Хранитель пчёл

Энн Бранс была весёлой женщиной. Она дружила со всем светом. Джейми она упорно называла «господином солдатом», а заметив, до чего он бледен и как нетвёрдо держится на ногах, милосердно усадила его и поручила чистить картошку. Более тяжёлую работу по устройству лагеря она оставила мужу и дочери.

Когда Джейми МакФарланд спускался от госпиталя к дороге, ему казалось, что для человека в его состоянии покинуть единственное на свете пристанище, на которое он имеет право, без единого пенни в кармане — Великое Приключение. Теперь он сидел и чистил картошку для Энн Бранс, а её муж и дочь показывали ему все хитроумные приспособления, скрытые внутри пятиместного автомобиля и снаружи: аккуратный маленький шкафчик для посуды и продуктов на подножке, крошечный холодильник, бензиновую плитку с двумя конфорками, на которой можно сварить кофе, приготовить мясо и картошку, — и то, как удивительно много вещей помещается на удивительно малом пространстве. И он думал, что его приключение, пожалуй, будет простым и домашним, а страна полна добрых людей, не забывших своих мальчиков-солдат. Оставалась хоть слабая надежда, что ему удастся найти посильную работу, что случится что-нибудь, во всяком случае лучшее, чем пожизненное заточение в Городе Белой Чумы. Поэтому он старался чистить картошку аккуратно, снимая тонкую кожуру, как учила его бережливая мать, когда в детстве он помогал ей на кухне. За этой работой ему и в голову не приходило, что с каждой минутой к нему приближается настоящее приключение. Из предосторожности он устроился за машиной, чтобы его не увидел кто-нибудь с дороги. Когда ужин был съеден и постели приготовлены, он поднял глаза, привычные к разведке, и заметил далеко вверху мерцающий огонёк, который медленно спускался. Тогда он сказал, что немного прогуляется.

Оставив Брансов, он медленно и тихо пошёл в глубь каньона, среди зарослей падуба и вечнозелёных дубов, ища место, где можно было бы хоть ненадолго присесть, понаблюдать за странным огоньком, побыть одному и попытаться решить, что делать завтра. Для удачного побега одно казалось ему совершенно необходимым: как можно скорее избавиться от военной формы. Если в госпитале действительно хватятся его и объявят повсеместный розыск, именно форма позволит быстро его опознать. Каждого человека в военном станут разглядывать; против него будут радио, телефоны, газеты. Нужно подумать, что можно сделать и как.

Он шёл вверх по каньону, пока огонь и голоса лагеря не остались позади. Почувствовав усталость, присел в белом лунном свете и посмотрел наверх: огонёк исчез. Глупо было тревожиться. Кто-то сбился с тропы, а теперь нашёл её. Джейми не заметил, что камень, на котором он сидит, так сливается с нависшими ветвями вечнозелёного дуба, что самого его не видно. Не заметил до тех пор, пока с тихим дуновением ветерка, скользнувшего по горе за его спиной, не оказался лицом к лицу с приключением — вполне достаточным, чтобы удовлетворить его желания. Он не знал, сколько времени просидел, обдумывая, что ему делать. Очнулся оттого, что справа что-то спускалось в каньон. Пристально вглядевшись в ту сторону, он увидел, как из кустов появилась фигура крупного мужчины и, стараясь не шуметь, осторожно двинулась прямо к нему.

Когда мужчина вышел из тени в полный лунный свет, Джейми разглядел, что тот высок, без шляпы и пиджака, в рубашке, сапогах и бриджах. Талию охватывал широкий пояс с патронами. Мужчина обернулся, чтобы посмотреть на пройденный путь и прислушаться, и Джейми МакФарланд увидел большой револьвер у его правого бедра, под самой рукой. Он стал дышать почти неслышно и, так же бесшумно, как когда-то на нейтральной полосе, забрался глубже под нависшие ветви.

Великое приключение потому и бывает приключением, что всё в нём происходит так просто и естественно. Великим оно становится лишь оттого, что его не ждали, а вовсе не потому, что нельзя было предвидеть, если бы голова работала как следует. Грозный мужчина с большим револьвером, спускающийся по каньону прямо к нему, подумал Джейми, пожалуй, уже мог считаться некоторым приключением. Возможности заметно расширились, когда слух Джейми, немало ходившего в разведку и немало ползавшего на животе между огневыми позициями, уловил слева на склоне ещё что-то живое: оно кралось, двигалось с величайшей осторожностью, но медленно и неуклонно приближалось к нему.

