Хранитель пчёл

Джейми улыбнулся. Когда он улыбался — а случалось это не слишком часто, — в глазах плясали крошечные искорки, кожа на худом лице натягивалась, губы чуть подрагивали, и всё вместе действовало с обаянием, которому ещё никто не оставался безучастен.

Ребёнок придвинулся на шаг, положил руку Джейми на плечо, и маленькое лицо осветилось лукавой улыбкой. Вопрос вылетел внезапно:

— Ты видел мои пируэты?

Джейми кивнул.

— Хорошо получилось?

— По-моему, превосходно, — сказал Джейми.

— Нас в школе заставляют эту дурацкую штуку делать. Ерунда всё это! Но когда удаётся забраться куда-нибудь, где вроде никого нет, я упражняюсь. Под пчелиное гудение и шум волн, кажется, получается лучше, чем под любую другую музыку. Смех один! Вот бы тебе посмотреть, как Старина Толстый Билл делает пируэты! Но если уж в школе заставляют, лучше упражняться без конца, пока не начнёшь делать чуточку лучше другого.

— Здравое рассуждение, — сказал Джейми. — Если начинать с такой мыслью и упражняться без конца, то другого места, кроме первого, тебе не занять.

— Вот и я так считаю, — небрежно последовал ответ. — И уже при моём нынешнем росте и толщине мне понятно: ни начальником скаутов, ни главой Разбойничьего Притона, ни первым помощником Пчелиного Мастера не станешь, если не потрудишься как следует.

Джейми решил, что перед ним, несомненно, мальчик.

Ребёнок придвинулся чуть ближе, понизил голос и доверительно спросил:

— Когда его увезли в больницу?

Джейми отстранился и вопросительно посмотрел на него.

— Я не говорил, что кого-то увезли в больницу.

— Нет, не говорил, — согласился ребёнок. — Но если бы ты знал Пчелиного Мастера так же хорошо, как я, за всё время нашего товарищества, а оно началось, как только у меня стало хватать сил перелезать через ограду, ты бы знал: отсюда его никуда не увезёшь, кроме больницы. И никак не увезёшь, кроме как лёжа на спине.

— Подозреваю, что так и есть, — сказал Джейми.

Маленькие руки мгновенно разлетелись в стороны с растопыренными пальцами, голова решительно кивнула.

— Вот тошно-тошно так и есть! Ему уже много месяцев надо было туда ехать. Доктор Грейсон и говорил, и уговаривал, и пытался заставить, но никто не мог. Мастер думал, что для меня всё на свете сделает. Так и сказал. Поэтому, когда стало ясно, что он не поедет и никто его не заставит…

Маленькая фигурка внезапно выпрямилась, плечи расправились.

— …от меня он не услышал приказа ехать в больницу. От меня он услышал: оставайся дома и делай, как тебе нравится.

Тут ребёнок хихикнул.

— Потому что и так было чертовски ясно: именно это он и сделает. А мне зачем портить свой послужной список? Когда занимаешь должность, надо ведь и за своими укреплениями присматривать.

Джейми не видел причин не рассмеяться, да и смех вырвался прежде, чем он успел его заметить. Но маленького собеседника это нисколько не смутило.

— Когда его будут оперировать?

Вопрос озадачил Джейми. Он медленно покачал головой.

— Я даже не знаю, что у него за болезнь.

— Я тоже. Наверно, это единственное на свете, что по-настоящему мучило его и о чём он мне не рассказал. Он рассказал обо всём, что причиняло ему боль и заставило уехать из своего дома на Востоке. И о маленькой девочке с золотыми волосами, с которой пришлось расстаться таким ужасным образом. Все бумаги в большом резном сундуке из красного дерева прошли через мои руки, все картинки тоже. Я знаю, как он любил Мэри, и знаю о доме, которого он лишился. Даже тайну знаю, которая разбила ему сердце. И всё о пчёлах, чему он может меня научить.

