Хранитель пчёл

Продолжая пожимать Джейми руку, он со смехом сказал:

— Ну и ну! Я тебя не узнал. Держу пари, если отойду в сторонку, мать со Сьюзи тоже не узнают!

Джейми рассмеялся в ответ.

— Вчера я переодевался молниеносно, в темноте, — сказал он. — Лунный свет ужасно обманчив. Мне только и хотелось поскорее избавиться от формы дяди Сэма, вот я и воспользовался первым случаем. Но когда сегодня утром проснулся и обнаружил, что моя одежда куда больше меня способна ходить самостоятельно, решил посмотреть, как скоро сумею её сменить.

— Пойдём завтракать, — сказал Уильям Бранс.

— Спасибо, я уже позавтракал, — ответил Джейми МакФарланд. — Если вы будете так добры и позволите мне ехать с вами, пока вы направляетесь на север и запад, это будет замечательно.

— О том, сколько тебе можно ехать с Брансами, и разговора быть не может, — сказал муж и отец семейства. — Поедешь столько, сколько тебе, чёрт возьми, захочется. Мне всё равно, хоть до самой Айовы!

Джейми взял утреннюю газету и читал, пока в вестибюль не спустились миссис Бранс и Сьюзи. Они действительно не узнали его, и пришлось пустить в ход шотландский выговор, прежде чем они поверили, что перед ними вчерашний попутчик. Обе полностью согласились с мужем и отцом: пусть этот человек едет с ними сколько угодно. Джейми тоже ничего не имел против.

В тот день они проехали довольно далеко, пообедали у дороги, а ночь провели в маленькой гостинице. После этого Джейми почувствовал, что пора поворачивать на запад. Можно идти небольшими переходами. Денег в карманах, по его расчётам, хватит на еду и ночлег ещё на несколько дней. И весь долгий солнечный день он неторопливо брёл на запад. Потом понял, что забрался слишком далеко к северу, и взял направление на запад с уклоном к югу.

Ему не хотелось попадать туда, где холод будет ломить его ноющие кости. Он хотел оставаться в краю непрерывного, проникающего в самую глубь тепла. Шёл медленно, часто присаживался отдохнуть. Около полудня, когда уже почти пора было думать об обеде, он остановился в пятнистой тени вечнозелёного дуба, положил руку на камень вместо подушки и крепко уснул.

Когда проходившее стадо наконец разбудило его, он поднялся, взял свою палку и потянулся, готовясь продолжить путь. Тут почувствовал, что чего-то не хватает. Пришлось немного подумать, прежде чем он понял, чего именно. Ему показалось, что брюки сидят как-то иначе, чем перед сном. Проведя руками вокруг пояса, он обнаружил пустой задний карман, а затем и пустой карман пиджака. Револьвер тоже исчез!

Почти дурея от потрясения и разочарования, Джейми снова сел на камень и огляделся. В нескольких ярдах выше по склону лежал присвоенный им бумажник. Даже карабкаться к нему незачем. Он валялся раскрытый — разумеется, опустошённый, — и Джейми снова оказался почти в том же положении, с которого начал. Оставшихся в брюках пяти- и десятицентовиков хватило бы на сегодняшний день и, может быть, на завтрак утром. Но постель, нужная ему едва ли не больше еды, исчезла так же загадочно, как появилась.

Сидя на камне и угрюмо хмурясь, Джейми больше походил на шотландца, чем на американца. Почему он не положил бумажник в нагрудный карман и не застегнул пиджак, понять не мог. Нашёл его в заднем кармане, туда он хорошо помещался, вот он и сунул его обратно, не думая. Если бы пользовался головой, рассуждал он, проявил бы осторожность.

Он подумал и о том, что значительная часть мира, кажется, утратила прежнее понятие о чести. Между разбойниками, собиравшимися поживиться за счёт Брансов, о чести и речи не шло. Они разговаривали так, будто всё имущество Брансов могло по праву принадлежать им. Джейми вспомнил, что и сам не испытывал особенных угрызений совести, забирая найденное в разбойничьих брюках. Он уделил этому вопросу минуту и остался твёрдо убеждён, что приобрёл право на деньги; именно поэтому ему было так досадно, что он не сумел их уберечь. Когда от постели зависит, проживёшь ли ты ещё немного или умрёшь очень скоро и, вероятно, очень мучительно, как можно было так небрежно отнестись к тому, что обеспечивало самое необходимое — и свежие повязки, которые скоро ему понадобятся?

