- -
- 100%
- +
Я семенила за Даниилом через бесконечный холл, волоча свой чемодан и чувствуя, как высокие шпильки, купленные в том бутике, предательски впиваются в ноги, натирая кожу.
— Президентский люкс на имя Морозова, — коротко бросил он на ресепшене. Администратор, молодая арабская девушка с ослепительной улыбкой, кивнула и, не задавая лишних вопросов, протянула ему единственную ключ-карту.
Когда мы подошли к массивным дверям люкса, я не выдержала.
— Подождите, — запротестовала я, чувствуя, как паника снова подступает к горлу. — Вы сказали, у нас будут раздельные номера. Где мой номер?
Он открыл дверь и, пропуская меня вперед, вошел следом. Люкс оказался огромным — с панорамными окнами, выходящими на Персидский залив, мягкой белой мебелью, огромной джакузи в углу, уставленной лепестками роз. В центре располагалась просторная гостиная, из которой была видна огромная спальня с королевской кроватью. А в углу, у самого входа, стоял маленький кожаный диванчик — настолько крошечный, что на нем невозможно было даже вытянуть ноги.
— Где я буду спать? — спросила я, и голос мой сорвался на фальцет.
— На диване, — пожал плечами Даниил, снимая пиджак и небрежно бросая его на спинку кресла. — По контракту твой график круглосуточный. Если мне в три ночи понадобится кофе или свежие документы, ты должна быть в шаговой доступности. Или ты думала, я плачу твой кредит за красивые глаза, Ветрова?
— Это неэтично! — выпалила я, чувствуя, как ярость и обида закипают в груди. — Я женщина, а вы...
Он резко повернулся и в два шага оказался прямо передо мной. Близко. Слишком близко. Я ощутила жар его тела, исходящий от кожи, и запах дорогого парфюма — тот самый, с ледяными нотками сандала и мускуса, который, казалось, был его неотъемлемой частью.
— Послушай меня, Фиалка, — произнес он вкрадчиво, и от его низкого, вибрирующего тона у меня по спине побежали мурашки. — Если бы я хотел затащить тебя в постель, поверь, ты была бы там еще в Москве. Мне не нужно для этого заманивать тебя в Дубай и селить с собой в люкс. Ты — сотрудник. Инструмент. Расслабься и выполняй свою работу. Спи на диване, на полу или стой всю ночь — мне абсолютно безразлично.
Он отвернулся и ушел в спальню. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за ним с отчетливым, громким щелчком, отрезая меня от всего остального мира. Я осталась стоять посреди огромной, безмолвной гостиной, оглушенная его словами. «Инструмент». «Расслабься». Это должно было меня успокоить, дать понять, что я в безопасности. Но почему-то от этих слов внутри стало еще больнее. Словно он вычеркнул меня из списка живых людей, поставив в один ряд с офисным принтером или кофемашиной.
Ночью я не могла уснуть. Диван был жестким и коротким — мои ноги свешивались с края, упираясь в холодный мраморный пол. В гостиной работал кондиционер, и по коже бегали мурашки от ледяного воздуха. Из-за двери спальни не доносилось ни звука — ни шагов, ни дыхания.
Я встала, кутаясь в тонкий гостиничный халат, и вышла на просторный балкон. Дубай сиял внизу, расстилаясь мириадами золотых, белых и бирюзовых огней. Персидский залив, темный и спокойный, шептал у берега, отражая огни небоскребов. Теплый, влажный ветер трепал мои волосы, касался щек. Я смотрела на эту чужую, роскошную, нереальную сказку — и чувствовала себя бесконечно одинокой. Маленькой, чужой и никчемной.
Перед глазами всплыло лицо мамы. Ее бледные руки на больничном одеяле, тонкие трубки капельниц, впивающиеся в кожу, ее уставшие, но родные глаза. «Алиска, не плачь, всё будет хорошо, доченька...»
Я держалась из последних сил. Держалась, когда меня унижали в бутике. Держалась, когда он приказывал мне молчать в самолете. Держалась, когда он называл меня «инструментом». Но здесь, на этом балконе, под чужими звездами, я сломалась.
Слезы потекли беззвучно. Я прикусила губу, чтобы не зарыдать в голос, но плечи предательски вздрагивали. Горячая соленая влага стекала по щекам, капала на халат, и я, всхлипывая, задыхаясь, не могла остановиться. Мама. Мамочка. Я так далеко от тебя. Я так стараюсь тебя спасти. Прости, что меня нет рядом. Прости, что я продала свою жизнь этому холодному, бездушному человеку, чтобы ты могла жить. Прости, что я такая слабая.