Ребёнок помолчал и перешёл на совершенно деловой, беспристрастный тон.

— Вот насчёт пчёл. Там столько надо знать, что даже люди, которые книги пишут, ещё всего не выяснили. Поэтому, конечно, Пчелиный Мастер не мог всему меня научить. Но я знаю всё, что он мог показать: про ульи, про пергу и гнилец, про маток, куколок, рабочих пчёл, трутней и кормилиц. Вот кормилицы — это уж совсем предел небесный! Ты ведь вряд ли поверил бы, что у пчёл в улье есть свои сёстры, которые за малышами ухаживают?

Вспомнив недавний опыт, Джейми медленно сказал:

— Сёстры — одни из самых замечательных людей на свете. А о пчёлах я слышал, что они тоже удивительные существа. Поэтому вполне допускаю, что у них есть свои сёстры-кормилицы.

— Правильно рассуждаешь, приятель! Я могу отвести тебя к любому улью, открыть его и показать, может быть, целых сорок тысяч кормилиц, которые ухаживают за белыми куколками.

И тут Джейми во второй раз услышал вопрос:

— А пчёлы тебя не трогают?

И снова ответил:

— Не знаю. У меня нет опыта.

Ребёнок понимающе хихикнул.

— У меня тоже не было — пока не появился. С первого раза, как мне попались на глаза его белая голова и всё, что пряталось у него глубоко в глазах, я тут торчу. А когда он разрешил мне стать его товарищем и помогать с пчёлами, опыта ещё не было. Вот однажды утром и случился поход туда, по восточной стороне, проверить, тронут они меня или нет. Потом мы всегда считали, что тут была ошибка. От меня пахло не так.

Джейми прикусил губу и с усилием сглотнул. По правде говоря, от стоявшего перед ним ребёнка сильнее всего пахло лошадью, а запах собаки лишь ненамного уступал ему. С обоими смешивались отчётливые нотки белых лилий и лука. Это сочетание странным образом действовало на тонкое обоняние Джейми. Ещё недавно глаза жгло от жалости к себе, а сейчас ему хотелось расхохотаться во весь голос. И, собственно, никаких причин не смеяться не было.

Ребёнок, совершенно не подозревавший о его мыслях, серьёзно продолжал:

— От меня пахло не так. Понимаешь, у пчелы вместо носа обонятельные ямки. Они на двух маленьких трубочках, которые торчат там, где был бы нос, если бы это была не пчела. И у каждой рабочей пчелы — это те, которые всю работу в улье делают, — у каждой рабочей пчелы пять тысяч таких ямок. Но рабочая пчела самцу и в подмётки не годится. У самца их тридцать семь тысяч восемьсот, чтобы уж наверняка не пропустить запах матки, когда он отправится за ней ухаживать. Так что, если бы ко мне приблизился самец, с моим лошадиным и собачьим духом мне бы здорово повезло! Вот в чём была вся беда: от меня пахло не так.

Пчелиный Мастер сказал, что запах слишком резкий. До этого были и поездка на Королеве, и игры с маминой собакой. Когда мы с Дружком возимся, то он сверху, то я, и от меня несло собакой, лошадью и всякими такими вещами, которых пчёлы не любят. Пчелиный Мастер всегда говорил: подумай он сам как следует, этого бы не случилось. Он всё переживал, а для меня это было не так уж страшно. Полезно знать тошно-тошно, во что суёшься. А потом, если считаешь, что выдержишь, скорее всего, и выдержишь.

В общем, я говорю: пойду перед ульями восточного ряда, как ходит Пчелиный Мастер, наполню поилки, посмотрю, нет ли пчелиного воровства, довольны ли матки и откладывают ли по нескольку миллионов яиц. Иду себе потихоньку, и вдруг откуда ни возьмись большая рабочая пчела — прямо над головой: ж-ж-ж! А за ней ещё две или три. Они между мной и Мастером, а срезать путь через цветы не хочется: он насчёт цветов едва ли не самый строгий человек из всех, кого Бог создал. И непонятно, как удрать к своей базе: у меня-то всего два глаза, а у каждой из них, может, по шесть тысяч с каждой стороны головы.

