мне не придётся вас утруждать.
— И я надеюсь, дорогой мой, и я надеюсь! Но ампутации никогда не бойтесь. Пинта рома, хорошо направленная бритва да поперечная пила — и вы лишитесь ноги раньше, чем успеете это заметить. Американский хирург Пола Джонса именно так и поступил со мной. Он задумался.
— Дай вспомнить… Кажется, это был семьдесят восьмой год. Я служил на старом «Дрейке» под началом капитана Бёрдена, и мы как раз разыскивали «Рейнджер» Пола Джонса. Потом узнали, что американец лёг в дрейф у входа в Белфаст-Лох. Удивительная история, клянусь Богом! У нас на борту даже были зрители — один из них офицер Иннискиллингских фузилёров в полном мундире. Мы медленно подошли к американскому кораблю с кормы. Подняли флаг и окликнули:
— Что за корабль?
«Континентальный американский корабль „Рейнджер“!» — крикнул их капитан, когда над ним поднялся американский флаг. — «Подходите! Мы вас ждём!» В следующую секунду оба корабля дали бортовой залп…
— Господи!
В этот момент огромная волна обрушилась на «Баунти» с такой силой, что корабль содрогнулся всем корпусом.
— Наверх, Байам! — приказал хирург.
Я вскочил и бросился к трапу. Сквозь треск и стоны корабля и грохот воды уже доносились слабые крики:
— Все наверх!
После спокойствия хирургической каюты я мгновенно очутился в хаосе. Блай стоял у бизань-мачты рядом с Фрайером, который орал команды помощникам. Люди убавляли паруса, готовя корабль лечь в дрейф. Матросы у гитовых изо всех сил пытались подтянуть к реям упрямо грохотавший парус. Мне вместе с двумя другими мичманами досталось убрать бизань-марсель. Парус был невелик, но в такую погоду справиться с ним оказалось совсем не просто. Внизу убрали бизань и закрепили оттяжки гафеля.