Я не услышала, как открылась балконная дверь из спальни. Не заметила, как темная фигура замерла в нескольких метрах от меня в тени. Даниил стоял в проеме, опираясь плечом о косяк, и слушал мои всхлипы. Его лицо было скрыто ночной темнотой, но руки, скрещенные на груди, побелели от напряжения на костяшках. Он не сказал ни слова. Не шагнул ко мне. Он просто стоял и слушал, как я оплакиваю свою сломанную жизнь, и в его молчании было что-то тяжелее любых резких слов. Когда я, обессиленная и опустошенная, вернулась в гостиную и, рухнув на диван, провалилась в тревожный, тяжелый сон, я не знала, что он так и остался стоять на балконе, глядя на ночной город, и его челюсть была крепко сжата.
Утро встретило меня невероятно ярким аравийским солнцем, которое пробивалось сквозь тонкие шторы, и пьянящим запахом свежего кофе. Я с трудом открыла опухшие от слез глаза и увидела на низком столике перед диваном серебряный поднос. На нем стояла чашка дымящегося черного кофе, тарелка с круассанами, крошечная вазочка с джемом и стакан свежевыжатого апельсинового сока. Рядом лежала записка, исписанная тем самым летящим, резким почерком. Острые, колючие буквы, которые вчера приносили только боль, сегодня выглядели почти мягко:
«Через час выезжаем на переговоры. Приведи себя в порядок. И Ветрова... черное платье сегодня не надевай, в нем ты выглядишь как на похоронах. Надень зеленое. М.»
Я перечитала ее трижды. Ни одного язвительного замечания о моем вчерашнем срыве. Никакой критики. Никакой «Фиалки». И — господи, неужели это правда? — он заказал для меня завтрак.
Я подняла глаза к спальне. Дверь была открыта. Даниил, уже одетый в новый, безупречный серо-голубой костюм, стоял у панорамного окна и пил свой кофе, глядя на бирюзовую гладь залива. Он не обернулся, не сказал ни слова. Но почему-то в это утро тишина между нами была не враждебной. Она была... другой. Почти мирной.
Я взяла круассан в руки, чувствуя, как теплая, хрустящая корочка ломается под пальцами, и как в груди что-то робко и несмело теплеет. Одно крошечное проявление человечности — и мое предательское сердце, забыв о контрактах и унижениях, уже было готово простить ему всё.
Дура, сказала я себе, откусывая кусочек. Не смей. Это просто затишье перед бурей. С Дьяволом не бывает просто. С Дьяволом всегда есть подвох.
Но круассан на вкус был божественным, и зеленое платье, как он и сказал, сидело на мне идеально. А я, сама того не замечая, начинала привыкать к этому чужому, опасному миру, где даже самый жестокий босс мог утром накормить меня завтраком и оставить записку без единого оскорбления.
Глава 7. Невеста по контракту
Ресторан «Аль-Маха» находился на высоте, от которой захватывало дух. Панорамные стеклянные стены создавали иллюзию, что мы парим над сияющим Персидским заливом, словно в летающей хрустальной клетке. Внутри воздух был густым и пряным — он пах шафраном, нагретым деревом и сладкими цветочными духами, которые, казалось, источал сам интерьер.
Мягкий, золотистый свет свечей дрожал на поверхностях столов, отражаясь от ледяных бокалов с водой, от дорогой посуды. Мы шли за Даниилом к столику, и я чувствовала, как изумрудный шелк платья облегает каждое моё движение, шелестя при каждом шаге. Высокие шпильки на каблуках слегка постукивали по мраморному полу, и этот звук казался здесь единственным, кроме приглушенной музыки струнного оркестра в углу.
Нас уже ждали. Трое мужчин в традиционных арабских одеждах — длинных белоснежных кандурах с золотым шитьем, с головными платками, скрепленными черными шнурами. Главный из них, шейх Халид, поднялся нам навстречу. Ему было лет пятьдесят — смуглое лицо, густая черная борода с проседью, и пронзительные, цепкие глаза, которые при виде нас мгновенно вспыхнули живым, оценивающим интересом.
