Хранитель пчёл

Маленький Скаут сунул руку в карман штанов и вынул пригоршню всякой всячины. Левой рукой среди бечёвок, пуговиц, пряжек и камешков выбрал десятицентовик и два пятицентовика и протянул Джейми.

— Когда пойдёшь, загляни в ближайшую закусочную, купи ему булку с сосиской и бутылку клубничной шипучки. Отдай от меня, крепко обними и поцелуй. Ладно?

Джейми с серьёзным лицом принял деньги.

— Непременно! — ответил он горячо.

— Поцелуй для него я тебе сейчас передам.

И без всяких приготовлений прямо на губах Джейми оказался самый крепкий, самый горячий и самый сладкий маленький поцелуй за всю его жизнь.

Он обнаружил, что держит ребёнка за плечи и пристально смотрит ему в лицо.

— Послушай! Ты девочка или мальчик?

Ловко извернувшись, маленькое существо выскользнуло из его пальцев, словно сыпучий песок, и отступило на шаг-другой.

— Если ты сам не можешь понять, то какая, к чёрту, разница?

Джейми пришлось признать, что разницы нет.

— Кажется, мне пора. Очень хочется, чтобы ты с этой сосиской взялся за дело внушительно. Мастер любит, чтобы булку поджарили, варёную сосиску разрезали вдоль и тоже обжарили, провели по ней полоску горчицы, навалили побольше жареного лука и положили ломтик солёного огурца с укропом. Запомнишь? Ты сам такие любишь?

— Господи помилуй! — сказал Джейми, облизывая губы. — Сто лет не ел! Конечно, запомню!

— Ну, значит, решено! А ты точно думаешь взяться за дело и присматривать здесь за всем?

— Как можно лучше, — ответил Джейми. — Но придётся повторить тебе то, что я сказал твоему товарищу: я совсем ничего не знаю о пчёлах.

— Да и вид у тебя не такой бодрый, чтобы спуститься по восточной стороне двух акров пасеки, а потом подняться по западной. Сиди спокойно, я сам пойду посмотрю, всё ли у них в порядке.

Джейми остался под жакарандой и ждал. Маленький Скаут прошёл по восточной стороне, внимательно осмотрел каждый улей и вернулся с докладом: вода в поилках есть, все матки откладывают яйца, рабочие пчёлы заняты делом, трутни бездельничают, как и положено этим неприятным неряхам. Гнильца нигде нет, пчелиные воры тоже не промышляют.

— Просто обыкновенные честные пчёлы, — сказал ребёнок. — Усердно собирают весь мёд, какой могут найти в цветочных садах, там, где Сьерра-Мадре пробивается сквозь Санта-Монику прямо к морю.

Маленький посетитель настоял на том, чтобы отвести Джейми в дом и показать библиотеку книг о пчёлах. Ему указали все тома, которые стоило прочитать, чтобы научиться уходу за пасекой. Потом лёгкий палец пробежал по книгам, стоявшим на отдельной полке.

— А вот эти смешные.

Из ряда вынули маленькую синюю книгу, которая раскрылась сама собой, и весёлый голос прочитал:

— «Существует несколько видов пчёл; лучшие — маленькие, круглые и раз-но-цвет-ные». Ну как тебе это?

Джейми заглянул через плечо Маленького Скаута, увидел на титульном листе имя Аристотеля и испытал, пожалуй, сотое потрясение за этот день.

Книгу закрыли и поставили обратно. Ребёнок повернулся к нему:

— А Плиний говорит: когда пчёлы переселяются через Средиземное море, каждая берёт маленький камешек и несёт в лапках, чтобы стать потяжелее и чтобы ветер её не унёс!

До слуха Джейми донёсся чистый серебристый смех.

— Ну не чепуха ли? Вот бы тебе послушать, как Пчелиный Мастер смеётся, когда читает Плиния о пчёлах! И тут ещё много таких же смешных. А вот эти совсем не смешные. В них почти всё, что надо знать, чтобы по-настоящему заинтересоваться.

Маленький палец пробежал по Леббоку и Сваммердаму — с попутным замечанием:

— У него замечательные картинки о том, как пчёлы устроены внутри.

И остановился на Гюбере.