Тут Пчелиный Мастер кричит:

«Беги зигзагом!»

Хорошо бы, скажи он это по-испански, по-французски или ещё как-нибудь. Но говорить по-английски при его пчёлах было совершенно бесполезно: они понимали его ничуть не хуже меня! Я изо всех сил пытаюсь сделать, как он велит. Только я — зиг, и эта проклятая пчела тоже — зиг. Я прыгну в сторону, чтобы сделать заг, а она уже сделала заг чуточку раньше. Ну и, понятно, всё время мы друг другу мешали. Слушай, а тебя когда-нибудь Чёрный Немец жалил?

Лицо Джейми на мгновение потемнело. Потом он посмотрел на живое маленькое лицо перед собой и, дав этой минуте пройти, тихо ответил:

— Пчелиным жалом — нет. Но в детстве мне несколько раз доставалось от ос и шершней в полях и лесах. Общее представление у меня есть.

— Вряд ли, — сказал ребёнок. — Вряд ли у кого-нибудь из шестиногих мастеров жалить найдётся такое острое, длинное и всегда готовое к делу жало, как у чёрной немецкой пчелы. Вот те на! Они могут до самой печёнки пронять. А уж когда штуки три возьмутся за затылок, за уши да за мышцы на руках — ох, братцы!

Обе руки сжались в кулаки, потом раскрылись и широко разлетелись в стороны.

— Когда мне наконец удалось добраться до Пчелиного Мастера, меня трясло, будто в ознобе. И держу пари: из солёной воды, которая текла по моему лицу, можно было получить целую суповую ложку соли. Потому что Пчелиный Мастер говорит: в каждом ведре морской воды три с половиной процента соли. Но ставлю четвертак, что во мне её больше. Хоть помри — не удалось бы удержать свою солёную воду.

Мастер сказал, что дело скверное, крепко прижал меня и соскоблил жала: так и надо, потому что, если вытаскивать, будет хуже. Потом направил шланг на глинистое место, намешал прохладной грязи и наложил её на укусы. И сказал, что его самого надо бы хорошенько пнуть за то, что пустил меня к пчёлам с таким собачьим и лошадиным запахом.

Я вытираю глаза и говорю: наверно, в этом всё дело. Надо было надеть его старую пасечную куртку, натереть голову лилиями, а штаны — душистыми гвоздиками. Вот я и иду на заднюю веранду, беру его куртку. Когда начинаю надевать, он спрашивает, что это я собираюсь делать. Я говорю: исправлю свой запах и «попробую, попробую ещё раз».

Он просто сидел и смотрел. Я никогда не видел таких больших и тёмных глаз, и даже когда ему было больнее всего, лицо не становилось таким белым. А потом он совсем тихо, так, что еле слышно, прошептал:

«Ради Бога, Маленький Скаут, неужели ты снова пойдёшь?»

А я говорю:

«Бог тут ни при чём. Это между мной и тобой. И я пойду!»

Застёгиваю куртку, иду к гвоздикам и чуть ли не катаюсь по ним. Может, с гвоздиками вышло грубее, чем Мастеру хотелось бы. Но если тебя хоть раз ужалит Чёрный Немец, поймёшь, почему мне было так важно набрать побольше пряного запаха. Потом я раздавил самую душистую лилию, какую только можно было найти, и натёр ею все волосы. И пошёл по восточной дорожке.

Для начала решил попробовать итальянских пчёл. Они гораздо порядочнее немцев. Свистеть у меня не очень получается, но «Горянку Мэри» я высвистывал как мог. Шёл мягко, спокойно; кажется, последняя лилия ещё была у меня в руках. И всё время сохранял спокойствие: возле пчёл обязательно надо быть спокойным, никакой грубости они не терпят. Хотя нельзя сказать, чтобы уверенность прямо так из меня сочилась.