— Даниил, друг мой! — произнес он на безупречном английском с мягким гортанным акцентом. Он крепко пожал руку Даниилу, но его взгляд задержался на мне. Он скользнул по моему лицу, по открытому вырезу платья, по обнаженным запястьям. Это длилось всего секунду, но она показалась мне бесконечной. Я почувствовала, как жар приливает к шее. — Ты не говорил, что твоя помощница — настоящая жемчужина. Она словно сошла с картины восточного художника.
Я выдавила из себя вежливую, натянутую улыбку и, опустив взгляд, скользнула на предложенный стул рядом с Даниилом. Стол был уставлен серебряными подносами с закусками — пахло копченой рыбой, оливковым маслом и свежей зеленью. Я взяла в руки приборы, но пальцы слегка дрожали.
Переговоры начались. Даниил говорил на английском спокойно, холодно, твердо, но по мере того как разговор заходил о цифрах, о стоимости баррелей и процентах, я чувствовала, что шейх то и дело бросает взгляды в мою сторону. Он делал вид, что слушает Морозова, но его глаза предательски возвращались к моим плечам, к линии моего декольте. Я чувствовала себя экспонатом на витрине восточного базара. Мои пальцы сжимали вилку так, что побелели костяшки.
Даниил тоже это заметил. Я видела краем глаза, как напряглась его челюсть — острые скулы стали еще резче, а на виске, словно в такт тяжелому сердцебиению, забилась голубая жилка. Пальцы его, сжимавшие бокал с ледяной водой, побелели до синевы. Он говорил о марже, но в его взгляде, устремленном на шейха, была сталь.
Шейх подался вперед, игнорируя Даниила, обращаясь прямо ко мне.
— Мисс Ветрова, — промурлыкал он, улыбаясь, — я приглашаю вас продолжить этот вечер в моем поместье. У меня есть сад, который по праву считается одним из красивейших в Эмиратах. Я устрою для вас индивидуальную экскурсию, пока ваш босс будет обсуждать свои скучные нефтяные дела.
В воздухе повисла пауза. Я открыла рот, чтобы ответить, но не успела.
— Боюсь, это невозможно, — внезапно произнес Даниил. Его голос был ледяным, острым, как лезвие. Он откинулся на спинку стула и медленно, нарочито неторопливо, положил свою руку на спинку моего стула. Собственническим жестом, защитным, почти хищным. — Моя невеста не посещает частные поместья без меня.
Тишина повисла над столом. Музыка оркестра, казалось, отдалилась. Я поперхнулась воздухом и уставилась на Даниила — на его жесткий, непроницаемый профиль. Невеста? Что он несет?!
Шейх приподнял густую бровь, и его взгляд стал острее, пронзительнее.
— Твоя невеста? Даниил, друг мой, ты никогда не упоминал, что связан узами брака... или помолвки.
— Мы не афишируем это, — плавно перебил его Даниил. Он повернул голову ко мне. В его серых глазах горел железный приказ: подыграй. — Дорогая, — произнес он, глядя мне прямо в глаза, — ты же знаешь, я не люблю, когда посторонние мужчины слишком пристально тебя разглядывают.
«Дорогая». Он назвал меня «дорогая». Тем же тоном, каким вчера говорил «Ветрова, ты опять опоздала». Но взгляд шейха, буравивший меня, требовал немедленной реакции. Если я сейчас замешкаюсь, если выдам себя, — это будет провалом.
Сердце бешено забилось где-то в горле. Я не могла подставить Даниила. Контракт. Мама. Деньги.
Я заставила себя улыбнуться и, сама не веря в свою дерзость, медленно положила свою ладонь ему на плечо. Сквозь ткань дорогого пиджака я почувствовала, как его мышцы мгновенно закаменели, как они напряглись под моим прикосновением. Я чувствовала жар его тела, который просачивался даже сквозь одежду.
— Да, Халид, спасибо за приглашение, — проворковала я самым светским, томным тоном, на который только была способна. — Но мы с Даниилом не расстаемся даже на минуту.
Шейх учтиво, с легким разочарованием, склонил голову. Переговоры возобновились, и шейх уступил по цене, которая была для «Морозов Индастриз» почти грабительски выгодной. Наша маленькая ложь стоила ему миллионов.
Моя ладонь всё еще лежала на плече Даниила. Он не сбросил её. Но я чувствовала, как его рука, лежавшая на спинке стула, медленно опустилась и накрыла мои холодные пальцы. Его прикосновение было обжигающе горячим, сухим, и я слышала, как гулко, тяжело бьется его сердце — или мне это только казалось в тишине?