Приключение стало вполне отвечать самым смелым представлениям Джейми, когда второй мужчина, не такой крупный, как первый, но тоже внушительный, медленно раздвинул кусты и вышел в каньон чуть левее. Из-за пиджака и шляпы его фигура казалась темнее; в правой руке он держал зловещий револьвер.

Джейми сидел, раскрыв рот от изумления. Эти двое встретились по условленному световому сигналу — тому самому, который он видел. Крупный мужчина рассказал другому, что спускался к дороге узнать, откуда дым и огонь. Там расположились путешественники; мужчина с ними — сущий заморыш, можно смело рассчитывать, что он безоружен, и любой из них справится с ним одной рукой. Судя по машине и снаряжению, несколько сотен долларов наверняка найдутся либо у мужчины, либо у одной из женщин, либо в автомобиле.

Второй выпрямился и протянул:

— Один мужчина и две женщины. Девки молодые? Смазливые?

Вся кровь Джеймса МакФарланда бросилась к голове, а потом отхлынула к рукам и ногам — туда, где боевой крови самое место. Он уже не был больным солдатом, зависящим от милости случайного прохожего. Его подкрепили картошка, мясо, кофе и хлеб, которыми поделилась с ним улыбчивая Энн Бранс. Он пил воду, принесённую смеющейся юной Сьюзен, и обмывал ею усталое лицо. Он не сомневался, что деньги на дорожные расходы лежат в кармане у кого-нибудь из его спутников. Они заработали их тяжёлым трудом на ферме. Отправились попутешествовать в своё удовольствие, на что имели полное право, и до сих пор поездка доставляла им радость. Но если теперь у них отнимут деньги, если Уильяма Бранса изобьют до потери сознания или убьют, если женщин, оказавших Джейми столько доброты, оставят на милость этих двоих, стоящих перед ним в каньоне, — значит, в мире ещё осталось дело, ради которого стоило жить. Или хотя бы отдать остаток жизни, пытаясь его выполнить.

Словно змея на камнях, он подобрался и длинной рукой нащупал большой, свободно лежащий обломок скалы. И в ту самую минуту, когда мужчины сблизились, продолжая разговор о женщинах в лагере, Джейми МакФарланд, укрытый дубовой ветвью, тихо сделал сразу две вещи. Правой рукой выхватил револьвер из кобуры на боку здоровяка, а левой ударил зубчатым камнем прямо в лицо тому, кто пускал слюни, слушая описание милой юной девушки. Здоровяк резко повернулся и увидел перед лицом собственный револьвер. Ему оставалось только, повинуясь приказу, отступить с поднятыми руками. А Джейми МакФарланд, ещё выше его и ещё более могучего сложения, соскользнул с камня и вынул оружие из пальцев окровавленного, полуоглушённого разбойника. Завладев обоими револьверами, Джейми отошёл на безопасное расстояние.

Затем сказал здоровяку:

— Брось мне патронный пояс, сапоги и брюки.

Указав на второго, добавил:

— Сними с него пиджак и брось сюда. И шляпу тоже.

Получив одежду, он отступил ещё дальше, положил один револьвер так, чтобы его легко было схватить, а второй стал перекладывать из правой руки в левую и сумел снять форму солдата Соединённых Штатов. Он избавился от сапог, бриджей и мундира, оставив только опознавательный жетон и медаль за храбрость, и надел добытую одежду.

Потом ногой сгрёб оставленные вещи в кучу и, забрав оба револьвера и пояс, попятился вниз по каньону. Лишь отойдя от разбойников достаточно далеко, он осмелился повернуться и как можно скорее направился обратно к лагерю.

В тени, отбрасываемой ветвью, он как можно тише разбудил Уильяма Бранса, объяснил перемену своего наряда и сунул хозяину в руку один из револьверов. Опасаясь, что у разбойников могут быть сообщники и вся шайка пустится в погоню, они поспешно свернули лагерь, побросали вещи в автомобиль и вскоре оставили далеко позади людей, без разбора посягавших на чужие кошельки и чужое счастье.

Когда нагруженная машина тронулась, Джейми МакФарланд откинулся назад, прислонился головой к стойкам автомобильного тента и слабо рассмеялся.