— Гюбера тебе захочется прочитать. Он был слепой, но придумал все опыты и все исследования, а человек с глазами записывал результаты. Он тоже удивительный. Его книга называется «Новые наблюдения над пчёлами». Очень недурно для слепого человека, я считаю. Понимаешь, быть пчелиным мастером — это ведь не только пчёлы, тут ещё много всякого.

Объяснение последовало непринуждённо, без всякой просьбы.

— Это значит почти всё время быть на свежем воздухе. Это цветы и знание, какие цветы пчёлы любят больше всего. Тут нужны зоркие глаза и твёрдая рука. И, по-моему, надо быть порядочным человеком.

Прежде чем идти к пчёлам, лучше убедись, что у тебя все цилиндры работают как надо. Пчелиный Мастер говорит: пчёлы всё знают. Если кто-нибудь лгун, мошенник и от него тянет грехом и себялюбием — уж поверь мне! — пчёлы сразу поймут, что ты за негодник. И пощады у них нет ни капли. Только учуют, кто ты такой, — вмиг проколют тебе шину.

Если ты в самой глубине души знаешь, что с тобой неладно и что Бог не пустил бы тебя на Небо, усни ты ночью навсегда, лучше откажись от этого дела. Я тогда поищу кого-нибудь другого присматривать за пчёлами.

Джейми выпрямился во весь рост. Вынул из кармана боевые награды и опустил их перед глазами ребёнка.

— Насколько мне известно, — совершенно серьёзно сказал он, — нет причин, по которым пчёлам могли бы не понравиться запахи, исходящие от моего тела или даже от самых потаённых уголков моей души.

— Тогда всё хорошо, — ответил ребёнок. — Просто иногда у тебя такой вид, будто ты сам не уверен, останешься здесь или пойдёшь дальше.

— Признаюсь, — сказал Джейми, — мне и правда было трудно решить, оставаться или идти дальше. Но если ты мне поможешь, думаю, будет лучше хотя бы попробовать сделать всё, что я могу.

Джейми стоял и смотрел, как маленькая фигурка идёт по дорожке к ограде, через которую появилась в саду.

С самого верха ограды, перед тем как перелететь на другую сторону, до него отчётливо донеслось напутствие:

— Лучше оставайся, приятель! Тебе понравится!

Глава 6. «Учитель благий, что мне делать?»

Целый час после ухода товарища Пчелиного Мастера, которого тот с такой нежностью называл Маленьким Скаутом, Джеймс МакФарланд сидел и смотрел на белёную ограду, за которой исчез ребёнок. Сначала по его лицу бродила улыбка: он вспоминал прямодушный юмор, деловую хватку, вспышки нежности и безжалостное принятие фактов, так быстро сменявшие друг друга в детском сознании. Потом несколько минут серьёзно размышлял, мальчик всё-таки это необычное маленькое существо или девочка. Единственный определённый вывод, к которому он пришёл, был таков: иногда это мальчик, а иногда — девочка.

Мысли снова обратились к тому, что неизменно занимало первое место. Что говорил ребёнок о Смерти? Что она бывает разной? Последние два года Джейми стоял перед лицом Смерти, и самое печальное заключалось в том, что никогда ещё она не казалась ему такой близкой и неизбежной, как сейчас. При каждом движении ноющие кости напоминали о слабости. Опухшие ступни кричали от боли, стоило перенести на них тяжесть тела. А жжение в левой стороне груди он носил с собой так долго, что оно стало почти подобием неизлечимой сердечной тоски или душевного напряжения, от которого нет отдыха.

Джейми был довольно уверен, что может исключить смерть от воды, огня и взрыва. Едва ли что-нибудь из этого с ним случится. Значит, остаются два вида смерти, и ему предстоит встретить один из них.

Это вернуло его мыслями в те времена, когда маленьким мальчиком он молился, стоя на коленях то перед матерью, то перед отцом: отец был со своим единственным ребёнком нежен, как женщина. Несколько лет он становился на колени возле постели и повторял то, чему его научили, добавляя кое-что от себя. Позднее стал забираться в кровать и бормотать молитву кое-как. А затем наступили годы, когда в гордости своей силой, среди разнообразных забот, заполнявших день, он чувствовал себя настолько способным собственным телом и собственным умом справиться с любой нуждой, что не только перестал просить в молитве — ведь он прекрасно обходился, ни о чём не прося, — но перестал и благодарить.