Я остановился у входа к каждому итальянцу, и никто мне ничего не сделал. Значит, Мастер был прав. Мне досталось из-за неправильного запаха. Поэтому перед Чёрными Немцами я ещё немного размял лилию, подошёл, встал перед ними и сосчитал до десяти. Потом дважды вызвал их: ну-ка, выходите и жальте!

Они немного повозились, две подлетели совсем близко. Но когда почуяли сильный цветочный запах, снова улетели. Как ни крути, а я их не испугался. И когда вернулся к Пчелиному Мастеру, он поднял меня на руки и сказал: дай бы ему Бог дожить до дня, когда его маленькая Мэри показала бы такую же отвагу! И обнял так крепко, что чуть все кости не затрещали. И в первый раз поцеловал меня.

С тех пор и полдюжины поцелуев не набралось. Можешь поверить, он не любитель нежностей! И тогда он сказал, что я могу стать его товарищем и помогать с пчёлами. Уж поверь: прежде чем Пчелиный Мастер расщедрится, придётся встать на ноги, сделать что-нибудь стоящее и размешать свой мыслительный котёл абсолюточно до самого дна!

Его куртка висит на задней веранде, а цветов в саду полно. В любое время захочешь узнать, как пчёлы относятся к твоей душе, — всё выяснится быстро, вместе с военным налогом. Только вот что я тебе скажу, ох, братцы! Прежде чем подходить к ульям Чёрных Немцев, исправь свой запах!

— Но как мне его исправить? — спросил Джейми.

— Для начала я покажу нужную куртку. Надень её, потом сунь голову в душистые гвоздики и хорошенько повози ею, как я. Потом возьми белую лилию, раздави и натри ею руки. И ещё, пожалуй, сходи к водяному крану, там есть сырое место, нарви пригоршню мяты и натри ею все штаны.

Что бы ни случилось, не робей! И лучше насвистывай правильную мелодию. Можешь тихо и неторопливо свистеть «Горянку Мэри»? Пчёлы её больше всего любят. Её звали Мэри. И если получится насвистывать совсем мягко, спокойно, с большой любовью, с большой нежностью и с большой тоской, если удастся всё это передать как надо, — ты ведь примерно его роста, — пчёлы, может, и не заметят разницы.

Нет, наверно, всё-таки заметят. Ты, пожалуй, никогда и не слыхал, какие у пчёл глаза. У рабочей, которая за тобой погонится, их по шесть тысяч с каждой стороны головы. А у самца — это опять из-за матки, когда она летит чуть ли не до самого Неба, выше птиц и всего прочего, — у самца по тринадцать тысяч глаз с каждой стороны головы. Так что уж будь уверен: если кто-нибудь тобой заинтересуется, он увидит, что голова у тебя не белая. Все пчёлы заметят, что нет белой головы Пчелиного Мастера. Он всегда ходил без шляпы. И бороды его им будет не хватать, и больших тёмных глаз. Правда, он удивительный?

— Да. По тем нескольким минутам, что я его видел, по его дому, библиотеке и занятию мне кажется, что он действительно удивительный человек.

— Он такое чудо, какого больше нигде нет, — сказал ребёнок, снова широко взмахнув руками вниз и в стороны — жестом, к которому Джейми уже начал привыкать.

Затем внезапно спросил:

— Он был ужасно болен?

Джейми посмотрел в широко раскрытые, понимающие глаза и не подумал ни солгать, ни уклониться.

— Да. Он был самым больным человеком из всех, кого я видел. А больных мне довелось повидать немало!

— Про него ты мне много нового не расскажешь. Сколько раз мне приходилось вести его вверх по задней дорожке, доводить до дивана и доставать нашатырный спирт, когда уже казалось: не вытащить. Он так страдал, что пот стекал по лицу и капал с кончика носа — медленно, по одной капле, прямо на рубашку: кап! кап! Уж я всем скажу, это довольно страшно! Если ему снова будет так плохо, может, лучше уж умереть.