— Всё-таки армейская выучка — вещь неплохая, — сказал он Брансам. — Не будь я солдатом, очень сомневаюсь, что сумел бы сделаться невидимым или одновременно отнять револьвер у одного человека и разбить лицо другому. А что касается их одежды, насколько я понимаю, наше правительство не желает, чтобы уволенные со службы солдаты слишком долго носили форму. Вот и хорошо, что я избавился от своей в первый же день, когда снова стал простым американским гражданином.

Что могли бы подумать об этом Уильям Бранс, его жена и дочь, находясь в безопасности на айовской ферме, где часто выпадает время поразмыслить, — одно дело. Но сейчас они мчались по калифорнийской дороге; в машине было два револьвера, позади остались два разъярённых разбойника, которые в любую минуту могли настичь их на более быстрой машине, а рядом с ними, возможно, ехал третий разбойник. При таких обстоятельствах всё выглядело совсем иначе. Сьюзи Бранс сидела впереди и держала револьвер так, чтобы отец мог сразу до него дотянуться. Миссис Бранс сидела сзади, широко раскрыв глаза, и сердце её было полно тревоги. Уильям Бранс давил на газ и сворачивал на каждом перекрёстке. Куда он едет, ему было совершенно безразлично. Он хотел только одного — оказаться как можно дальше от места, где они стояли. Сейчас, казалось ему, огни любого маленького городка, какой могла предложить Калифорния, были бы желаннее всего на свете.

Что до Джейми МакФарланда, то он хорошо поужинал; у него была одежда, которая не выдавала в нём человека, пропавшего из госпиталя Эрроухед; он знал, где надеется позавтракать, и считал, что для госпитального мира его след потерян. Если такое приключение удалось ему в первый же день свободы, были все основания надеяться, что и завтра он сумеет хотя бы постоять за себя. И вот от полного изнеможения голова его стала медленно клониться вперёд и набок. Миссис Бранс, которую всё ещё смущала его одежда, внимательно разглядывала его, насколько позволял ночной свет. Он выглядел совершенно как любой порядочный американец шотландского происхождения, ослабевший после болезни. Наконец она шепнула дочери:

— Сьюзи, не можешь ли ты достать подушку для этого бедного мальчика? Видишь же, он был очень болен и совсем выбился из сил.

Сьюзи удалось вытащить подушку из конца свёртка на подножке. Миссис Бранс устроила её у своего плеча, прислонив к задней стенке кузова, и бережно уложила на неё голову Джейми. А Сьюзи, став на колени на переднем сиденье, укрыла ему плечи одеялом; на её юном лице ещё не высохли слёзы благодарности.

— Знаешь, мама, судя по тому, что он рассказал папе, мы едва не попали в большую беду, — сказала она. — По-моему, лучше отправить машину по железной дороге, самим сесть в поезд и добраться на север самым быстрым и безопасным путём.

Но матушка Бранс была покрепче духом.

— Да нет, думаю, не стоит, — ответила она. — Просто с наступлением ночи будем держаться ближе к городам. Больше никаких ночёвок у дороги. Револьвер, который достался твоему папе, оставим себе, а на первой же остановке купим к нему патроны. Думаю, мы вполне благополучно закончим наше путешествие.

Глава 3. Пчелиный Мастер

— Мать, как думаешь, мы от них оторвались? — спросил Уильям Бранс, обернувшись через плечо в холодной предутренней тишине, между тремя и четырьмя часами.

— Ты хоть знаешь, сколько миль мы проехали? — спросила жена.

Уильям ответил, что не знает. Когда они остановились разбивать лагерь, он забыл посмотреть на спидометр, но был уверен, что свернул раз сто и не пропустил ни одного перекрёстка. Маленький городок, в который они въезжали, выглядел так, будто здесь найдётся место с чистыми постелями, где можно отдохнуть несколько часов. На главной улице они увидели освещённые окна и открытую дверь гостиницы и решили сперва устроиться в кроватях и хорошенько выспаться, потом вымыться и позавтракать, а после собраться на совет и решить, что делать дальше.