Через некоторое время Джейми поднялся и снова направился на запад с уклоном к югу. Здоровый голод, который он чувствовал час назад, сменился тупой тошнотой. Он прошёл совсем немного, когда ладони, виски и тело стали покрываться холодным потом. Он даже не поднял глаз к небу, чтобы решить, обращаться ли за помощью. Нарочно шёл по самым солнечным местам: уже попробовав ночёвки под открытым небом, он думал, что ему пригодится всё тепло, какое только удастся накопить.

На очередном привале вынул из кармана всю мелочь и тщательно разделил её. Возможно, он доберётся до городка, где за пятьдесят центов в самом дешёвом ночлежном доме можно снять постель. Остальное следовало поровну поделить между ужином и завтраком. После этого он снова окажется во власти мира, а сейчас ему казалось вполне возможным, что мир настроен против него не меньше, чем за него.

Единственным утешением оставалась мысль: если из госпиталя разослали извещение о розыске и повсюду появились его приметы, то благодаря разбойнику он изменился так, что никому не придёт в голову искать в нём описанного человека.

Джейми выполнил свой план, и наутро после завтрака, когда в кармане осталось всего несколько центов, снова побрёл на запад и юг. Он понимал, что почти достиг предела выносливости. От непрерывной ходьбы ступни и ноги так устали, что начали опухать, и ботинки казались слишком тесными. Солнце палило непривычную к нему голову, вызывая головокружение. Глаза были так измучены, что он готов был плакать от желания надеть тёмные очки. Ещё вчера в это время у него хватило бы денег на них; сегодня, когда они стали так нужны, купить их было не на что.

О большей части того дня у Джейми не осталось ясных воспоминаний. Он знал только, что шёл, пока мог, а когда идти дальше становилось невозможно, опускался где придётся — посидеть или полежать. Где именно он попал на дорогу, приведшую в каньон, он не помнил. Он двигался вперёд, почти ничего не замечая вокруг, и не понял, как дорога сузилась до конной тропы, конная тропа — до пешей, а та начала виться у подножия горы, которую когда-то могучее движение земли раскололо сверху донизу.

Он обогнул поворот и вдруг увидел перед собой открывшуюся панораму. В ту же минуту понял две вещи: здесь есть вода, и эта вода поёт. Она неслась, падала, переливалась, смеялась — делала всё, чем умеет ободрять человека вода, когда ей позволяют свободно бежать по каменистому руслу вниз по каньону.

Джейми остановился и посмотрел направо, налево, себе под ноги. Справа поднимались стены: сперва на привычную глазу высоту, затем всё выше и выше — на сотни, на тысячи футов. Они стояли столько веков, что трещины и уступы заросли вечнозелёными дубами, падубом, шалфеем, юккой и сизо-зелёными, словно подёрнутыми инеем котиледонами. Там, где из высоких стен сочилась вода, свисали папоротники. Слева открывалась та же изысканная красота, а под ногами лежала отчётливая, гладко утоптанная тропа. Было видно, что по ней прошли бесчисленные путники; кое-где даже усталые глаза Джейми различали отпечаток копыта. Вероятно, здесь ездил объездчик.

Вода у его ног казалась чистой. Она непременно должна была быть прохладной. Перекатывалась через камни, перескакивала маленькие обрывы, падала перед гротами, окаймлёнными нежными папоротниками. Маленькие стройные оляпки ныряли сквозь брызги — вероятно, к гнёздам, укрытым за падающей водой.

Джейми сразу уселся на самый тёплый камень в самом солнечном месте, какое сумел найти, и принялся осматриваться. Немного отдохнув, спустился к ручью и напился из сложенных чашей ладоней. Затем отряхнул новую одежду, которой доставалось довольно суровое обращение, взял палку и пошёл по тропе. Идти было не так трудно, потому что всё время шёл спуск. Вскоре до него стали доноситься голоса.

Он понял: такая красота не может не привлекать людей. Наверное, у воды расположились отдыхающие — с палатками или на пикник. Вода неслась так стремительно, что ничего подобного он прежде не видел.

Джейми подумал, что, возможно, зря избавился от формы. Судя по тому, как часто ему предлагали подвезти его, когда он был в военном, и как равнодушно сотни раз за сегодняшний день мимо проносились автомобили, даже когда он стоял совсем близко и поднимал руку, прося взять его с собой, человеку в форме охотно помогали. А человек в штатском мог быть увешан револьверами и полон дурных намерений. Похоже, прошли времена, когда любой путешественник со свободным местом в машине презирал бы себя за то, что не предложил подвезти пешего путника.