И теперь, сидя в саду, который был всего лишь небольшой горой, спускавшейся к морю, глядя на синеву цветов, на красоту листвы и плодов, затем на белые полосы песка и голубизну океана и неба, простиравшуюся на полмира, он почувствовал отчётливую печаль. Ему стало жаль, что когда-то он отказался от вечерней молитвы.

Если руки были сильны, а ума хватало, если не нужно было просить помощи для тела, он мог просить хотя бы о том, чтобы мысли его не пошли по тому пути, по которому в конце концов пошли. И всегда оставалась благодарственная молитва.

С тех пор как в начале времён рассеялись туманы, солнце пробилось сквозь них и побудило землю покрыться листвой и принести плоды, а затем, согласно предначертанному порядку, появились животные и человек, в мире всегда в какой-то мере существовала та же дивная красота, что сейчас лежала перед ним. В груди каждого человека, рождённого наслаждаться ею, всегда было сердце, которому следовало радоваться и благодарить за такое наследство. Всегда были губы, которым следовало говорить Творцу, как чудесна тайна земли, как величественно море, как благотворен солнечный свет и как целительны часы тьмы под луной.

Всегда существовал и долг, который так мужественно принял на себя его отец: признавать свои обязательства и указывать путь людям, менее чутким к зову Бога и Природы.

Джейми стал думать, как сделать для себя действительностью ту смерть, возле которой Маленький Скаут возился, целовал умершую, радовался и находил всё прекрасным.

Вспоминая слова ребёнка, Джейми искренне благодарил Бога за то, что, какими бы ни были его ошибки, заблуждения и грехи, он не причинял зла ближнему, не запятнал и не обесчестил ни одной невинной женщины, не лгал, не мошенничал и не пачкал душу хитростями и нечестными сделками.

После колледжа он собирался изучать лесное дело. Хотел посвятить себя деревьям. Он всегда любил леса, поля и цветы, но дерево для него было живым существом, существом с чувствами, с ногами в земле и головой в небе, с широко раскинутыми добрыми руками, которые дарили миру тень, плоды или радость цветения. Он собирался поступить к величайшему целителю деревьев и под его руководством основательно изучить древесную хирургию, а затем начать большое дело — спасать каждое дерево, которое ещё возможно спасти.

Он подумал, что быть пчелиным мастером тоже совсем неплохо. Он всегда сможет делать всё, что в его силах, для деревьев. А пчёлам необходим целый мир цветов, чтобы создавать сладость, которая с зари истории доставляла людям удовольствие, служила лекарством, исцеляла.

Работа, которую сейчас выполняли перед ним, снуя по саду вверх и вниз, гудящие прозрачные крылья, составляла заметную долю мирового богатства. Если человеку предстоит жить; если он получит возможность надолго остаться в таком месте; если сможет освоить ремесло без дорогой платы за обучение, без долгих лет ученичества, — возможно, это более короткий путь к заработку. И, может быть, не менее приятный, а даже более интересный.

Книги на полках над письменным бюро Пчелиного Мастера, вероятно, содержат сведения, благодаря которым живая пчела, способная на действия, удивительно близкие к мысли и заранее согласованному замыслу, станет не менее интересной, чем неподвижное дерево. Дерево-то уж, при всём воображении, нельзя наделить мыслительными способностями.

Джейми уже решил: если Пчелиный Мастер вернётся из больницы слабым, неспособным работать и останется доволен тем, как он заботился о доме, поливал сад и деревья, присматривал за пчёлами; если он сумеет оказаться полезным и интересным и его попросят остаться, — тогда он сам проверит предсказание, что стоит здесь задержаться, и пчелиный сад ему понравится.

Но именно в эту минуту снова всплыла старая чёрная мысль: сколько времени у тебя останется, чтобы он тебе понравился? Как долго ты, пытаясь помочь Пчелиному Мастеру, будешь похож на слепого, ведущего слепого? Если здоровья не хватит, если сил не хватит, если через несколько месяцев гудение пчёл и стрекот сверчков, пение птиц и бегущая вода, синева сада, моря и неба закончатся для тебя, — какой во всём этом смысл?

Внизу он видел каменные башни и горы, изгрызенные приливами и сокрушительными волнами. Почему бы ему, когда Мастер вернётся и принятый долг будет исполнен, почему бы просто случайно не шагнуть с одного из этих грозных утёсов и не уйти под воду, в течение, которое, кто знает, может унести его хоть до Китая?