Когда пришло время выходить из машины, оказалось, что их попутчик спит так крепко, что будить его было жалко. Они набросили на него ещё одно одеяло, заперли автомобиль и оставили ему в полное распоряжение всё заднее сиденье. Поэтому, когда утром на улицах начало оживать движение, Джеймс МакФарланд проснулся с растерянным чувством, будто заблудился. Он понятия не имел, куда делись Брансы и где он находится. Впрочем, последнее вскоре выяснил по вывескам вокруг, а затем рассудил: в городе с несколькими тысячами жителей с Брансами едва ли могло случиться что-нибудь дурное. И первой его заботой стал завтрак.

Накануне вечером он надеялся, что утром будет вместе с Брансами, вероятно, на месте ночлега, перед тем как снова отправиться в путь. Теперь их планы, очевидно, изменились. Скорее всего, они выйдут из гостиницы, перед которой стояла машина, отдохнувшие, вымытые и сытые. Он подумал, что выспался и сам, мытьё можно отложить, но желудок настойчиво требовал пищи. Привередничать он не собирался. Голод был такой, что он, казалось, съел бы почти всё что угодно. И словно нарочно из ресторанов, из гостиницы, из кафе и лавочек на углах доносились соблазнительные запахи спелых фруктов. Позже к ним прибавились ароматы кофе и горячей еды, и Джейми начал соображать, как бы добыть себе завтрак.

Он решил выйти из машины, немного размять ноги на тротуаре и посмотреть, не удастся ли хоть чуть-чуть разогнать кровь. Откуда-то совсем поблизости пахло ветчиной, жареной картошкой, поджаренным хлебом, кофе, беконом и вафлями. Просто по привычке — ведь он знал, что в карманах нет ни пенни, — он сунул руку туда, где у мужчин обычно бывают карманы, и застыл в ошеломлении. Когда он вынул руку на свет, на ладони лежало немало пяти- и десятицентовиков, одна или две монеты по двадцать пять центов и одна в пятьдесят.

Рот его медленно приоткрылся, глаза расширились, и, сам не понимая зачем, он посмотрел поверх зданий, поверх далёкой горной гряды, в глубокую безоблачную синеву калифорнийского неба и очень учтиво произнёс:

— Благодарю Тебя, Господи.

Он не смог бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз благоговейно произносил: «Благодарю Тебя, Господи». Ему казалось, что за последние несколько лет поводов благодарить Господа было не так уж много — во всяком случае, с тех пор, как в груди поселился пожирающий огонь, слабость овладела ногами и руками, а его большие, умелые кисти стали дрожать. Не задумался он и о том, что Господь, возможно, не слишком причастен к тому, что на нём чужие брюки. Но ведь брюки были ему нужны, очень нужны; к тому же взамен этих он оставил собственные, куда более приличные на вид и несравненно более чистые. При одном взгляде на добытую одежду его чистоплотная душа содрогалась от отвращения. Он подумал: если бы тогда мог как следует разглядеть эти брюки, возможно, рискнул бы ещё день походить в форме.

Он не знал, когда Брансы вернутся к машине, а голод становился всё сильнее: теперь, когда в руке были деньги, незачем было обманывать себя, будто есть ему не хочется. Он расправил плечи и огляделся, стараясь своим необычайно чутким обонянием определить, откуда среди окружающих заведений доносится самый вкусный запах. Тут он снова вспомнил о мелочи в ладони. Поднял правую руку перед глазами и указательным пальцем левой медленно перебрал монеты. Находка так обрадовала его, что он готов был закричать, как мальчишка. Пятидесятицентовик и две монеты по двадцать пять центов составляли доллар; пяти- и десятицентовые монеты, вместе с несколькими пенни в придачу, — ещё восемьдесят семь центов.

Если заказывать с умом, решил он, главным образом кофе, а к нему немного поджаренного хлеба и бекона для подкрепления, то хотя бы ещё день он не будет целиком зависеть от милости мира. Он поблагодарил Господа за одно только ощущение мелочи в руке; теперь же, несмотря на голод и желание держаться поближе к машине, чтобы при возможности проехать ещё дальше, Джейми подумал, что неплохо бы воздать благодарность ещё раз. Снова поднял глаза к небу и на этот раз с шотландским выговором, который мог достаться ему от любого из двух дедов, произнёс вслух, прямо там, на тротуаре калифорнийского городка:

— Уж очень Ты добр ко мне, Господи!