Теперь о поездке и речи не было. Правая нога вперёд, потом левая, потом опять правая. Ох, до чего же они распухли и одеревенели! Ох, как болели!

Как раз когда Джейми решил снять ботинки и чулки, вымыть ноги в холодной воде и посмотреть, не уменьшатся ли боль и отёк, перед ним оказалась большая, недавно выкрашенная табличка. Она сообщала, что этот ручей снабжает водой Клифтон — несомненно, какой-то близлежащий город, — что для охраны воды по каньону ездит объездчик и что всякий, кто каким-либо образом загрязнит её, будет немедленно арестован.

Джейми угрюмо усмехнулся, посмотрел на ноющие ноги и понял, что ботинки лучше оставить на месте: если он их снимет, вполне возможно, что впихнуть туда ноги снова уже не удастся.

Во всяком случае, направление было верным. Каждый шаг, к которому он себя принуждал, уводил его на запад и юг. Поначалу даже усталость не мешала замечать красоту каньона. На расстоянии вытянутой руки цвёл скальный лук Хантера. Росли папоротники и мхи, красная живокость, лиловые, синие и жёлтые люпины, красные пенстемоны и множество жёлтых цветов. Один маленький водоём был полон жемчужно-белого цветения «ящеричьего хвоста», с его пышной листвой и прелестными цветками. Ничего этого Джейми не знал: ни одно из этих растений не встречалось ему при изучении ботаники на Востоке.

Он всё шёл и шёл вниз по каньону. Как медленно он двигался, сам не сознавал, но понемногу начал встречать людей. Значит, не ошибся, когда услышал голоса. Кое-где поднимался дым, и вдруг Джейми с радостью почувствовал, что задача на остаток дня решена. Нужно лишь дождаться, пока отдыхающие покинут каньон, а затем обойти места, где они сидели, собрать сухие ветки и сучья, которые они принесли или которые упали сами, и на одном из очагов развести такой большой и тёплый костёр, чтобы провести ночь с удобством.

Он сел и ждал, пока среди звуков каньона не остались только птичьи голоса и вода — падающая, бегущая, смеющаяся, поющая вода. Потом начал подбирать всё, что годилось для огня, складывая находки на сгиб левой руки, пока не набрал столько, сколько мог унести.

Вскоре в скалистой стене у ручья он нашёл нишу, где кто-то готовил еду. В глубине золы, залитой водой, ещё тлело несколько угольков. Он отгрёб мокрую золу, подтянул угли поближе и стал заботливо подкармливать их крошечными веточками и сухой травой. Мало-помалу удалось выманить слабый язычок пламени. Он поддерживал его, и к тому времени, когда солнце село и воздух стал холоднее, у него был огонь, способный согреть измученное тело.

Во время одной из вылазок за дровами он перешёл ручей и пошёл вниз по правому берегу, у самого подножия могучей стены, которая грозно нависала над ним. Там он вышел на небольшую открытую каменную площадку, и увиденное заставило его громко рассмеяться.

Люди, весело проведшие здесь день, оставили остатки обеда. Разложили их на камнях для птиц и белок; но белки ещё не нашли угощение, а птицы давно устроились на ночлег. Там было несколько ломтей хлеба с маслом, сандвич с холодным языком, сваренное вкрутую яйцо, половина солёного огурца с укропом, не говоря уже о кусочках раскрошенного сыра.

И солдат государства, теперь уже настоящий солдат приключений, уселся на большой камень, всё ещё хранивший дневное тепло, и поужинал вволю превосходной едой.

Когда он поднялся, чтобы уйти, отцовский голос в нём сказал:

«Оставь всё, что осталось, малому лесному народу, как сам нашёл».

А материнский голос сказал:

«Возьми с собой всё до последней крошки на завтра. Дикие создания умеют прокормить себя. Ты болен, ты почти у предела сил, и утром тебе так, так понадобится этот ломоть хлеба!»

Джейми задумался. Он не особенно колебался, забирая брюки разбойника. Совесть не помешала ему воспользоваться содержимым бумажника. Он досыта набил желудок тем, что оставили для диких обитателей каньона, а ведь никто из них не грабил его и ни в чём ему не отказывал. Возможно, во всей этой зелени, которая взбиралась по стенам, стелилась и свисала гирляндами вокруг него, было достаточно еды, куда более подходящей диким созданиям, чем оставленное людьми угощение.