И тут перед ним ярко вспыхнула картина, вызванная непринуждённым рассказом Маленького Скаута об утопленнике и черепахах. Здесь его тощую тушу, вероятно, терзали бы акулы. Лицо Джейми искривилось довольно мрачной улыбкой при мысли, что в костях и мышцах акулы найдут мало питательного. Потом он продвинул мысль чуть дальше: мышцы, пожалуй, окажутся достаточно нежными. На один укус кому-нибудь его хватит.

Но вслед за этим перед глазами снова возникло — большое и светлое — детское перечисление видов смерти и описание маленькой старой женщины, лежавшей на лиловом атласе под тонким кружевом. Любимой женщины, которая тихо и мягко уснула ночью, даже не подняв сложенных рук, и унесла в могилу выражение лица, названное Маленьким Скаутом «улыбающимся секретом».

В этом ребёнке были языческая непосредственность, откровенность и жестокость детства. Что там Лафонтен говорил о детях? Что все они беспощадно откровенны и беспощадно жестоки?

В Маленьком Скауте ясно проступала немалая жестокость, но всё же щедрость, нежность и любовь к честной игре были сильнее. Джейми видел перед собой грязную ладонь, на которой перебирали пуговицы, бечёвки, грузила, пробки и пряжки, разыскивая монеты на угощение Мастеру.

И ещё в голове Маленького Скаута нашлось достаточно проницательности, чтобы понять выражение лица уснувшей женщины.

Джейми подумал: если он намеренно спустится к тихоокеанским скалам и бросится к акулам, то, представ перед Богом, отцом и матерью, не сможет принести на лице никакого улыбающегося секрета. Он не сохранит верность. Нарушит законы Бога и людей. Позволит хрупким женщинам превзойти себя мужеством и стойкостью.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть даже воображаемого выражения материнского лица.

Тут же Джейми вычеркнул Тихий океан из своих замыслов избавления. И дал в душе торжественную клятву: что бы ни случилось, даже если он снова окажется на дороге, среди чёрствого равнодушия, с которым сталкиваются столько странников; что бы ни случилось, что бы ни могло придумать самое богатое воображение, — он не станет рисковать встречей с Творцом, неся в себе малодушие.

Он поклялся всем, что когда-либо любил и почитал: за короткое время, которое ещё, возможно, осталось, он будет стараться, изо всех сил стараться постичь тайну, породившую ту улыбку. И какое бы добро ни удалось ему сделать для Пчелиного Мастера или для любого встреченного человека, он постарается забыть о себе.

Он отодвинет на задний план собственную боль, досаду и разочарование, чувство поражения и бесполезности, жажду любви и духовно близкого собеседника. И посмотрит, не смогут ли эти шесть с лишним футов костей и мышц, в которых заключено его существо, перед уходом оказать хоть небольшую услугу Богу и людям.

Может быть, если удастся сделать хоть что-нибудь, облегчить боль хотя бы одного сердца, страдающего так же, как сейчас страдало его собственное, — может быть, именно это знание станет тайной, которую он понесёт в груди. Она наложит на лицо печать неизгладимой улыбки, так что даже ребёнок различит величие породившего её чувства. И когда придёт конец, ему не будет стыдно.

Он поднялся и решительно, хотя и с болью, заковылял вниз по длинной извилистой горной лестнице с неровными ступенями, пока не добрался до калитки. Там сел и посмотрел на оставшиеся ступени, на берег в обе стороны.

Слева, не очень далеко, он заметил необычайно привлекательную небольшую каменную гору. Она стояла у края Тихого океана смело, гордо, с вызывающим высокомерием, и, кажется, сзади на неё можно было подняться. Джейми представил, что наверху найдётся углубление, где можно сесть и смотреть на север, запад и юг, через неизмеримые мили морского простора, в беспредельные небесные земли, в звёздные сады Небес.

Он задумался: правил ли когда-нибудь король с такого трона? И решил, что нет, никогда.

Он решил сделать это место своей целью. Сегодня дальше не пойдёт: уже усвоил, что спускаться с горы гораздо легче, чем подниматься. Но завтра откроет калитку и дойдёт до того места, где раскрываются трубы дурмана и нежные лиловые куртины стелющегося цветка — песчаной вербены.

Джейми никогда не слышал о песчаной вербене, но обладал очень тонким обонянием и в этот вечерний час улавливал дивный аромат. Он наблюдал за несколькими запоздалыми пчёлами, летавшими туда и обратно к нежным цветным пятнам.