Услышав собственную шотландскую речь, он осознал всю необычность происходящего. Джейми, который всего несколько минут назад чувствовал себя весьма обиженным судьбой, громко рассмеялся, повернулся и пошёл по улице туда, откуда сильнее всего пахло беконом и кофе.

Сидя на высоком табурете перед стойкой, поставив ноги на перекладину, он почувствовал, как чужая одежда плотно обтянула его тело, и обнаружил в заднем кармане какой-то предмет. На ощупь это могло быть что угодно, но первое предположение Джейми было: бумажник. Тогда он подумал, что раз один карман обеспечил ему по меньшей мере день жизни, стоит обследовать и остальные.

Он начал с наружного нагрудного кармана пиджака и нашёл там две дешёвые сигары. В других карманах оказались обрывки бечёвки, несколько пуговиц, грязный носовой платок, большой револьвер и горсть патронов. Во внутренних он обнаружил два письма, которыми решил заняться позже. Потом сунул руку в левый карман брюк и вынул её пустой. Наконец, чтобы закончить осмотр, потянулся к заднему карману и достал бумажник.

Это действительно был бумажник, и в нём действительно лежало несколько купюр. Тут же в Джейми проснулась шотландская осторожность. Он немало слышал о разбойниках, ловких воришках и о том, как люди присваивают чужое добро без ведома и согласия владельца. Убедившись лишь, что там есть две или три купюры, возможно, не самого мелкого достоинства, он захлопнул бумажник и убрал его обратно. Затем опёрся локтями на стойку и принялся напряжённо размышлять.

Он не был вором. Никогда им не был. Но он пустился в великое приключение, и с каждой минутой оно становилось всё более великим. Он подумал: если его маленькая мать там, возле Божьего престола, смотрит на него сверху и изо всех сил молится о его безопасности и успехе, а Господь склоняется к ней и выслушивает с любовью и снисхождением, то едва ли до сих пор всё могло складываться лучше. Всего полдня, всего одна ночь — и благодаря благословенному автомобилю, вернее, двум автомобилям, он оказался более чем за двести миль от места, откуда начал путь. А поскольку эти двести миль уводили его на север и запад, он должен был значительно приблизиться к морю.

Почему всё его существо затребовало моря в ту самую минуту, когда он поднялся на ноги и отправился в путь, Джейми не знал. У него не было времени разбираться в себе и выяснять, почему ему хочется воды — целого мира воды, чистой, нефритово-зелёной, небесно-голубой, тёмно-синей, солёной воды и пены, широких полос белоснежной пены. Ему хотелось увидеть волны, большие волны, высоко вздымающиеся у берега; а потом им овладело нелепое желание — вероятно, потому, что он пропустил утреннюю ванну, — войти в эту воду. Затем лечь на песок, греться на солнце, спать без конца и снова возвращаться в море. Может быть, при его особом недуге нужна была вовсе не кипящая вода из подземного источника. Может быть, всё дело решит холодная вода, солёная вода, морская вода.

Он так увлёкся мыслью о том, что море, возможно, сумеет сделать для него то, чего не сделали источники, что почти забыл о запахах еды вокруг. Теперь он мог позволить себе забыть о них: голодать ему не придётся. Через минуту он получит чашку кофе с густыми жирными сливками, хрустящие тосты и настоящий бекон.

Что касается денег в кармане, то он не знал, сколько именно человек, которому принадлежали эти бриджи, задолжал обществу. Однако, судя по занятию, за которым Джейми его застал, по его разговорам и уверенности, с какой он обсуждал предстоящее дело, долг мог быть немалым. Джейми чувствовал: завладев двумя револьверами и помешав этим двум зверям совершить то, что они открыто и вполне понятно собирались сделать с очевидно порядочным человеком, который долгими годами бережливости и тяжёлого труда сполна заслужил свой отдых, он приобрёл право на содержимое их карманов.

А при мысли о юной девушке и её столь же славной, добропорядочной матери Джейми охватила тошнота. Не заботясь о том, кто на него смотрит, он вытащил бумажник, широко раскрыл его и вытряхнул содержимое. В изумлённых пальцах оказалось ровно сорок девять долларов — купюрами по одному, по пять и по десять.

На этот раз он был по-настоящему ошеломлён. Потолок ресторана выглядел так неприветливо, что, даже если он невольно поднял глаза, поблагодарить забыл. В ту же минуту он принял отчаянно смелое решение: как только съест заказанный завтрак, он вымоется, купит чистое, свежее бельё, брюки и пиджак, которые будут впору и не станут вызывать отвращения, а также шляпу, в которой сможет выглядеть настолько привлекательно, насколько это для него вообще возможно.