Но в Джейми жило нечто — то самое, что влекло его в рощи и леса, заставляло проходить несчётные мили вдоль форелевых ручьёв в детстве; жила в нём душевная порядочность и чистота. И теперь она сказала:

«Положись на случай, как полагается малый лесной народ».

Джейми снова опустился на колени, раскрошил хлеб и разломил корки. Шутливо положил последнюю корочку на язык и отправился искать дрова.

Когда решил, что запас достаточен, развёл свой костёр и, согревшись и устроившись вполне удобно, свернулся перед ним. Под голову положил руку, под руку — камень и через несколько минут крепко уснул. Он не чувствовал маленьких ящериц, пробегавших по его ногам; не видел древесной крысы, которая сидела на задних лапах и вопросительно разглядывала его, прикидывая, нет ли у него чего-нибудь, что ей хотелось бы выменять на половинку перламутровой пуговицы, принесённую за левой щекой.

Ночью жёсткая постель разбудила его раньше, чем догорел костёр. Он подбросил оставшиеся дрова, повернулся остывшим боком к огню, тёплым — к земле и снова заснул.

Утром он смочил в ручье носовой платок и вымыл лицо и руки. Потом несколько раз смачивал платок и выжимал воду над оставшимися углями, широко разбрасывая их и уничтожая всякий след огня, который мог бы распространиться. Затем, с по-прежнему ноющими ногами в ботинках, которые он так и не решился снять, двинулся дальше вниз по каньону.

Около десяти утра он встретил объездчика. Страж этого каньона был не так одинок, как объездчики в горах, но всё равно оказался приветливым. Он остановился поговорить и, невзначай оглядев Джейми, заметил его измождённую фигуру, белизну рук, кожу, тесно облегавшую худые кости лица. Он был молод, полон жизни, и в жилах его текло немало доброты.

— Моя мать говорит, что если я буду слишком долго сидеть в седле, у меня в ногах разовьётся подагра, — сказал он Джейми. — Как вы смотрите на то, чтобы несколько миль проехать на лошади, а мне дать размяться?

Джейми ответил, что если этим окажет услугу объездчику, то охотно его заменит. Но он не подумал, как лошадиный шаг отзовётся в левой стороне груди. Как ни старался он устроиться в седле поудобнее, верховая езда оказалась пыткой, которую долго выдержать было невозможно. Через милю или две ему пришлось снова идти пешком.

И всё же он был благодарен за предложение. В его сознании смутно начинала складываться мысль: мир состоит из людей добрых и дурных, себялюбивых и внимательных к другим, жестоких и сердечных. И лишь от удачи зависит, какие встретятся тебе, когда ты пустишься в великое приключение.

После встречи с объездчиком приключение Джейми растянулось в медленные мили мучений, всё на запад и юг, почти до трёх часов дня. Никто не оставил еды, и не попадалось места, где на несколько оставшихся пенни можно было что-нибудь купить. Он вышел из каньона и пошёл по дороге, которая постепенно расширилась настолько, что по ней могли двигаться лошади и повозки, изредка — автомобиль. Дорога не была ни оживлённой, ни ухоженной. И с каждым шагом идти по ней становилось труднее: его ступни уже вынесли почти всё, что могут вынести человеческие ступни, принадлежащие больному, который упорно гонит себя до последнего предела.

Около четырёх голод, затихший после вчерашнего ужина, снова принялся терзать его. Он был так истощён, что делал два-три шага в сторону, лишь бы не поднимать ногу хоть чуть-чуть выше ради небольшой неровности на дороге. Он начал понимать, что шансов найти кров на ночь почти нет. Найти еду было столь же маловероятно.

До сих пор в его приключении встречались светлые минуты, волнения, боль. Но сейчас, среди жжения в груди, огня в ботинках и общей ломоты во всём истерзанном теле, он не видел в нём ничего хорошего. Начал думать, не сможет ли вернуться в госпиталь и примут ли его обратно. Потом вспомнил о Белой Чуме, которой, по их словам, у него ещё не было, и крепко сжал губы.