Завтра он дойдёт ровно до той границы, где розовато-лиловая вербена и золотистые береговые примулы раскрываются навстречу солнцу. А на следующий день двинется прямо вперёд, пока не достигнет вершины бесстрашной скалы.

Чтобы добраться до неё, нужно пройти вдоль длинной полосы разбивающихся волн, каждая из которых словно говорила:

«Ну, давай! Осмелься подойти!»

Джейми сидел, смотрел на ноги, думал об их отёке и боли, и его охватило сильнейшее желание погрузить их в холодную солёную воду океана. Однажды он даже начал подниматься, но тут подумал: а если продрогнет, если сильно простудится, если начнётся кашель?

Джейми положил руку на левую сторону груди и остался сидеть.

Это очень скоро означало бы конец. А он, если только возможно, собирался бороться до тех пор, пока Пчелиный Мастер не вернётся и не освободит его от ответственности, которую он принял, согласившись остаться с пчёлами.

Но желание войти в холодную солёную воду уже проснулось.

Услышав зов к ужину, он медленно, с болью двинулся вверх по извилистой лестнице. Через каждые несколько ступеней останавливался и поворачивался к ленивым волнам, которые подползали по песку и снова откатывались. И говорил себе: так же верно, как в небе есть свет, однажды он спустится туда и окунёт в океан хотя бы ноги. Поднимется на каменную гору и будет сидеть на высокой вершине до самой ночи, сколько захочет.

Он будет смотреть на Тихий океан, когда луна прошьёт его миллионом серебряных дорожек.

Когда-нибудь, возможно, разразится буря. Волны будут хлестать почти до вершины каменной горы; загрохочет гром, молнии метнут раздвоенные языки, волны обезумеют и предадутся самому неистовому, ничем не сдерживаемому буйству.

Тогда он непременно окажется на вершине скалы. Будет смотреть на эту бурю стихий и увидит, насколько она похожа на бурю, уже давно бушующую в его сердце и сознании.

Просто добраться до высокой вершины — уже было о чём думать, ради чего трудиться. Перед ним появилась определённая цель.

Он поднялся ещё на несколько ступеней и снова остановился, всматриваясь в лицо моря и высокую вершину, которую мысленно назвал троном.

Это и был трон — место, где человек может стать властителем собственной души. Там, наверху, хотя бы ненадолго, он будет монархом всего, что охватывает взгляд. И лучше быть монархом хоть час, чем никогда не знать царственного стремления.

Джейми вернулся к ужину, приготовленному Маргарет Кэмерон. Подъём так утомил его, а ноги так нестерпимо пульсировали после долгого, непривычного перехода, к которому он их принудил, что он решил: ему хуже, чем было при уходе из госпиталя.

И тут он глубоко ошибся. Возможно, тело оказалось настолько измучено, что ему действительно было хуже. Но сердце и разум получили упражнение, которое пошло им на несомненную пользу.

Пока он ужинал, Маргарет Кэмерон ходила по комнатам, то поправляя занавеску, то стирая пылинку с прекрасной старой мебели. Она ревниво высматривала, не причиняет ли чужой человек вреда имуществу соседа, которого за долгие годы научилась не только уважать, но и любить с глубокой, неизменной преданностью.

Вскоре она вышла из гостиной и резко опустилась на стул возле стола, за которым ел Джейми.

— Знаете, — сказала она, — сегодня я уже почти дошла до предела. Меня тревожат и собственные дела. У меня один ребёнок, и моя дочь всегда была хорошей девочкой. Хорошо училась в школе, хорошо прошла учительскую подготовку, и, когда захотела получить место, ей без труда нашлась школа. Но я никак не пойму, зачем ей понадобилось уезжать так далеко от дома, когда она могла бы работать здесь и жить со мной.

Может быть, ей надоел маленький дом и придирчивая старуха, которая вечно что-нибудь скребёт и моет, вечно ворчит, что молодёжь идёт к погибели. Не уверена, что это не я её прогнала. Зато уверена, что кузина Молли её сманила.

Не уверена и в том, что нынешнее поколение действительно катится к гибели. Моя мать точно так же думала о девушках моего времени. Когда мне хотелось пойти с парнем, за которого я потом вышла замуж, на танцы в амбаре, на лущение кукурузы, поехать верхом на пикник или на собрание, ей непременно казалось, что мы делаем нечто такое, чего молодые люди прежде никогда не делали, и что перед нами уже разверзлась погибель.