— Подпишем контракт, — произнес шейх Халид через полчаса. Он поставил размашистую подпись на бумагах, закрепил печатью и поднял бокал с соком. — И позвольте поздравить вас с помолвкой, — сказал он. — Желаю вам столько же детей, сколько звезд в нашей пустыне.
Я почувствовала, как краска заливает щеки. Даниил выдавил из себя скупую, жесткую улыбку. Когда партнеры, наконец, удалились, оставив нас вдвоем в опустевшем ресторане, в котором теперь звучала только спокойная, равнодушная музыка, всё изменилось в одно мгновение.
Даниил резко убрал свою руку и, словно я была прокаженной, стряхнул мою ладонь с плеча.
— Свободна, — процедил он, вставая и нервно поправляя пиджак, одергивая его. — Спектакль окончен.
Я опешила от этой внезапной, ледяной перемены. От ослепительного света в глазах шейха до этого смертельного холода в его взгляде.
— Спектакль? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает обида. — Вы сами это затеяли! Я просто подыграла вам, чтобы спасти сделку...
— Слишком убедительно подыграла, — оборвал он, даже не глядя на меня. Он смотрел куда-то в окно, на огни вечернего Дубая. — Твои прикосновения были... липкими. В следующий раз достаточно просто молчать и смотреть в тарелку. Ясно?
«Липкими». Это слово ударило меня наотмашь, как пощечина. Я вскочила со стула, и стул с грохотом отъехал, ударившись о мраморную колонну. Ярость, которая копилась во мне все эти дни — чашка кофе, разорванное резюме, кличка «Фиалка», ночь на жестком диване, — прорвалась наружу.
— Знаете что, Даниил Андреевич? — мой голос звенел от гнева. — Вы бездушный робот! Вы прячетесь за своими деньгами и ледяным тоном, потому что внутри вы — пустой! Вы не умеете ни любить, ни чувствовать! Вы — машина, которая только и умеет, что уничтожать всё вокруг!
Он медленно повернулся ко мне. Его глаза сверкнули такой яростной сталью, что я невольно отступила на шаг, вжавшись в спинку стула.
— Закрой рот, Ветрова, — произнес он. Его голос был тихим, но в этом шепоте слышалось больше угрозы, чем в любом крике. — Ты ничего обо мне не знаешь. Ни-че-го.
— А вы не даете шанса узнать! — выпалила я, чувствуя, как по щекам текут слезы ярости. — Потому что боитесь! Боитесь, что кто-то увидит — под маской Дьявола скрывается просто сломанный человек! Вы просто трус, Морозов! Вы...
— Я сказал — закрой рот!
Он в два шага пересек пространство между нами и схватил меня за локоть. Его хватка была железной, он практически потащил меня к выходу, лавируя между столиками. Я не сопротивлялась — я всё еще дрожала от адреналина, выплеснутого в этой вспышке гнева.
У дверей нас встретил личный водитель-араб в черной форменной рубашке. Он обеспокоенно глядел на небо, которое за несколько последних минут неуловимо изменило цвет — с нежного бирюзового на тяжелый, свинцово-оранжевый.
— Господин Морозов, — сообщил он на ломаном английском, его голос дрожал. — Хабуб. Песчаная буря. Она надвигается очень быстро. Дорогу до отеля перекроют через десять минут. Надо спешить.
— Тогда жми на газ, — бросил Даниил, практически запихивая меня на заднее сиденье черного внедорожника.
Мы не успели. Мы выехали на шоссе, когда буря налетела, словно гнев самого Аллаха, — внезапно, безжалостно.
Глава 8. Сквозь песок и лед
Небо изменилось за считанные секунды. Солнце, еще минуту назад яркое, просто исчезло, будто его стерли ластиком. Мир за окнами джипа превратился в единую ревущую стену — оранжево-коричневую, плотную, вязкую. Стекло мгновенно залепило песком, и видимость упала до нуля. Мы двигались на ощупь, в кромешной тьме, где единственным ориентиром был рев ветра и хруст песка, бьющего по кузову.
Машина кашлянула. Двигатель чихнул, вздрогнул, потом закашлялся еще раз — и, жалобно вздохнув в последний раз, заглох. В салоне повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и шорохом песка, осыпающего металл.