Он стоял, покачиваясь на ногах, и, словно полупьяный, вглядывался в дорогу впереди, стараясь решить, не кажется ли правая колея хоть немного ровнее левой. Решив, что идти нужно по правой, он сильно качнулся и двинулся вперёд. Глаза украдкой стали искать по обе стороны дороги место, где он наконец рухнет. Он гадал: если споткнётся, упадёт и не сможет встать, если останется лежать без сознания посреди дороги, найдёт ли его кто-нибудь? И что с ним сделают, если найдут?

Разглядывая обочины, Джейми не заметил поворота, пока ноги сами не пошли по нему. Тогда он взглянул вперёд, глаза расширились, и из груди вырвался лёгкий вздох.

Чуть дальше по дороге, совсем недалеко справа, стоял маленький дом. Из всех домов, о которых он когда-либо мечтал, которыми особенно хотел владеть и в которых хотел жить, этот показался самым желанным.

Он стоял близко к дороге. Перед ним тянулась белая ограда из штакетника, а аккуратная белая калитка отделяла двор от проезжей части. Окрашенный фасад выглядел мягко и приветливо. Во всём чувствовалась Новая Англия. По углам дома и над крошечной передней верандой вились цветущие растения.

Перед калиткой Джейми увидел круг из дроблёных ракушек и подумал, что дорожка к входной двери, вероятно, тоже выложена ими. Дом стоял совсем близко к дороге, и земли по бокам было немного. Но вся она, казалось, была заполнена теми самыми цветами, за которыми Джейми помогал ухаживать матери в её саду в Новой Англии.

Он видел мальвы высотой до карниза. Справа и слева различал весёлые краски настурций, цинний и бархатцев; его чуткое обоняние улавливало запах гелиотропа, резеды, незабудок и фиалок. Но сильнее всего было впечатление синего облака — милой, успокаивающей синевы.

Джейми покачивался на ногах и с тоской смотрел на дом. Затем взгляд скользнул дальше: за разделяющей участки оградой был ещё один двор, ещё один дом. Потом дома стали дружно собираться по обе стороны дороги, и всюду, куда хватало глаз, виднелись другие жилища, другие признаки жизни.

В ту же минуту до его слуха мягко донёсся медленный, ровный плеск — возможно, морской прибой во время отлива.

Изнемогший, с чувствами, притуплёнными болью, почти весь день он тащился вперёд как полубессознательное существо. Но теперь близость людей, красота чьего-то дома и надежда, что здесь, может быть, найдутся кров и еда, всколыхнули его вялую кровь. Голова поднялась, потускневшие глаза слегка ожили, и он повернул лицо к западу, пытливо втягивая воздух.

И вдруг, совершенно неожиданно для себя, Джейми произнёс вслух:

— «Коль старый нос не врёт опять, то

я почуял…»

— …должно быть, Тишайший океан!

Почему он назвал его Тишайшим, он не имел ни малейшего понятия. Вероятно, потому, что был так отчаянно утомлён: если бы не сумел над чем-нибудь усмехнуться, то почти наверняка свалился бы на дорогу и остался лежать, нисколько не заботясь ни о своей новой одежде, ни о чём другом на свете.

В эту минуту сетчатая дверь, ведущая с веранды внутрь прекрасного дома, весь облик которого был одним нежным, манящим приглашением, открылась. На пороге появился мужчина — высокий, худощавый, аристократ с головы до ног. Длинные шелковистые белые волосы были зачёсаны назад со лба; мягкая короткая борода серебристо-белыми волнами спускалась на грудь. У него был длинный тонкий нос, большие глубоко посаженные глаза и белые губы.

Он пошатывался, пересекая веранду. Обеими руками сжимал левый бок и всё качался то вправо, то влево, пока не добрался до калитки. Тогда отнял руки от бока и вцепился в неё. Перегнувшись через ограду и держась за неё, он посмотрел в одну сторону дороги, в другую — и заметил Джейми. Поднял руку и поманил.

Джейми стоял и смотрел на него. Потом медленно, с усилием, тяжело ставя на твёрдую дорогу то одну опухшую ногу, то другую, сделал несколько шагов в его сторону. Снова остановился, всматриваясь в тонкие черты измученного старого лица, в безукоризненную одежду, в согнутую болью фигуру, навалившуюся на калитку.

Собрав все силы, он прошёл ещё немного и оказался достаточно близко, чтобы услышать слова. До его оглушённого, недоверчивого слуха донёсся сдавленный крик:

— Помоги! Ради Бога, юноша, помоги мне!