Может, и разверзлась, откуда мне знать. Во всяком случае, я тревожусь за Лолли. Мне показалось, что у неё на душе что-то есть, о чём она не хочет мне говорить. Но и это ещё не всё.

Прямо признаюсь: если Пчелиный Мастер не переживёт операцию и не вернётся к своему дому и соседям, весь остальной мир станет для меня совсем безвкусным. Мы прожили здесь бок о бок много лет. Я приходила помогать ему обустраивать дом, он приходил помогать мне. А когда молодёжь уходила по вечерам и время тянулось медленно, он заходил, и мы играли в криббедж или шашки. Для шахмат у меня никогда не хватало ума, чтобы ему было со мной интересно.

Иногда я приходила сюда, а он сидел там, у огня, и читал вслух одну из этих прекрасных старых книг.

Она замолчала и посмотрела на Джейми.

— Вы знакомы с «Молитвенными размышлениями» Донна?

Джейми кивнул.

— Они были в библиотеке моего отца. Но никто даже не подумал сохранить для меня его книги. Он умер, пока я был на войне, а мать ушла незадолго до него. Всё продали. Никто из соседей не сберёг для меня ни вещи из одежды, ни предмета мебели. Донна продали вместе со всем остальным. Не знаю куда. Я был слишком болен, чтобы искать, да и денег не было. Приходилось оставаться там, где обо мне заботилось государство.

Но я могу представить, что значило видеть Пчелиного Мастера с отблеском огня на прекрасном старом лице и книгой Джона Донна в тонких пальцах.

Маргарет Кэмерон медленно кивнула.

— Да, — сказала она чуть сдавленным голосом, — да, это было чудесное зрелище. За всю жизнь я не видела даже на картине человека, столь прекрасного и телом, и духом, как Пчелиный Мастер.

Надеюсь, когда он вернётся, вы останетесь, пока не узнаете по-настоящему всё благородство его души. Одно лишь понимание того, каким мягким, нежным и тонким может быть человек вроде Майкла Уортингтона, поддерживало бы вас до конца дней.

Газеты сегодня так полны рассказов о том, какими бывают мужчины, хотя такими быть не должны. Я хотела бы, чтобы каждый молодой человек на свете мог прожить год рядом с Пчелиным Мастером и научиться его терпению и снисходительности, широте взглядов, любви к жизни и бесстрашию перед тем, что ждёт за её пределами.

— Тогда почему он так сопротивлялся операции? — спросил Джейми.

На щеках Маргарет Кэмерон проступил тусклый румянец.

— Ну, прежде всего, он приехал сюда с разбитым сердцем. Подробно со мной никогда не говорил. Но дважды, когда я подходила к дому, он разговаривал с Маленьким Скаутом. Думаю, этот ребёнок знает, кто или что разбило ему сердце. Думаю, знает, от чего он бежал, когда приехал сюда один, привезя лишь обстановку для библиотеки и спальни.

У него в спальне есть портрет — вероятно, жены. Однажды я спросила о ней, и он сказал только, что она умерла много лет назад, а он потерял ещё и её ребёнка, которого обожал. Но там было что-то ещё.

Смерть можно пережить, если вместе с ней остаётся надежда. А лицо женщины на портрете в спальне Пчелиного Мастера вполне могло бы олицетворять надежду, чистоту, стойкое мужество — почти любое прекрасное качество, какое только бывает у женщины.

Он потерял её, потерял её ребёнка. Уверена, потерял и дом, и друзей. Думаю, он сознательно шёл до самого предела своих сил. А когда дальше идти уже не смог, упал и оставил свою судьбу в руках доброго Господа.

Так они разговаривали до сумерек.

Собрав остатки ужина в маленькую корзину, Маргарет Кэмерон отправилась домой. Пригласила Джейми приходить в любое время, когда станет одиноко, и обещала помогать с утренней работой, пока не убедится, что он научился правильно поливать.

Лилии нельзя заливать, чтобы не загнили луковицы; на розах не должна появиться мучнистая роса; пальмам нужна достаточная сухость, а акациям — достаточная влажность. К тому времени, когда она закончила перечислять причины, по которым должна приходить, Джейми понял: её присутствие при начале работы действительно необходимо.