Нравственной стороне дела он уделил совсем немного внимания. Он сорвал нападение на лагерь, ушёл от двух мужчин с их оружием. Он оказал Уильяму Брансу, его жене и дочери достаточно большую услугу, чтобы они не возражали против награды в сорок девять долларов. И всей душой, всем непрестанным мучением раны в левой стороне груди чувствовал, что Господь простит ему покупку новой, чистой одежды.

Что там сказал врач? Что он представляет собой наилучшую почву для размножения микробов? При одном взгляде на штанины ему казалось, что он — та самая фабрика, на которой микробы впервые были изобретены. Поэтому он вытянул длинные руки из рукавов насколько мог, отвернул подальше полы пиджака и принялся глотать кофе, такой горячий, что почти обжигался, есть по-настоящему хрустящий бекон и как следует подрумяненные тосты. Он расплатился, вышел на тротуар, неся при себе богатство целого монетного двора, и стал искать автомобиль Брансов.

Машина стояла там, где он её оставил. Он подошёл и заглянул в гостиничный вестибюль. Никого из Брансов не было видно, поэтому он попросил служащего показать книгу постояльцев. Найдя нужную запись, попросил передать друзьям, если они спустятся раньше его возвращения, что он пошёл побриться и купить свежую одежду.

Почему-то его очень ободряло то, что теперь не придётся признаваться Уильяму Брансу, его жене и дочери: он сломлен и измучен, он лишь жалкая развалина человека, без единого пенни в кармане, бежавшая от правительства, с чьими правилами даже не знакома, — так ничтожны были его собственные надежды на освобождение.

Уйти с государственного попечения, не имея представления ни о том, куда он направится, ни о том, что с ним будет, — прежде это не приходило ему в голову даже как самая отдалённая возможность. Теперь же, когда он это сделал, пришлось признаться себе: он не знает, считается ли дезертиром. Конечно, дезертиром он быть не мог — ведь война закончилась уже столько месяцев назад. Разумеется, существовали какие-то формальности, вероятно, уже соблюдённые, благодаря которым он оставался на учёте и под государственным попечением. И была самая слабая возможность, что однажды ему захочется получить официальные сведения о службе, за которую он удостоился наград.

Служащий объяснил, где находится лучший в городе магазин мужской одежды. Джейми вышел из гостиницы и купил всё необходимое, чтобы чувствовать себя чистым и удобно одетым. Покупал скупо, выбирая самые дешёвые вещи, которые могли удовлетворить его потребности. Затем отправился в парикмахерскую, подстригся, побрился, заплатил за ванну и после неё переоделся в обновки.

Примеряя перед зеркалом в купальной комнате новую шляпу, он подумал: будь в его жилах побольше красной крови, а на костях — ещё фунтов сто мяса, пожалуй, он оказался бы не таким уж дурным собой мужчиной. Высоким он останется всегда, ширококостным, как его шотландские предки. На худых руках были длинные, сужающиеся к концам пальцы; черты лица — тонкие, правильные, а глубоко посаженные серо-голубые глаза, по крайней мере, казались глазами честного, доброго человека, с которым интересно поговорить.

В гостиницу Джейми вернулся с аккуратно завёрнутым свёртком: в нём лежал пиджак одного мужчины и брюки другого. Он собирался где-нибудь по дороге оставить их у обочины — на случай, если найдёт человек, которому так же тяжело, как недавно было ему самому, и они послужат кому-нибудь ещё, как послужили ему.

Когда Уильям Бранс вошёл в вестибюль, Джейми, уверенный в своих аккуратных серых брюках, пиджаке, который действительно был впору, и чистой свежей рубашке, встал с улыбкой и протянул руку. Но вместо узнавания встретил холодный взгляд. Ему пришлось снять шляпу и заговорить с шотландским выговором, прежде чем Уильям Бранс признал в нём вчерашнего попутчика. И сомнения, с которыми он засыпал, гадая, не оставляет ли машину в распоряжении третьего разбойника, навсегда исчезли. В предках стоящего перед ним человека за десять поколений не было даже тени разбойника. Уильям Бранс готов был в этом поклясться.