Водитель резко выругался по-арабски, яростно ударив ладонями по рулю. Он схватил рацию, нажал кнопку вызова, но из динамика доносилось только шипение. На его лице отразился страх, когда он повернулся к нам.
— Связи нет, господин, — сказал он, сглатывая. — Буря блокирует весь сигнал. Мы застряли. Намертво.
Я перевела взгляд на Даниила. В салоне было душно, и по мере того как кондиционер отключался, жар начинал нарастать. В глазах Даниила впервые за всё время нашего знакомства не было ни льда, ни ярости, ни привычной колкой насмешки. Там была... растерянность. И боль. Глухая, затаенная боль. Я видела, как он судорожно держится за свою правую руку, и заметила, что под тканью пиджака на белой рубашке медленно, но верно проступает темное, влажное пятно.
— У вас рука, — начала я, указывая взглядом на пятно. — Она кровоточит. Швы разошлись...
— Заткнись, — прохрипел он, но голос его был не тот — слабый, надтреснутый. На его лбу выступили крупные капли испарины, которые скатывались по вискам. Его дыхание стало тяжелым, он привалился плечом к дверце, словно удерживать собственный вес было слишком трудно.
Водитель, пробормотав что-то про помощь, натянул куфию на лицо, до самого носа, и выскочил из машины в ревущую песчаную стену, растворившись в ней за секунду. Он хотел пройти несколько метров, туда, где, как ему казалось, мог быть сигнал. Дверца захлопнулась, и мы остались вдвоем.
Время в машине потекло как густой, вязкий мед. Час. Два. Три. Водитель не возвращался. Песок шуршал о стекла, как тысячи крошечных, злых коготков, царапающих поверхность. Воздух в салоне становился тяжелым, влажным, с запахом пота, старой кожи и металла.
— Воды... — прошептал Даниил запекшимися, потрескавшимися губами. Его голова откинулась на подголовник, глаза были полузакрыты.
Я наклонилась, пошарила рукой под сиденьем и нащупала пластиковую бутылку минералки. Одна. Одна на двоих. Я открутила крышку и, придерживая его за затылок, поднесла бутылку к его губам. Он сделал несколько жадных глотков, вода потекла по подбородку, и он с силой оттолкнул мою руку.
— Пей сама, — прохрипел он, отворачиваясь. — Не хватало еще, чтобы ты тут в обморок грохнулась.
Я сделала крошечный глоток, просто чтобы смочить пересохшее горло, и закрутила бутылку. Его дыхание становилось все тяжелее, он расстегнул ворот рубашки, обнажая шею, и я увидела, что эластичная повязка на руке пропиталась кровью. Ему было плохо. Очень плохо.
— Что с вашей рукой? — спросила я тихо, глядя на него в полумраке. — Это старая травма?
Он долго молчал, глядя в песчаную, оранжевую мглу за окном. Ветер завывал, и стекла дрожали. Потом он заговорил. Его голос был глухим, хриплым и надломленным, таким, каким я его еще никогда не слышала.
— Авария, — произнес он, не глядя на меня. — Шесть лет назад. Мы с родителями возвращались из загородного дома. Дождь. Мокрая трасса. Лось выскочил на дорогу... Отец резко крутанул руль, чтобы не врезаться в него. Машина ушла в кювет и перевернулась. Трижды.
Он замолчал. Я замерла, боясь даже вздохнуть, боясь спугнуть момент откровения.
— Меня вытащили из покореженной машины, — продолжил он с огромным трудом. — С множественными переломами. Рука была раздроблена в трех местах. Врачи сказали — инвалидность, больше никогда не смогу держать даже ручку. Я провел год на обезболивающих, поднимал мышцы, через боль разрабатывал суставы. Прошел семь операций, семь, чтобы просто вернуть подвижность... Но родители...
Его голос прервался. Он не плакал. Даниил Морозов не умел плакать. Но его слова были пропитаны такой невыносимой, глухой болью, что мне стало трудно дышать. Я чувствовала каждый звук, каждую паузу.
— Отец умер на месте, — выдохнул он, и слова упали в тишину как камни. — Мать — в реанимации через сутки. Мне было двадцать три. Я остался один. С компанией. С долгами отца, которые никто не хотел отдавать, и с рукой, которая не работала. Меня хотели сожрать, Ветрова. Совет директоров, партнеры, так называемые друзья... Все хотели урвать мой кусок. И тогда я понял: миром правит страх. Если ты не можешь быть любимым — будь тем, кого боятся.