От непринуждённого тона этих слов Джейми отшатнулся на скамье и пристально посмотрел на спокойное маленькое лицо. Ему казалось, что этот ребёнок обожает Пчелиного Мастера. Теперь же он словно оказался перед маленьким язычником, который никого не обожает и даже толком не понимает, что означает это слово.

И всё-таки в объяснении, как надо насвистывать «Горянку Мэри», такое понимание несомненно было. Джейми прищурился, долго смотрел на Маленького Скаута и наконец осторожно сказал:

— Я думал, ты его любишь.

— Люблю? А ну, смотри!

Перед глазами Джейми появилась грязная правая рука. Левая, словно лезвие ножа, резко опустилась поперёк запястья. Пальцы правой руки медленно раскрылись и снова сжались.

— Она мне нужна для моих дел. Без неё не поскачешь на Королеве, не станешь предводителем скаутов, не погребёшь в каноэ, не будешь товарищем Пчелиного Мастера. Но если бы от этого перестало болеть у него в боку, я бы отдал её ему — вот так!

В выразительной пантомиме правая рука была отсечена и отброшена.

У Джейми в горле поднялся огромный ком, едва не задушивший его.

Маленький Скаут встал на одну ногу, другую поставил на скамью, обхватил согнутое колено грязными руками и наклонился к Джейми.

— Кажется, ты меня не так понял.

Эти слова донеслись до его изумлённого слуха. Потом поза внезапно изменилась, и Джейми почувствовал рядом маленькое тело. Голова придвинулась опасно близко к ране, оставлявшей красные пятна на груди. Одна маленькая исцарапанная рука легла на его руку, лицо поднялось к нему, и тихий, мягкий, необычайно нежный голос спросил:

— Ты знаешь, какой красивой может быть смерть?

Пожалуй, это поразило Джейми сильнее всего. Он не думал о Смерти как о чём-то прекрасном, хотя день и ночь видел её рядом с другими людьми на протяжении стольких лет, что не хотелось считать. В собственном случае и двух лет было достаточно. Ответить он не смог, только покачал головой.

— Вот и я не знал. Совсем ничего об этом не знал. А Нанетта знала. Нанетта — моя старшая сестра. Ей ужасно не повезло.

На озере, куда мы ездили прошлым летом, утонул человек. На следующий день Нанетта играла на берегу с другими детьми и наткнулась прямо на него, когда его только что вытащили из воды. Он пролежал там довольно долго, и черепахи над ним уж потрудились.

Она пришла домой, и мама сказала, что у неё истерика. И потом по ночам, во сне, это всё продолжалось, пока мне самому почти не стало видно то, что видела она.

А недавно мамина старенькая тётя Бет ушла на Небо. Сначала мама сказала, что нам нельзя пойти проститься. Она ушла ночью, понимаешь, во сне, сложив руки на груди, с самой странной маленькой таинственной улыбкой на лице. Будто знала прекрасный секрет, которым очень хотелось поделиться, и улыбалась, пока решала, рассказывать или нет.

Папа сказал: может, хорошо будет нас пустить. Может, Нанетта увидит что-нибудь такое, отчего ей станет легче. Нанетта не хотела идти, но после папиных слов мама заставила. Мы пошли после обеда, когда вернулись из школы. Мама нас вымыла, надела на нас воскресную одежду, а папа повёз на машине. И прямо у входной двери началась красота.

Там был большой венок, почти на всю дверь. Сначала маленькие синие незабудки, фиалки и гелиотроп, потом белые гиацинты, золотистые и синие, веточки лилового вереска, белые розы и бледно-розовые. А внизу, где его перевязали лиловым шифоном, свисавшим до самого пола крыльца, — самые чудесные белые лилии. Ничего красивее мне никогда не встречалось.