Ещё минуту назад Джейми не поверил бы, что способен помочь кому-нибудь или чему-нибудь. Он считал, что дошёл до конца своих сил и что, если сам не получит помощи в ближайшие минуты, скоро окажется там, где помощь уже не нужна.

Что-то в белизне этой прекрасной старой головы, в широких плечах и худощавом теле напомнило Джейми отца. И, возможно, именно поэтому он поднял глаза поверх чудесного белого дома, поверх кружевных деревьев вокруг него, поверх укрывавших его лиан, высоко в синеву, и в самой глубине сердца отдал настойчивый приказ:

«Теперь Ты должен помочь мне, Господи! Теперь Ты обязан мне помочь!»

Он крепко сжал кулаки и одолел ещё три шага до калитки. Разобрался, как она открывается, обнял старика, который на неё опирался, и услышал собственный сухой, задыхающийся голос:

— Ну конечно, я вам помогу!

При этом он понятия не имел, сумеет ли сам сделать ещё хотя бы три шага.

Но всё-таки сделал. Открыл сетчатую дверь, направил человека, которого пытался поддерживать, к большому дивану и опустил на него, осторожно откинув на подушки, которые поспешно взбил. Затем, стоя на коленях и держась за край дивана, снова спросил тем же сухим, прерывистым голосом:

— Что мне делать?

Обе руки больного невольно потянулись к сердцу. При виде чужого страдания мысли Джейми прояснились.

«У него болит почти там же, где у меня».

И он повторил:

— Что мне делать?

— Телефон, — последовал ответ. — Вы должны позвонить моему врачу. Он должен отвезти меня в больницу.

Опираясь на диван, Джейми поднялся и огляделся. Увидел телефон на стене, перед ним маленький столик и раскрытый телефонный справочник. Сел на стул и сделал несколько глубоких вдохов. Потом спросил через плечо:

— Можете назвать номер?

Приступ боли покрыл потом белый лоб над белыми бровями, под которыми большие глаза казались тёмными омутами. Наконец больной ответил:

— Имя и номер в списке возле телефона. Доктор Грейсон.

Джейми просмотрел список, нашёл имя и номер, вызвал нужного абонента и, пока ждал соединения, снова спросил через плечо:

— Как вас назвать?

В ответ донеслось с придыханием:

— Пчелиный Мастер.

Вскоре Джейми уже настойчиво требовал, чтобы к телефону подошёл сам доктор Грейсон. Убедившись, что говорит с ним, собрал силы и произнёс:

— У Пчелиного Мастера очень тяжёлый приступ. Он просит вас приехать и привезти санитарную машину. Хочет, чтобы его немедленно отвезли в больницу.

— Хорошо. Я смогу добраться до него в течение часа.

Тогда Джейми крикнул в трубку:

— Скажите, что делать! Что мне делать для него?

— Ароматный нашатырный спирт. Обтирайте лицо и руки. Дайте ему несколько капель. Держите его почти сидя. Я постараюсь приехать как можно скорее.

Джейми вернулся к дивану и, положив руки на больного, прошептал:

— Теперь помоги, Господи!

Откуда-то взялись силы приподнять Пчелиного Мастера почти до сидячего положения и повыше сложить подушки за его спиной. Потом он стал оглядываться, пытаясь понять, откуда можно добыть ароматный нашатырный спирт. Врач говорил так, словно средство должно находиться поблизости и им здесь привыкли пользоваться. Не заметив ничего похожего на бутылку, Джейми решился спросить. Движение руки направило его в соседнюю комнату: там, на столике возле кровати, стояла бутылка с надписью «Ароматный спирт».

Он принёс её, затем, спотыкаясь, прошёл в заднюю часть дома. На скорую руку оглядев кухню, в которой оказался, схватил полотенце.

На короткое мгновение посмотрел в заднюю дверь. За ней была веранда, затем несколько футов ровной земли, а дальше начиналась довольно крутая дорожка, которая, казалось, уходила всё вниз, вниз и вниз. Джейми бросил быстрый взгляд и тихо, торжествующе произнёс:

— Боже мой! Я добрался до моря!

Он подхватил полотенце и поспешил обратно. Смочил один конец жидкостью из бутылки и, поднося его к больному, незаметно провёл возле собственного лица и глубоко вдохнул. Обтирая руки и лицо старика, он держался совсем близко. Пары нашатырного спирта придали ему достаточно сил, чтобы встать и вернуться на кухню.