Он замолчал. В салоне воцарилась тишина, только песок продолжал шуршать о металл корпуса. Я смотрела на его измученное, бледное лицо, на взмокшие темные волосы, прилипшие ко лбу, на кровь, сочащуюся сквозь повязку, и видела не Дьявола. Не жестокого босса, не ледяного манипулятора. Я видела выжившего мальчика. Мальчика, который потерял всё и построил вокруг себя крепость изо льда, потому что иначе не умел.
Моя рука сама потянулась к его ладони. Инстинктивно, без разрешения. Без спроса. Без страха. Я накрыла его длинные, холодные пальцы своей ладонью и сжала их. Его рука была ледяной, несмотря на духоту в салоне, и дрожала.
— Мне очень жаль, Даниил, — прошептала я. — Мне правда очень жаль.
Он дернулся, словно от удара током. Попытался вырвать свою ладонь, но я держала крепко, вложив в это усилие всю свою решимость. Его глаза встретились с моими — в них бушевала целая вселенная чувств. Недоверие, боль, страх, гнев — и что-то еще, чему я не знала названия.
— Не смей меня жалеть, — прошептал он, но его пальцы всё еще были в моей руке. — Я не нуждаюсь в твоей жалости.
— Это не жалость, — ответила я тихо, чувствуя, как он медленно, едва заметно перестает сопротивляться. — Это человечность. Просто человечность, Даниил.
Он ничего не ответил. Но его пальцы дрогнули, а потом сжались вокруг моих в ответном движении. И мы сидели так — посреди ревущей, оранжевой песчаной бури, затерянные в пустыне, держась за руки. Мы смотрели, как за окнами постепенно начинает бледнеть мгла, как сквозь плотную завесу песка пробиваются первые проблески вечернего заката, окрашивая небо в багровый и золотой.
Где-то там, снаружи, выл ветер, швыряя песок в стекло, а в машине, в тесноте кожаных сидений, ледяная крепость Даниила Морозова дала свою первую, едва заметную трещину.
И я, простая девчонка с окраины Москвы, кажется, провалилась в эту трещину, даже не заметив этого.
Глава 9. Песок и кровь
Тишина, наступившая после бури, была неестественной, звенящей. Она давила на уши, заставляя слышать собственное сердцебиение. Песок за окнами джипа лежал ровными, бархатистыми волнами, переливаясь перламутром в свете первых лучей солнца, пробивавшихся сквозь мутное небо.
— Хабуб утих, — произнес водитель, его голос был хриплым и надтреснутым. Он смотрел на небо, и в его глазах читалась усталая благодарность. — Сейчас придет помощь. Я слышу сирены.
Действительно, где-то вдалеке, за песком, раздавался нарастающий вой сирен. Я смотрела на Даниила. Он сидел, привалившись к дверце, его лицо было мертвенно-бледным, под глазами залегли глубокие, черные тени. Правая рука, перевязанная бинтом, висела безжизненной плетью, и я видела, как под тканью проступает влажное, алое пятно. Он дышал — прерывисто, неровно — но глаза были закрыты. Он терял сознание.
Помощь пришла так же внезапно, как и буря. Два черных внедорожника с мигалками, выкрашенные в цвета полиции и скорой помощи, с визгом затормозили рядом с нами. Из них выскочили люди в униформе — спасатели, врачи, военные. Они бежали к нашей машине, поднимая облачка песка, перекрикиваясь на арабском и английском.
Я не помню, как меня вытащили из машины. Помню только, как чьи-то сильные, грубые руки ухватили меня за плечи, как меня оттащили в сторону, в безопасное место. Кто-то кричал: «Проверьте пульс! Дайте ей воды!» Я слышала это как сквозь вату.
Но я видела другое. Я видела, как двое спасателей с трудом вытаскивают Даниила из внедорожника. Он был без сознания, его голова безвольно моталась из стороны в сторону. Я видела, как его правую руку, перепачканную кровью и песком, несут на носилках, как его лицо искажено гримасой боли даже в бессознательном состоянии.
Они уже несли его к машине скорой, когда я рванулась вперед, вырываясь из рук удерживавшего меня спасателя.
— Я с ним! — закричала я, чувствуя, как песок скрипит на зубах. — Я его невеста! Я должна быть рядом!