Маленькое лицо поднялось к Джейми.

— А ты видел когда-нибудь что-нибудь такое красивое?

Джейми покачал головой.

— В гостиной, где тётя Бет сидела в кресле на колёсах всё время, сколько я её помню, всюду были цветы. Их прислали все наши родные, все соседи, её церковь и даже люди, о которых мы никогда не слышали. Потому что все любили тётю Бет.

Мама говорила, что она самая большая маленькая лгунья на свете. В те дни, когда было видно, как её скручивает от боли, она смотрела прямо тебе в глаза и говорила, что ей лучше. Ей всегда было лучше.

И дом у неё был самый удивительный. Ни разу не случалось прийти, чтобы она откуда-нибудь не достала печенье с конфетой сверху или красные мятные палочки. И изюм у неё всегда был самый лучший. Ах, такого изюма ты никогда не пробовал! А иногда воздушная кукуруза или пончики. И в последний раз — такие пряные имбирные пряники! Они пахли так, как звучит география Индии!

Мы прошли в спальню тёти Бет. На кровати было лиловое атласное покрывало, а она лежала на подушке. Волосы мягкие, волнистые; у неё был большой валик волос, светло-каштановых. Ей было восемьдесят семь, а седого волоска на голове почти не найти. Они лежали мягкими шелковистыми витками и так красиво вились.

И Смерть её заколдовала. На лице ни единой морщинки, шея округлая, губы улыбаются. Ах, какая она была красавица! Платье — будто выкроено из мягких серых облаков, а на рукавах и спереди всё кружево, тонкое, как паутинка. На запястьях оно завязывалось маленькими задорными бантиками.

Нанетта стояла, смотрела, всё подбиралась ближе и ближе, смотрела, смотрела, а потом схватила меня и сказала:

«А я думала, она будет как тот человек!»

И тогда папа и все мы впервые поняли: Нанетта думала, будто все умершие люди на свете выглядят как тот мужчина, который пролежал в воде среди черепах и всего прочего. Уж скажу тебе, как же мы обрадовались, что привезли её посмотреть на тётю Бет!

Она была такой красивой, что Нанетте захотелось развязать ленточки на рукавах и завязать по-своему. И мне тоже захотелось что-нибудь для неё сделать. Я спросил, что можно, и мне разрешили надеть на неё туфли.

Они отвернули кружевное покрывало на лиловой подкладке, и мне досталось надеть ей на ноги маленькие серые туфельки с белым мехом. Самые хорошенькие туфельки! Потом я поправил ей юбки — серую атласную нижнюю и кружевное платье. Нанетта поправила рукава, мы её укрыли, поцеловали на прощание и ушли. И теперь нас больше не напугаешь тем, что кто-то умер!

С тех пор Нанетта ни разу не вскакивала ночью. Ни разу. Теперь мы знаем, что смерть бывает разная.

Бывает, у тебя злое сердце, ты говоришь неправду, берёшь чужое, играешь с Богом нечестно и не уважаешь своё государство. Конечно, если внутри у тебя такое, не будешь хорошо выглядеть ни живым, ни мёртвым.

А ещё бывают несчастные случаи, которые могут произойти с каждым. Долго пролежать в воде, да ещё с черепахами, — одно дело. Или сгореть в пожаре, или погибнуть от взрыва на фабрике. Тут уж просто беда.

Но если тебе удаётся умереть дома — только тихонько уснуть ночью в собственной постели, так тихо, что руки даже не сдвинутся с груди, а когда увидишь Бога, на лице появится маленькая ласковая улыбка… Ух! Держу пари, Бог и все ангелы ужасно обрадовались тёте Бет, когда она вошла, такая стройная, прямая и молодая, в своём мягком облачном платье!

Нанетта вложила ей в руки незабудки, пармские фиалки и гелиотроп, когда как следует завязала рукава. Если тётя Бет всё ещё держала их, когда пришла на Небо, вокруг неё всюду пахло цветами.

Никому из нас не хотелось, чтобы она уходила. Всем нравилось ухаживать за ней. Всем нравилось приносить ей фрукты, цветы, книги и газеты. Каждый из нас приберегал для неё все смешные истории, какие только попадались. И всё-таки, когда она ушла, мы все в каком-то смысле обрадовались. Потому что кости у неё, наверное, болели, и она не могла говорить правду, когда всегда уверяла, что ей лучше: иногда всё-таки приходилось сдаваться и вызывать врача, как бы она этого ни ненавидела.

Маленький Скаут поднялся и решительно развёл руками.

— Теперь, после моего рассказа, ты можешь представить, как выглядел бы Пчелиный Мастер, если бы Бог решил, что ему пора уснуть ночью. И больше не было бы боли в боку, и пот не капал бы с носа.

Держу пари, все арфы и все трубы на Небе загремели бы: «Бум! Бум!» — и все ангелы слетелись бы к воротам, если бы Пчелиный Мастер вошёл! Держу пари, сам Бог встал бы, когда Пчелиный Мастер, такой прямой и высокий, подошёл бы отдать Ему честь. Потому что когда-то, где-то он был на войне. У него замечательная форма, и он так лихо отдаёт честь!

Он был солдатом. И держу пари, ты тоже был солдатом: выглядишь как солдат и двигаешься как солдат. По-моему, ужасно скверно, что ты не в форме. Я прямо обожаю военную форму!

И тут рот Джейми приоткрылся, а глаза расширились.

Назад, в его сторону, вытянулась предостерегающая рука. До ушей донеслось шипящее «тс-с», призывавшее к тишине. Мягко ступая, шаг за шагом, выставив одну руку для равновесия, а другую отведя назад в знак предупреждения, Маленький Скаут крался по дорожке вперёд в полуприседе, не отрывая глаз от чего-то впереди.

Джейми наклонился, чтобы проследить направление взгляда, и увидел большого шмеля, карабкавшегося по лепестку у входа в цветочную трубу. Маленький Скаут отмерил нужное расстояние, пригнулся — и вдруг, быстрее, чем Джейми успел понять происходящее, струйка слюны полетела прямо в шмеля и сбила его с опоры.

Маленький Скаут подскочил и издал такой вопль, что вздрогнул бы апач на тропе войны. Дико кружась, размахивая руками, ребёнок кричал пронзительным мальчишеским голосом:

— Попал! Вот те на, попал! Сшиб — и точка!

Потом развернулся, бросился к Джейми и ухватился обеими руками за его колени.

— Слушай, если я приведу Старину Толстого Билла, Паиньку и Ангельскую Мордашку, ты им расскажешь? Подтвердишь, что получилось? У нас пари. Мне теперь причитается четвертак. Если не поверят на слово, я с них шкуру спущу, но куда больше можно будет нос задрать, если ты скажешь, что видел своими глазами.

Джейми наконец сумел придать рту положение, в котором тот мог произносить понятные слова.

— Конечно. В любой день, когда захочешь, я встречусь с твоими друзьями и засвидетельствую, что ты попал в шмеля честно, без всякого обмана.

— Я уже неделю упражняюсь! — гордо похвастался ребёнок. — Всё пытаюсь и пытаюсь. И четвертак поставлен на то, что получится. А четвертак — это, я тебе скажу, немалая ставка! На четвертак много чего можно сделать!

Джейми вспомнил, как в последние дни разглядывал на раскрытой ладони суммы поменьше четвертака, и признал справедливость этих слов.

Разговор о деньгах, очевидно, навёл ребёнка на новую мысль. Пытливые глаза остановились на нём.

— Ты скоро пойдёшь в больницу к Пчелиному Мастеру?

— Жду звонка, — сказал Джейми. — Доктор Грейсон обещал позвонить и рассказать, как идут дела. И как только Мастер сможет меня принять, я, конечно, отправлюсь.